все эти годы...

      Тепло руки Юнги отпечаталось на его ладони. Низкий голос Юнги звучал в голове на бесконечном повторе. Кошачьи глаза Юнги все еще смотрели на него из полутьмы, пробираясь сквозь толщу застарелых воспоминаний, травм, защитных реакций. И что там было? По одну и по другую сторону? Чимин знал наверняка лишь то, что у него самого внутри все раны кровоточили, все зажившие шрамы вскрылись, и белые журавлиные крылья окрасились в красный. Боль, страх, удушающее сожаление, отчаянное желание и застрявший в горле крик. Застывшие в переносице слезы. Кажется, у Юнги все было похожим, во всяком случае, Чимину хотелось в это верить, ведь если нет и он все еще один на этой стороне, тогда… к чему это все?        Пути Господни… да, наверное, и все же как ему хотелось, чтобы все сложилось по-другому. Это неисполнимое желание душило, не давало вдохнуть, не давало выдохнуть. Чимин стоял в коридоре, прижавшись к двери так, будто прошлое вот-вот начнет в нее ломиться, чтобы напасть и растерзать его уставшее сердце в клочья. Но там снаружи лишь раздался рокот мотора и шелест шин по асфальту. Юнги уехал, и Чимин не мог понять, стало ли ему от этого легче.       Пожалуйста, дыши.       Чимин сделал глубокий медленный вдох, и все вокруг, затопленное молоком, расплылось за пеленой застывших в глазах слез. Мамин силуэт появился из тонкой полоски света вдалеке и приблизился к нему точно призрак. Тихий и встревоженный, добрый призрак утраченного счастья.        — Золотце мое, все в порядке? — прошептала она и положила мягкую руку ему на плечо.        — Нет… мама, возьми меня за руку.        Она не спросила, зачем, как не спросил Юнги, и сразу сжала его дрожащую руку. Но ее тепло все же оказалось совсем другим.       — Я слышала машину, — тихо сказала мама, словно боялась растревожить его чувства, не зная, что они уже давно превратились в ураган, сбивающий с ног, и только с божьей помощью ее сын держался на земле, не рассыпаясь на осколки. — Это был Юнги?       И вдруг что-то переломилось под грудной клеткой, Чимин испугался на мгновение этого странного звука. То был его звонкий, робкий смех.        — Он их никогда не видел! — все смеялся он, порывисто сжимая мамину руку. — Ты представляешь? Ни одного из них, а я-то думал…       — О чем ты говоришь?       Несмелая улыбка тронула мамины губы, но тут же померкла, потому что безудержный смех неизбежно превращался в истерику и слезы. Чимин задрожал, схватил себя за плечи и сполз по двери на пол, бессильный остановить эту чудовищную бурю. Она зрела в нем так долго, так долго он ее заталкивал поглубже, наивно надеясь, что им никогда не придется встретиться лицом к лицу.        Мама принесла стакан воды и две маленькие таблетки, Чимин проглотил их не задумываясь. Ему только хотелось, чтобы все внутри перестало ломаться с треском и грохотом, чтобы слезы, постыдные, прекратили литься по щекам, чтобы все это закончилось. И пока тишина медленно наступала, а он блуждал в ней, не видя пути, мама помогла ему раздеться и отвела в спальню.       Чимин не знал, насколько мало осталось силы в его теле, пока не коснулся онемевшими пальцами холодного одеяла, и упал на подушку, теряя последнее желание чего-либо. Эта пустота разрасталась, ей ничего не было нужно, ей ничего не хотелось. Пустота, заполнить которую непозволительно.        — Мам, он их не видел, — прошептал Чимин, закрывая глаза, — а он говорил мне, что Юнги они были не нужны.        — Чимин-и, я не понимаю, о чем ты говоришь…       В ее голосе звучала дрожь, но лицо в полутьме оставалось спокойным, лишь брови чуть выгнулись вверх.       — Журавли…       … ты делал их для него, зачем?       — Не знаю, просто…        Просто это было для него единственным способом сказать, что он ему важен, что он ему нужен. Чимин однажды признавался в любви другому, Чимин умел говорить эти слова вслух, в них все-таки не было ничего сверхъестественного, но именно Юнги сказать их не мог себе позволить. А потом хен отвечал на вопрос сонсеннима о том, как они понимают смысл поэзии, и эти слова так задели Чимина. Что еще, кроме слов и прикосновений, могло в полной мере передать все чувства сердца? Вот ему и не осталось ничего другого, лишь писать строки, что отдавались трепетом и болью, прятать их в бумажных птиц и отдавать ему в надежде, что он все поймет. Такой глупой была эта надежда.       — Ты ведь не расстраиваешься, малыш? Не надо тратить нервы на того, кто тебя не ценит, забудь о нем, — говорил Ёнчхоль, поглаживая его по спине, и Чимин ему верил.       Он забыл в конце концов.        А Юнги плакал, обнимая его, когда узнал, что все это целых десять лет назад было для него, что эти журавли его искали, а он не смог найти их. Плакал так, будто они были ему нужны.       Чимин открыл глаза и уставился в потолок. Не поверить такому внезапному и сильному порыву чувств он не мог, хоть и пытался представить, будто это всего лишь шутка или розыгрыш, или он все не так понял. Но этот дрожащий голос, моливший о прощении, был весьма однозначным.        А за окном вовсю светило солнце, одинокая птица обосновалась около их дома и заливалась пением. Чимин слушал ее, замерев невидящим взглядом в пустоте, и думал о том, что случилось вчера. Смысл ускользал каждый раз за мгновение до того, как он протягивал к нему руку, и увидеть картину целиком все никак не получалось.       К счастью, в этот день у него был выходной, ведь Чимин так и не смог встать с кровати, лежал весь день. Только пару раз заставил себя сползти на пол, чтобы сходить в туалет и попить воды. Лежал, качаясь на волнах дремы, иногда засыпал, и мысли кружились на поверхности сами по себе, жужжали пчелками в нем, как в улье, заполнили всю его голову, и к вечеру она сильно заболела. Даже тишина стала слишком громкой, что уж говорить о шагах в коридоре, о хлопке входной двери.       Мама заглянула в комнату и вздохнула. Чимин услышал в этом вздохе все ее сожаление о том, каким стал ее сын, и, может быть, чуточку горькой досады.       — Чимин, ты не вставал сегодня?       Он ничего не ответил, только натянул одеяло до подбородка, отворачиваясь к стене. Не было у него сил сказать хоть слово, не было сил подняться, а впрочем, он всего этого и не хотел.       Мама подошла к нему и потрогала лоб, провела по щеке. Все присматривалась к нему, и он чувствовал, как этот взгляд прожигает ему кожу.       — Если я принесу сюда, ты поешь? — тихо спросила она с надеждой.       Он хотел мотнуть головой, говоря «нет», и не смог. Закрыл глаза и спрятал лицо в подушку. Мама погладила его по плечу, поцеловала в висок и ушла. Спасибо, что ей хватало сострадания не говорить ему слишком много слов, не давить на него расспросами и просто оставить. Однажды они это уже проходили, и Чимин надеялся, что как и в прошлый раз, все закончится через пару дней само по себе.       Завтра — воскресенье, еще один выходной, и он не волновался о своем бессилии, не видел причин, пока не настал понедельник. И вторник. И среда.       Чимин так и не смог встать даже в пятницу, пока птица продолжала петь под его окном, а солнце — чертить полосы по полу и стенам его комнаты. Он пытался, искренне хотел вернуться к жизни, но застрял в том вечере пятницы, застрял во времени между словами Юнги «прости меня» и светом фар машины сонсеннима ночью 18 февраля 1993 года.       Маме пришлось звонить за него на работу и просить отгулы по болезни, и слыша ее голос, постоянно повторявший «извините», «прошу прощения», Чимин закрывался одеялом с головой и хотел исчезнуть снова. Чувство вины и стыда размазывало его по холодной простыне, превращало в жалкую лужицу, в которой от личности оставалось одно название. Мама приносила ему воду, еду, которую он пытался есть, но оставлял почти нетронутой, маме пришлось отпроситься с работы, чтобы отвезти его к психотерапевту.       Она помогла ему одеться, как пятилетнему ребенку, отвела за руку к машине, и, наверное, только держась за нее, Чимин вообще смог встать и выйти из дома. Только не знал, ради чего? Чтобы весь час приема проплакать?       Каждый вопрос, каждое слово терапевта вызывало только новый поток слез, и он так ничего и не смог ей сказать хотя бы о том, как себя чувствует. Это было ничто и слишком много одновременно, чтобы облечь в слова, а терапевт успокаивала его, говоря, что все в порядке.       — Ты можешь плакать, сколько тебе это требуется.       