patience.

      Ло выглядит еще красивее, когда дерется. Джон раздевает его взглядом, скучая в более отдаленном месте, пока ждет окончания очередного незапланированного сражения с зараженными. Закрывает глаза, представляет, как под слоями одежды и маломальской брони перекатываются мышцы, как напрягаются с виду тонкие, но сильные руки, когда мироходец замахивается тяжелым мечом. Как тяжело вздымается его грудь, когда клинки почти неуловимо карают леших.       Пару карасов назад пропало их безопасное место. Их дом, их накопления, их база. Джону лишь немного совестно, но больше оттого, что замок напоминал о многих моментах. В те времена, когда небо не посветлело, когда были лишь сплошные сумерки, в спальне Харриса Ло находил свое успокоение. Они это не обсуждали, но изменения в их взаимоотношениях были настолько заметны, что даже Невер щурил глаза, когда видел близнецов вместе.       Они уединялись два раза, но далеко это не зашло. Зато в привычку вошло целоваться. Иногда спонтанно и коротко, иногда в щеку или лоб как поддержка, а иногда — голодно, дико, так, что отстранялись только из-за боли в губах и жара внизу живота.       Ло не хотел доводить дело до конца, поэтому Джон сильно негодует. Лишь петтинг? Им по шестнадцать лет?       Единственный аргумент против полноценного соития — слишком сильное эхо в сонном измерении и слишком много обитателей, которые могут услышать их. К несчастью Джона, в их числе были еще и дети, поэтому даже взаимная дрочка и недолгая прелюдия проходила с трудом из-за взволнованного и неприятно тихого Ло. Его хотелось слышать, хотелось целовать в процессе, но тот лишь зажимал рот рукой и плотно смыкал губы. Выглядело мило, в чем-то даже невинно. Сдавленные стоны, влажные ресницы и румянец на слегка веснушчатых щеках.       А Джону хотелось намного больше, чем было. Потому что великолепие чужого тела так и не было раскрыто — они всегда в одежде. А ученый знает, что в плане телосложения они разные. Он, например, более угловатый, а Ло — плавный. Немного даже покатый, но если это сказать вслух — прилетит копьем Отца. Поэтому Джон узнает его через одежду, пока так нагло лапает. Даже его мышцы не сильно выделяются, лишь красят и так идеальное тело, наверняка укрытое шрамами или даже небольшими гематомами от недавних сражений.       У него наверняка веснушки на плечах, может даже на шее, а то и ниже. Ло поцелован солнцем, но лишь немного — нужно вглядываться, чтобы заметить маленькие пятнышки на щеках и носу. И Харрис вглядывается с удовольствием.       В сонном измерении было много плюсов. Ло, например, любил сидеть у путеводного скинта, когда остальные обитатели уходили спать. Тогда можно было нагло завалиться головой на чужие колени и почувствовать в своих волосах теплую ладонь. И лежать так, пока не услышишь детский хохот, заменяющий будильник. Лежать, рассматривая чужое лицо, играя в гляделки с двойником, лежать и чувствовать себя спокойно. В такие моменты Джон всегда замечал, что небо светлеет. Лишь немного, но светлеет.       В сонном измерении можно было сидеть в кабинете, а потом слышать приглушенные шаги за спиной. Почувствовать руки на плечах и шепот на ухо, откинуться на спинку и болтать о мыслях и идеях, пока во рту не пересохнет. Украдкой, конечно, посматривать на бедра мироходца, который нагло усаживался на стол, и чувствовать неприятную пустоту на коленях.       В сонном измерении произошло слишком много. Там Джон понял, что слияние работает не при любом физическом контакте, что Ло отличается от него совершенно мелкими и милыми деталями, что он великолепен в своей упертости, спокойствии, редких возмущениях, легкой улыбке и непонимающих взглядах во время заумного монолога ученого.       В сонном измерении Харрис вспомнил любовь к сестре, как к единственному близкому и дорогому человеку, а потом с комом в горле осознал, что к Ло тоже есть чувства. И они никак не связаны с семьей.       