Сочувственно подавала ему бумажные платочки, только он не мог ей поверить, что ему это и правда можно. Можно быть таким, каким его сделали. Сломанным, испорченным, слабым, никчемным. К концу приема Чимин запутался в себе настолько, что замер в кресле, вцепившись в волосы и едва дыша, и голоса зазвучали так далеко, что перестали быть реальными. Врачу и маме пришлось заставить его выпить лекарство, только после этого стало легче — голова перестала болеть, грудь перестало сдавливать от эмоций, которым он тщетно пытался хотя бы дать название, не говоря уже о том, чтобы что-то с ними сделать.       Они разбирали его на кусочки. Расщепляли на крохотные частицы, среди которых не оставалось ничего от человека по имени Пак Чимин, кроме его болезненных воспоминаний. Он не мог остановить этот процесс, в какой-то момент стало слишком поздно, и руки не просто опустились, нет, теперь ему казалось, у него их больше нет вовсе.       Пока вечером субботы не зазвонил телефон.       Чересчур громкая трель вырвала его из цепких объятий сна, вытащила за шкирку в реальность, где за окном стемнело, а птица улетела. Он все звонил и звонил, Чимину пришлось положить на голову подушку и прижать ее, чтобы трель не разорвала его голову, как переспелый арбуз. Этот звук казался почему-то другим, не таким, как обычно. Словно требовал взять трубку, хватал Чимина за руки и тянул к себе.       Когда мама наконец-то подошла и ответила на звонок, все вдруг резко оборвалось. Время остановилось, пустота заполнилась.       — Здравствуй, да, — голос мамы звучал устало, но она вздохнула с робким облегчением. — Да, он все еще… не встает… мы были у врача, нам увеличили дозы лекарств, но я не знаю, поможет ли это…        С кем это она говорила о нем? Чимин убрал подушку и скинул одеяло, прислушиваясь, хоть и не имел привычки подслушивать чужие разговоры. Но прямо сейчас его сердце сжалось от желания узнать, чей голос слышит его мама.       — Сходить? А куда? … Я правда не знаю, но, может быть… да, было бы очень хорошо… — в ее голосе звучали слезы и благодарная улыбка. — Ты попробуй, да, сейчас я передам ему трубку.       Сердце сжалось, в горле встал такой ком, что не сглотнуть, тело окаменело. Мама тихо постучала и вошла в комнату.       — Чимин-и, это Юнги, — сказала она, — поговоришь с ним?       Он не ответил, не мог даже пошевелиться, поэтому мама аккуратно положила большую трубку телефона ему на ухо и вышла. В первое мгновение по ту сторону была лишь тишина, и мысль «он передумал» стрельнула по касательной.        — Привет, Чимин, — сказал теплый близкий голос, и Чимин схватил трубку, сильно сжав ее. — Как ты себя чувствуешь?       Губы задрожали, зашевелились, но звука с них не сорвалось, и страх, что не услышав ответа, Юнги положит трубку, превратился в огромный колючий комок в животе, будто он проглотил ежа.        — Я заходил в ваше кафе каждый день, сначала думал, у тебя просто выходные, — Юнги продолжал говорить, и его голос так успокаивал. — Суджи рассказала, что ты приболел, и потом я встретился с твоей мамой в церкви, она рассказала мне…       Вдруг послышался тоненький веселый голосочек, как пение маленькой птички, и Юнги отвлекся. Его голос зазвучал приглушенно, и, услышав, как он говорит со своей дочерью, Чимин почувствовал себя лишним, ему стало стыдно, что он невольно вторгся в чужую семейную жизнь.        — … спросишь? Точно-точно? — спрашивала Миу.        — Точно, родная, иди порисуй пока, хорошо?       Юнги чему-то тихо рассмеялся и вернулся к Чимину:       — Чимин, ты знаешь, сакура уже зацвела, я хотел предложить тебе сходить с нами в парк, посмотреть на нее. Не хочешь?       — С вами?        Спустя целую неделю молчания голос оказался едва слышным и хриплым, но Чимину вдруг стало настолько легче от того, что у него получилось заговорить, что он приподнялся и сел, прислонившись к стене.        — Да, Миу любит смотреть на цветение, мы хотим сходить завтра днем, и она очень просит меня позвать ангела с нами.        Так странно и мило было ему, что эта малышка продолжает называть его так, видеть его таким.        — Чимин?       Чимин! Пожалуйста, вернись!       — А ты? — он зажмурился и сжал руку в кулак, потому что ее затрясло.        — Я?       Я не успел сказать, как ты мне нужен!..       — Ты хочешь, чтобы я пошел с вами?       Юнги усмехнулся, и Чимин как наяву увидел эту широкую улыбку. Его любимую, такую очаровательную.        — Конечно хочу, Чимин! Я по тебе соскучился…        Чимин сжал челюсть, чтобы сдержать неровный взволнованный вздох, и, не дождавшись ответа, Юнги продолжил:       — Знаешь, все эти дни я заходил к вам и брал кофе, но каждый раз он был совсем не таким, как делал ты.       — Так дело только в кофе? — бросил Чимин, чувствуя, как еж из его живота пропадает, как стальные кольца вокруг груди слабеют и растворяются. — Тогда мне надо быстрее вернуться на работу.        Юнги засмеялся, и Чимин заулыбался этому чудному звуку. Та птица под его окном не могла с ним и сравниться.        — Боже, ну конечно нет, Чимин-и, дело только в тебе. Пожалуйста, пойдем? Завтра весь день обещают солнце и тепло.        Показалось или нет, но голос будто дрогнул на этом тихом «пожалуйста», и это прозвучало так трепетно.        — Ну ладно… пойдем.        — Я заеду за тобой часа в два, пойдет?       — Да.       — Тогда договорились, — он точно улыбался, Чимин чувствовал эту улыбку на своих губах. — И, Чимин… все будет хорошо.        Только кому из них Юнги на самом деле сказал это?        — До встречи, хен, — на выдохе произнес Чимин и положил трубку.        Вместе с воздухом из легких ушли и все силы, которые он по крупице копил все эти дни. Он снова упал на подушку и накрылся одеялом с головой, обнимая трубку телефона. В ней еще сохранился отзвук голоса Юнги и все никак не уходил. Он был рядом. Теперь он был так близко, как еще никогда раньше, и Чимин продолжал улыбаться, неосознанно считая минуты до встречи, пока его разум снова собирался в одно целое.        И потом оказалось, что дождаться следующего дня — это та еще задачка. Казалось, поздний вечер, темнота, тишина и полное бессилие сделают свое привычное дело, и он уснет тяжелым сном, как все эти дни до, но это ощущение оказалось обманом. Сон не пришел ни через час, ни через три и четыре. Настала ночь, а Чимин словно выспался на годы вперед, он встал, и тело его было невесомым. Прошелся по комнате, посмотрел в окно на ясное небо, даже разглядел пару звезд, робко мерцавших в глубокой синеве. Он словно спал все эти годы, так долго, непрерывно, и только сейчас смог по-настоящему проснуться. Сердце билось быстро, но ровно, боль отступала, дышать становилось все легче и легче.       Еще было рано куда-то собираться, мир спал, а Чимин не знал, куда деть себя, ему вдруг так сильно захотелось двигаться, идти, бежать. Бежать к Юнги и говорить ему все, что нужно было сказать еще тогда, десять лет назад, не играться с бумажными журавлями, не надеяться на чудо, будто даже не зная о них, хен разгадает все его загадки. Нет, просто прийти к нему и сказать вслух…        Чимин вышел на крытую террасу и прилег на плетеный диван, рассматривал тихую безлюдную улочку, высматривал небо сквозь зеленеющую яблоню перед домом и собирал все те слова, что давно остались в прошлом. Невысказанные, смущенные, трепетные. Слова, которые побоялся сказать, слова, время которых прошло, и надеялся, что, может быть, хотя бы часть из них все еще нужна, что Юнги все еще может принять их, услышать, ответить.       Прошлое медленно переплеталось с настоящим, только на этот раз — не вызывая боли, не заставляя сердце сжиматься в груди, трепыхаться. Голос сонсеннима в голове отзывался на каждый проблеск надежды грубым, холодным тоном, таким убедительным, что Чимин никогда не мог противиться ему, всегда верил, но сейчас, в эту тихую ночь перед встречей, бывшей однажды тусклой мечтой, а теперь становившейся реальностью, он его не слушал. Отталкивал этот голос изо всех сил, потому что на его место стремился встать другой.       Теплый, нежный, заботливый. Голос Юнги странным образом оказался рядом и никуда не ушел, он оставался с Чимином до самого утра, пока под первые проблески рассвета тот не уснул прямо там, на террасе. Ничего во сне не видел, но проснулся с таким светлым чувством, что поначалу ему даже не поверил.       Мама разбудила его, она уже собиралась в церковь на службу. Чимин отказался идти и взамен пообещал хорошо позавтракать. Мама вздыхала и улыбалась, теплее, чем солнце, что согревало мир, сияя на чистом голубом небе. Морщинки на лице разгладились, тревога ушла из ее сердца, потому что ее сын вернулся. Снова. И для счастья ей больше ничего было не нужно. Смотря, как она уходит легкими шагами, Чимин все думал о том, что солнцу не нужно многого, чтобы светить, и еще меньше нужно человеку, чтобы его видеть, чтобы греться его теплом. Всего лишь выйти. И если раньше это было невозможным, то теперь никто не держит его взаперти уже давно.       Почему-то он только теперь это понял, стоя на крыльце под теплым апрельским ветром, наблюдая, как мама машет ему из приоткрытого окна машины и уезжает. Совсем скоро сюда приедет за ним другая — машина с детским сиденьем, машина, в которой пахнет цветами и любовью, поэтому Чимин пошел готовиться, а скромная улыбка не сходила с его губ.       Это происходило на самом деле. Ни намека на фантазию, ожившую в его больном сознании, впрочем, сегодня оно даже казалось ему самому почти здоровым. Будто снова весна девяносто второго, та последняя, когда все еще было хорошо, когда он поступил в университет и впервые увидел Юнги в людном коридоре главного корпуса.       Чимин сходил в душ, смыв с себя весь этот долгий сон длиной в десять лет, уложил волосы, прихорошился, долго рассматривая себя в зеркале. А потом еще дольше стоял полуголым перед шкафом, выбирая, что надеть. Внутри все боролись друг с другом два чувства: с одной стороны, желание оставаться тенью, вызванное страхом быть замеченным хоть кем-то, ведь он слишком долго был вынужден скрываться, но, с другой стороны, старое, давно забытое стремление, наоборот, быть замеченным. Не кем-то другим, но одним единственным человеком. Вернувшись, Чимин носил обычно только черные джинсы и серые кофты, на работу — белую рубашку, но десять лет назад все было по-другому, и это было так волнительно и приятно, что рука в конце концов сама потянулась к ним, к голубым свободным джинсам, белой футболке и клетчатым рубашкам. Они ждали весны, ожидание растянулось на мучительные годы, и вот наконец солнце вышло, снег сошел и зацвела вишня.       Чимин выбрал светло-голубую флисовую, одну из его любимых раньше и ту самую, о которой однажды Юнги сказал: «Эй, классная рубашка!» Вспомнит ли он ее сегодня? Чимин улыбался, смотрясь в зеркало в коридоре, и, пожалуй, это было не так уж и важно, ведь он приехал и коротко, смущенно просигналил. Этот звук заставил вздрогнуть и поторопиться. Чимин накинул свою старую кожаную куртку, натянул кеды, заправив шнурки внутрь, и вышел на улицу, не задумавшись и на секунду, что мог передумать и остаться дома.       Не мог. Потому что Юнги позвал его в парк смотреть на цветение сакуры. Потому что девочка, звавшая его ангелом, очень просила его с ними пойти.       Чимин обошел машину, хен потянулся и открыл ему переднюю дверь, потому что сзади сидела и болтала ножками от радости его дочка.       — Ангел пришел! — воскликнула она, когда Чимин сел в машину, растерянно на нее оглянувшись. — А я взяла твою птичку с собой! Чтобы она полетала!       Она тянулась к нему, показывая оригами, подпрыгивала на детском сиденье, словно хотела из него выпрыгнуть и перелезть к ним вперед. Юнги обернулся и потянулся к ней, чтобы поправить сиденье.       — Родная, сиди смирно, — просил он со сдержанным вздохом. — Или мне попросить ангела сесть с тобой и следить, как за маленькой?       — Я не маленькая! — Миу надула губки и села прямо, сложив руки на коленях. — Я уже взрослая…       У Юнги покраснели уши, когда он повернулся обратно и завел машину, поэтому Чимин закрыл свою улыбку рукой, чтобы не смущать его еще больше, но, кажется, не помогло. Они встретились взглядами на мгновение, Чимин улыбнулся еще шире, уронив руку на колени, и отвернулся к окну, чувствуя, что хен продолжает на него смотреть. Это было приятно, но очень неловко.       — Классная рубашка, — тихо усмехнулся Юнги и наконец выехал на дорогу.       