Но сейчас сна больше нет. Есть скитание по миру, загадки и долгий пеший поход к телу матери. А еще Ло, которому хочется поправить чуть влажную челку. — Ты закончил? — Джон закатывает глаза так, будто ему не доставляет удовольствие наблюдать за двойником. — Можем идти, — неуверенный кивок и отдающий грустью взгляд заставляет ученого нахмуриться, наклонив голову. — Что не так? — Все в порядке. — Что-то не так. — Все так. — Эй, — Джон скрещивает руки на груди, недовольно выдыхая и усаживаясь на землю, — я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь. Я в угадайку играть не собираюсь.       Ло поджимает губы, отряхивает одежду и с явным замешательством садится рядом, упираясь спиной о толстый ствол дерева. Он вглядывается в темную пучину неба, пытаясь сформулировать мысль. Джон снимает очки и кладет их себе на колени, рассматривая лицо мироходца. — Я все думаю, что необязательно использовать порошок, — он недолго молчит, перебирая пальцами, — пытаюсь… ну, наверное, развоплотить их, как Невера. Может и необязательно просить Беренгария постоянно делать заготовки, особенно сейчас, когда он в лагере выживших. Может, раз я могу делиться с тобой силой, то я могу переносить ее и в зараженных.       Они молчали с десяток капель, столкнувшись взглядами. Джон часто использует этот ненавистный Ло взгляд, который просто невозможно как-то понять. — Это, знаешь, быстрее что ли. Не придется тратить время на изготовление порошка, просто передам силу и дело закончено. Понимаешь? — Не-а.       Мироходец глубоко вздыхает, потупив взгляд, а потом чувствует, как его за рукав грубо дергают в сторону. Он не успевает понять, что происходит, как его слегка приобнимают, а голова уже лежит на чужом плече. Ло поднимает взгляд, но Джон, как обычно он это делает, отворачивается.       Ученый не умеет показывать чувства. Если делает это, то крайне неловко, может неумело. Если опускается до нежности — сильно мнется, даже смущается, но скажи ему об этом — с неба эффектно упадет копье Отца. Поэтому с каждым неуверенным жестом, который Ло посчитал бы милым, Джон отворачивается. И непонятно, как он реагирует на свои же поступки. Зато когда заботу проявляет Ло — на лице ученого все видно. А если точнее, видно ужасное замешательство и непонимание. А поблагодарит он только когда отвернется.       Ло прикрывает глаза и немного расслабляется, чувствуя прикосновения. — Почему нет? — Потому что ты идиот, — Джон смотрит на расслабленное лицо пристально, сталкиваясь взглядами с двойником, — или самоубийца. Если ты так каждого развоплощать будешь, то угаснешь. Ты даже после наручей еле на ногах держишься.       Мироходец поджимает губы. Он знает, что это бесполезно, но ведь это может сработать.       Он молчит. Достаточно долго. То ли упивается отдыхом после, говоря на их языке, двух дней ходьбы, то ли близостью с близнецом, то ли просто думает. Несмотря на оскорбление, которое он уже даже не воспринимал всерьез, Джон снова показывает заботу. И опять неловко.       Ло улыбается и поднимает голову, мазнув губами по чужой щеке. — Эй, — Харрис хмурится, утирая щеку рукой, — не слюнявь меня. Мне не нравится.       После саркастичного взгляда и выгнутой дугой брови, ученый закатывает глаза, убирает голубые очки на кучерявую макушку и тянется вниз, чтобы прижаться своими губами к чужим. Сжимает пальцы, вдавливая их в талию Ло сильнее, сталкивается языками, смотрит, как подрагивают ресницы на закрытых глазах мироходца. И как же, черт возьми хочется больше, чем просто медленные движения губ, еле ощутимые укусы и почти неслышные вздохи. Больше, чтобы горели уши и щеки, чтобы дыхание сбивалось, а мозги плавились. Чтобы Ло, такой податливый на ласку, снова дал прикоснуться к себе так интимно и страстно, но позволил зайти дальше.       Они синхронно отстраняются, и Харрис склоняет голову в немом вопросе, когда слышит тихий смех. Он как будто понимает, о чем думает его другая версия. О том, что Джон так неумело и, как сказал бы Ло, мило выражает привязанность, как противоречат его действия словам. И, конечно же, как он рад тому, что они наедине, а не в сонном измерении. — Просто молчи, — ученый щурится, а двойник улыбается так глупо и так широко, разворачиваясь к нему всем телом.       