Тот же тон, что и однажды очень давно, и у Чимина зажгло лицо. Он не смотрел больше на хена, пока они ехали. Обида Миу прошла быстро, и она снова начала болтать, играясь с журавликом, все говорила о сакуре, боялась, что они опоздают на нее посмотреть, а Юнги терпеливо успокаивал ее, заверяя, что у них еще очень много времени, что розовые цветы вишни их обязательно дождутся. Ехать им было всего-то пятнадцать минут.       Как только парк замелькал впереди своим ярким розовым цветом, малышка притихла. Наклонившись вперед между передних сидений, она большими глазами смотрела на яркие деревья и почти не дышала в ожидании, когда наконец папа остановит машину и выпустит ее. Чимину хотелось оборачиваться на девочку постоянно, но кое-как он сдерживался. Такие красивые и удивленные глаза у нее были, такая милая улыбка и два высоких хвостика с заколками. Сегодня это были белые большие бабочки, и они очень подходили к воздушному розовому платьицу и красной курточке с красными сапожками.       Когда они остановились на парковке, Юнги помог ей выбраться из машины и, отвернувшись на долю секунду, едва успел поймать, потому что малышка тут же ломанулась вперед в нетерпении. Чимину оставалось лишь растерянно наблюдать за тем, как хен возится с дочкой, говорит ей что-то, а она не слышит, ведь в ее маленьком мире сейчас осталась только удивительной красоты природа, цветущая нежно-розовым.       Солнце грело очень сильно, прогноз погоды не соврал, и уже к середине прогулки по парку кожанка Чимина едва не раскалилась, так что ему даже пришлось пару раз спускать ее с плечей, чтобы не вспотеть. Миу ни жар солнца, ни прохлада ветра не волновали совсем, она бегала по дорожкам туда-обратно, убегая вперед и возвращаясь, когда папа звал ее и просил не отходить далеко, прыгала по траве, собирала успевшие опасть лепестки вишни в свои маленькие ладошки, а потом кидала их над головой, чтобы они падали на нее дождем.       — Какая она активная, — сказал Чимин негромко, все улыбаясь и не отводя от малышки взгляда.       — И не говори, как переболела, так у нее какой-то моторчик новый завелся и никак не останавливается, — Юнги усмехнулся и тут же опять отвлекся: — Миу, туда нельзя, не надо к цветам залезать!        Озорной смех прокатился по парку, когда малышка побежала по траве к очередному дереву, держа над головой журавлика. Это был тот, который Чимин свернул для нее в тот вечер. Его последняя надежда перед тем, как сломаться на целую неделю, и она летела теперь по весеннему ветру среди цветущей вишни, хранимая нежными, маленькими детскими ручками.       — Ты как, не устал? — спросил Юнги, взглянув на него намеренно коротко.       Чимин не мог не заметить, как этот внимательный кошачий взгляд разрывается между ним и дочкой, одинаково и так по-разному на них смотрит.       — Пока нет, все в порядке, — ответил он и улыбнулся.       Они шли не спеша, в отличие от Миу, порхающей то тут, то там, любовались цветением, наслаждались теплом и спокойным шуршанием чужих разговоров вокруг. Иногда их плечи случайно касались, и тогда Юнги учтиво делал шаг в сторону, чтобы потом само собой его снова притянуло обратно, словно магнитом. Чимина это волновало, но приятно, не так, как бывало с кем-то другим, кто случайно к нему прикасался. Больше не было никакого порыва отпрянуть, убежать, спрятаться. Даже наоборот, Чимину хотелось, чтобы Юнги прикасался к нему больше.       В тот вечер ему было страшно до боли просить об одном простом, казалось, прикосновении. Взять за руку — для многих порой это движение вовсе ничего не значит, а Чимину пришлось рушить стену, перебираться через огромную гору, чтобы оно случилось с ними, и наградой стало тепло, не причинившее ни капли боли.       …вернусь к тебе, хоть целый свет пришлось бы мне пройти.       Они остановились у большой, высокой сакуры, раскинувшей свои ветви над пешеходной тропой. Миу забрала Юнги у Чимина, потянула за руку и запрыгала на месте, указывая пальчиком вверх. Папа взял дочку на руки и посадил себе на плечи, чтобы она дотянулась до дерева. Маленькие ручки аккуратно сорвали две небольшие веточки с розовыми бутонами, сакура покачнулась и словно вздохнула, снисходительно позволив ребенку забрать немножко ее красоты. Юнги опустил Миу на землю, она протянула ему одну веточку, и тот привычным движением вставил ее дочери за ухо и заодно поправил заколку-бабочку на высоком хвостике.       Чимин смотрел на них и улыбался.       — Ну что, теперь пойдем? — спросил Юнги, но малышка не двинулась с места.        Она протянула ему вторую веточку.       — Ангелу тоже надо, папочка! — сказала Миу и улыбнулась так очаровательно, что Юнги не имел права отказать ее просьбе.        Он взял веточку и неловко подошел к Чимину.        — Позволишь?        Миу выжидающе наблюдала за ними, так что и Чимин отказать не смог. Он кивнул и чуть наклонился, а Юнги аккуратно заправил веточку ему за ухо. Они встретились взглядами и покраснели под радостные хлопки Миу в ладоши. Пальцы Юнги едва коснулись его щеки, когда он опускал руку, и сердце пропустило удар. Такая мелочь, такая банальщина, что Чимину захотелось засмеяться от собственных чувств, но он застыл на месте, и только маленькая горячая ручка Миу заставила его отмереть. Она взяла его руку, потом другой — папину и потянула их обоих вперед.       Там в конце парка было кафе, они собирались зайти туда, чтобы отдохнуть и перекусить. Теперь малышка размечталась о пирожных так сильно, что вишня ей уже была не нужна, ей не терпелось покушать сладкого, и она тянула Юнги и Чимина, заставляя их идти побыстрее. Как будто пирожные могли убежать, как могла убежать цветущая сакура. Миу так хотелось все успеть, и в этой детской погоне за временем Чимин вдруг увидел себя самого, того, кем был однажды и кого потерял.       — Прошлое, безусловно, вернуть невозможно, — говорила ему терапевт,  — но будущее — это всегда чистый лист, на котором мы можем написать все заново.       Он еще не знал, что ему написать на нем, не знал, с чего начать, но в такой приятный и светлый день хотя бы наконец-то понял, что может это сделать. И что на этом чистом листе обязательно появится имя Юнги и его чудесной дочери.       — Я хочу вот это, — говорила она, тыкая пальчиком в стекло, за которым стояли десерты. — И вот это! А еще это можно?       — Нет, родная, выбери только одно, хорошо? Иначе у тебя заболит живот, — отвечал ей Юнги с тихой улыбкой.       — А что будет ангел? — Миу обернулась и потянула к нему руку.       Чимин подошел ближе и растерянно глянул на витрину. В его мыслях не хватало места для еды, поэтому он наугад сказал:       — Может быть, миндальный маффин?       — Тогда я тоже буду маффин! — улыбнулась она и посмотрела на Юнги. — Папочка, купишь?       — Конечно, родная, — усмехнулся он и повернулся к Чимину: — Кофе или чай?       — Кофе, капучино.       Чимин отвечал на автомате, потому что Юнги на него смотрел с той же любовью, что и на свою дочь, и не сразу понял, что хен собирается все оплачивать сам.       — Не надо было, я бы сам… — сказал он, когда было уже поздно.       — Перестань, все в порядке, — махнул Юнги рукой с улыбкой, а дочке сказал: — Миу, выберите с ангелом столик.       Она кивнула, взяла Чимина за рукав и потянула за собой. Обед давно прошел, поэтому свободных мест было много, и малышка прошлась мимо столиков у окон и не сразу выбрала тот, что ей нравится больше всех. Когда она остановилась и довольно сказала: «Сюда!» Чимин посадил ее на диванчик, а сам сел напротив.       — Смотри, ангел, видно сакуру! — улыбнулась она, указав на окно.       Из-за угла соседнего дома и правда выглядывал парк, залитый розовым цветом.       — Там очень красиво, — кивнул он, — тебе понравилось?        — Да, очень! Там, где мы жили раньше, парк был больше, и в нем было озеро, но тут сакуры красивее, они большие и розовые. Ангелу тоже понравилось?       — Очень понравилось, — сказал он и улыбнулся от того, как Миу захихикала, смущенно опустив взгляд.       Вздохнула, будто набиралась смелости сказать что-то еще, но пришел Юнги с подносом напитков и сладостей, и когда поставил перед дочкой тарелочку с маффином, она тут же обо всем забыла и принялась сначала откусывать по чуть-чуть там, где были насыпаны миндальные лепестки. Внутри оказалась кремовая начинка, и когда Миу до нее добралась, едва не замурлыкала, как котенок, от того, как это было вкусно, а Юнги, попивая свой извечный американо, уже держал наготове салфетку, чтобы вытереть ей щеки.       