Каждым своим действием Ло провоцирует. Хочется зажать его где угодно и целовать до исступления, пока по уголку его рта не будет скатываться тонкая полоска слюны, пока он не забудет, что можно дышать. Его хочется целовать, чтобы заткнуть, успокоить, убедить или, что бывает редко, извиниться. Он помнит, как в том избитом временем и монстрами подвале замка они скрылись в тени, в самом отдаленном уголке, пока со всех сторон слышалось то тихое сопение, то похрапывания. Ло упирался, отталкивал его, а после сдался, давая чужой холодной руке выправить рубаху из штанов, пройтись по ребрам и подняться выше. И это его способ извиниться.       Что бы Джон ни делал — ему позволят, потому что, пусть виной слияние, они буквально чувствуют друг друга. А иногда удается расслышать отрывки из чужих мыслей. Это убеждает в том, что Ло, такой сильный, упрямый и независимый, всегда растает под напором ученого.       Ло кладет руку на затылок Харриса, оставляет короткий целомудренный поцелуй в скулу, а после недолгого зрительного контакта вжимается губами в чужие, кусаясь так строптиво. Джон перехватывает его удобнее и приподнимает, усаживая на свои колени, из-за чего ловит на себе сначала удивленный взгляд, а после — удовлетворенный. Ло ластится ближе, выгибается, когда вечно холодные руки ловко забираются под одежду, а пальцы пересчитывают позвонки, надавливая на покрывшуюся мурашками кожу. — Знаешь, — ученый отстраняется на миллиметры, искрящимися глазами замечая еле видный румянец, — в разрушении твоего сна тоже есть плюсы. — Например? — с его стороны слышится тихий вздох, когда губы касаются места под подбородком. — У тебя больше нет аргументов, чтобы мне сопротивляться.       Словно в доказательство своих слов, Джон опускает руки на чужие бедра, сжимает и двигает ближе к себе, притираясь своим возбуждением. Ло раскрывает рот в немом стоне и кладет руки на плечи Харриса, приспуская его халат. — Тут полная антисанитария. — Мне так поебать, принцесса, — ученый вскидывает свои бедра, имитируя толчок.       Он затягивает Ло в поцелуй, а сам пытается скрыть редкую дрожь рук от нетерпения. Иррациональное желание получить двойника себе появилось еще так давно, но с началом их совместного путешествия в Архее только возрастало в геометрической прогрессии. И сейчас, в темном лесу, он дорвался. И он не остановится… — Джон!       Ло отталкивает Харриса и вместе с ним падает на землю, а через полкапли уже вскакивает на ноги и тянется к оружию. Последний ошалело моргает и тянется за упавшими на землю очками. Прекрасно.       Ученый поднимается, поправляет свой халат и недовольно вздыхает, наблюдая за тем, как его потенциальный любовник вовсю сражается с лешими. Просто великолепно. — Джон, пойдем отсюда, они выходят из леса!

***

      После разговора с матерью и развоплощения Сайриссы они вернулись в лагерь, ожидая следующего хода Лукия. Стоит ли говорить, что Ло с виноватой улыбкой смотрел на лицо Джона, постоянно выражающее что-то между недовольством и злобой? Тот молчал всю дорогу до нужного места и даже после. Мог только хмуриться и изредка поглядывать на двойника, часто прерывающегося на битвы. О, боги, как же он ненавидит Архей.       И сейчас, в самой отдаленной от остальных палатке, Харрис неподвижно смотрит на белую материю. Он впервые за несколько карасов расслабляется, давая отдых затекшим мышцам. Прикрывает глаза и думает о том, что их ждут тяжелые битвы и скорый конец этой заварушки с Отцом, Матерью, Сыном и остальными членами бешеной семейки, но слишком много вещей так и остались загадкой. У него попросту не складывается пазл. — Еще не спишь? — Джон еле заметно вздрагивает и смотрит на Ло, удобно разлегшегося рядом с ним, — ты так задумался, что даже не услышал меня.       Ученый переворачивается на бок, подкладывая под щеку руку, и смотрит с небольшим прищуром. Они молчат некоторое время, но Первый прерывает тишину тем, что приближается и коротко целует в губы. — Дразнишь, красотка, — Джон ведет пальцами по спине лежащего на животе двойника, только сейчас подмечая, что тот избавился от надоевшей брони.       Ло улыбается чуть шире, толкает Харриса в плечо и меняет их позу, усаживаясь верхом на него. — Ты, вроде, был недоволен тем, что нас прервали. — Да ну, заметил? — хмурится, но укладывает руки на полюбившиеся бедра и чуть сжимает. — Ты выглядел таким недовольным. И я не могу сказать, что мне было все равно на то, что мы не закончили дело, — он смеется, поглаживая ученого по щекам и опускается, упираясь руками в тонкое полотно палатки. — Хитрец.       Джон приподнимается, давая их губам соприкоснуться уже развязнее, так, как они любят. Мокро и с возбуждающей болью. Если Ло кусается в меру, то Харрису слишком нравится, как после их поцелуев двойник часто проводит языком по мелким ранкам на тонкой коже губ.       Ло сам расстегивает свою рубашку, просунув руку между их тел, пока Джон тянется к чужим штанам. Верх так и остался висеть на локтях мироходца, оголяя торс и лопатки. Ученый, наконец-то увидевший те шрамы, о которых грезит долгое время и оценивший их по достоинству, припадает губами и языком к следам, которые считает ужасно сексуальными. Грубая кожа заживших ран резко контрастирует с мягкостью всего тела, которую Харрис ощущает, проникая ладонями под белье двойника. Он сжимает пальцы, оставляя следы на крепкой, округлой заднице, и слегка оттягивает, вызывая сдавленный стон сверху. Ло приподнимается, помогая снять с себя низ и остается почти полностью голым перед ученым.              Сейчас как-то забылось, что они в людном лагере, что палатку нельзя полностью закрыть или, как минимум, шумоизолировать. Джон вообще считает, что если бы прибежал кто-то из жителей и сказал, к примеру, что Сайрисса сошла с ума после заражения и начала убивать каждого ее окружающего, он бы вряд ли остановился.       Перед ним ведь Ло. Покрасневший, с неуверенностью и желанием в глазах, в рубашке, повисшей на локтях. И такой, черт возьми, возбужденный и сексуальный. Тот, кому Джон доверил бы свою жизнь, тот, кто каждый раз поражает своей заботой и поддержкой. Харрис не привык получать искреннюю похвалу, настоящую помощь и нужную поддержку, и он всегда теряется, когда Ло смотрит на него с теплотой или переживанием в глазах, с этими неподдельными чувствами.       Можно считать себя слабаком, ведь так легко поддаться этому невозможному мироходцу. Слишком просто сдаться перед этим божественным телом и невероятными глазами. Такой похожий, а присмотреться — совершенно другой.       Он слегка склоняет голову, двигает бедрами, когда Джон долго и откровенно пялится, бездействуя. Ло выгибает спину, склоняется над опомнившимся двойником, когда чувствует, как трутся возле сжатого прохода быстро смоченные в слюне пальцы. Харрис обхватывает близнеца рукой и быстрым движением переворачивает их, в этот же момент вставляя первый палец до конца. Ло зажимает рукой рот, не дав стону вырваться, и его глаза закатываются, когда Джон задевает простату. Через десяток капель Первый чувствует уже второй палец в себе и лишь немного хмурится от непривычных чувств и легкого, почти неощутимого для него жжения.       Растяжка проходит с мокрыми поцелуями, рвано и грубо. Ло стонет в чужие губы, тянет за волосы Харриса, получая в ответ нарочито недовольные взгляды, неспособные скрыть его возбуждение.       Ло упускает момент, когда в нем оказывается член, но чувствует, как из него толчком выбивают весь воздух, а глаза закатываются. Кажется, он неприлично вскрикнул, потому что Джон грубым движением зажимает ему рот, сдавливая большими пальцами место под скулами. Ло почти скулит на втором коротком движении и выгибает спину до хруста, цепляясь за одежду партнера. — Норма, красотка? — ученый целует его в веко и слегка ослабляет хватку, слушая согласное мычание мироходца и его быстрые кивки головой.       Они теряются в моменте. Джон, кажется, впервые чувствует такое удовлетворение от получения желаемого. Ло не сравним ни с одним из его величайших изобретений, Ло — его личное достижение, его высшая награда за все. Этот человек, обхватывающий его шею руками, двигающий бедрами навстречу и почти роняющий слезы от наслаждения, впервые смог подарить гению пустоту в голове. Харрис чувствует себя полнейшим идиотом, когда речь заходит о двойнике, потому что в мыслях крутятся только комплименты и бесконечные обожания, потому что когда Ло подходит к нему ближе, чем на пять метров, Джон не может более думать о расчетах и планах.       Ученый перехватывает руку близнеца и вдавливает в тонкое покрывало, заменяющее матрас, переплетая их пальцы в замок в умилительном жесте. Толкается грубо, рвано, уже не контролируя ни темп, ни себя, ни свои действия. С каждым движением он задевает набухшую чувствительную простату, заставляя Ло метаться и стонать, выгибать брови домиком и почти полностью закатывать глаза. И это самое развратное, что Джон вообще когда-либо видел.       Харрис садится на твердую поверхность, расстегнув мешающую рубашку на пару пуговиц. Он подхватывает Ло под поясницу, приподнимая и усаживает раскрасневшегося мироходца на свои колени, пока он сразу тянется за новым поцелуем, тихо постанывая. Так член входит чуть глубже, а с новым толчком головка все жестче упирается в простату.       Ло немного меняет позу из-за обмякших ног: ставит руки за спину, упираясь ими в тонкую материю, обхватывает ногами торс Джона и двигается намного легче, до упора, до пошлых шлепков и чужих сдавленных стонов, едва слышных из-за плотно стиснутых зубов. Ученый жестко впечатывает пальцы в крепкие бедра мироходца, помогая ему насаживаться на член сильнее. На покрывало тонкими струями уже стекает и естественная смазка Ло, и какое-то масло, случайно нащупанное Харрисом в спешке.       Первый задыхается от быстрых толчков, а его лицо — крайняя степень разнузданности и греховности. Джон двигается вместе с партнером , потеряв более-менее устойчивый темп в конец, как и сам Ло, который трясется, извивается и бесконтрольно скулит от новых ощущений. — Братец Ло, братец Ло!       Мироходцы каменеют, слыша детский голос, но ученый соображает быстрее — тянется за тонким одеялом, склоняется ближе и укрывает их обоих. Переглядываются, пока шуршание от травы не становится все ближе и ближе. — Братец Ло? — Опа, кого я вижу, — Джон улыбается почти как обычно, если не учитывать его покрасневшее лицо. Он в полуобороте оглядывает ребенка, хмыкает себе под нос и делает короткий толчок, который можно списать на, например, легкую судорогу, — ты не заметила, что еще время сна? — До сих пор? — До сих пор. А твой «братец Ло» себя очень плохо чувствует, — Харрис ощущает, как его запястье с болью сжимают, намекая не делать ничего аморального в присутствии ребенка, — иди спи и не мешай мне помогать ему, ага, малышка? — Прости, братец Джон!       И она убегает. Мироходцы обмениваются взглядами, синхронно выдыхают от облегчения, и Джон толкается снова. Резче и глубже. — Блять, Джон! — Ло выгибается, прижимаясь грудью к груди ученого, пробирается рукой за ворот рубашки и царапает, смиряя двойника злым взглядом, — что это только что было? Это же ребенок! Ты должен был прекратить! — Не-а, не должен был. — Ты соврал. — Не-а, не соврал, — он буквально мурчит, прижимаясь губами к чужому уху, — если я сделаю вот так, то тебе точно будет очень плохо.       Ло скулит, когда наглый ублюдок, как его обозвал в голове Первый, пережимает его член у основания, а сам толкается быстрее, хватаясь за бедро и насаживая на себя двойника уже самостоятельно. Ло обессилен, ему ужасно хочется кончить, потому что еще немного и он умрет от перевозбуждения. — Но я ведь сказал, что помогаю тебе, да, красотка?       Ло уже не стонет, когда Джон ослабляет хватку и проводит ладонью по чужому члену, надрачивая в такт быстрых и резких толчков. Он скулит, смотрит из-под слипшихся от влаги ресниц на такое же лицо двойника, выражающее только восторг партнером и наслаждение.       Ло кончает с криком, который заглушается крепкой ладонью поверх его рта, и падает на покрывало, чувствуя, как член внутри дает не удовольствие, а что-то нереальное, граничащее с болью от гиперчувствительности. Харрис выходит из распухшей дырки и изливается на подтянутый торс партнера, стоит тому пару раз провести по напряженному органу.       Они молчат, прерывая тишину лишь сбитым дыханием и непрерывными гляделками, потому что им не нужны никакие слова, чтобы понять друг друга. Джон слегка ухмыляется. Его наглое и самодовольное выражение лица совсем уж неубедительно вкупе с красными щеками и слегка мокрой челкой от испарины на лбу. — Да ну как же ты прекрасен, красотка, — он осыпает мелкими поцелуями горячее лицо Ло, слыша его приглушенный и усталый смех, — просто невозможен.       Ло тоже думает, что в разрушении сонного измерения есть свои плюсы. Если бы они были там, пришлось бы щуриться от слишком яркого света.