Чимин увлекся, наблюдая за ними, слушая их разговор, и забыл, что перед ним самим стоит маффин и кофе. Ему просто было так хорошо и уютно, что на мгновение все вокруг совсем пропало, остались только отец и его дочка, похожая на него как две капли воды, их любовь и улыбки. Словно какое-то волшебство, и что удивительнее всего, он сам тихо становился его частью.       — Чимин, — тихо позвал Юнги, и Чимин тут же встрепенулся и наклонился к нему, — твой кофе, остынет ведь.        На самом деле, капучино уже остыл, но это было неважно. Чимин сделал несколько глотков и откусил половину маффина сразу. Все выпил и съел быстро, как будто его кто-то подгонял, или дело было в Юнги, обращавшим на него короткие внимательные взгляды.       — Вкусно? — спросил он, когда Чимин доел десерт и слизал с пальца крем.        — Очень, спасибо, — кивнул тот и не понял, почему у Юнги опять загорелись красным уши.        Миу тоже доела и теперь потягивала сок через трубочку, он спросил у нее то же самое, она ответила точно так же «очень», но ярче и с улыбкой. Казалось, для довольной улыбки Юнги причин больше было и не нужно.       — Я отойду, присмотри за ней, — сказал он Чимину и неловко встал из-за стола. — Родная, веди себя хорошо, ладно? Ангел за тобой присматривает.        Уходя, Юнги подмигнул ей, и Миу захихикала, прикрыв рот маленькой ручкой. Как будто они о чем-то договорились еще до прогулки, и Чимин смутился от смутного ощущения, будто эта договоренность касалась его лично.        Чтобы хоть как-то отвлечься и разбавить неловкое молчание, он спросил у Миу:       — Ты уже привыкла к новому городу? Подружилась с кем-нибудь?       — Да, девочки в садике хорошие, мы играем вместе, а еще они тоже ходят в церковь, — говорила малышка, рассматривая проезжавшие мимо по улице машины. — С ними весело, а вот мальчики плохие, Чонсон мне один раз чуть птичку не сломал, и папа сказал, чтобы я ее не брала больше с собой.        Она нахмурилась и оглянулась туда, куда он ушел.       — Тебе правда так сильно понравился мой журавлик?       — Очень понравился, — смущенно ответила Миу и глянула на Чимина исподлобья. — Они ведь особенные, да?       — Да, в каком-то смысле…       — Вот! — закивала она довольно. — Я папе так и сказала, а потом он принес домой всех остальных, которых злой дядя выкинул. Только он мне их не дал, убрал в шкаф.       — А ты… больше не видела того злого дядю?        Чимин не знал, зачем спросил об этом, но холод тронул его руки, когда Миу подняла на него свои большие погрустневшие глаза. Она отодвинулась к спинке дивана и прижалась к ней, задергала подол своего платья.       — Когда мы гуляем на улице в садике, он иногда проходит мимо, — негромко сказала она, так осторожно, будто боялась, что говорит что-то неправильное и ее за это отчитают. — Он делает поклон и машет мне рукой. Наверное, живет там рядом, да?       — Наверное, — голос вдруг оказался шепотом.       Чимин вглядывался в каждое движение Миу, вслушивался в каждый ее вздох, и ему стало страшно увидеть в ее действиях и словах намек на что-то настолько ужасное, что все его семь лет взаперти казались бы мелочью.       — Он к тебе не подходил? — Чимин с трудом смог выговорить это и сглотнул.       Все у него внутри готово было рухнуть с оглушительным грохотом, но Миу мотнула головой.       — Нет, — сказала она просто и снова потянулась к стакану и трубочке.        Она смотрела на Чимина и не понимала, почему он стал выглядеть так странно, и Юнги тоже не понял, когда вернулся. Но почувствовал, мог предположить, потому что уже успел увидеть эту бледность его лица раньше.        — Чимин, все в порядке? — спросил негромко и неосознанно протянул к нему руку.        — Да, все хорошо, — ответил Чимин и отодвинулся назад, как только что это делала Миу.        Катастрофа не случилась. Он смог выдохнуть, но что-то в глубине души ему говорило, что она просто отложена.       — Папочка, — протянула Миу расстроенно и дернула его за рукав, — почему ангелу стало грустно?       Не зная ответа, Юнги растерянно посмотрел на Чимина. Разве мог кто-то расстраивать такую красавицу? Чимин встрепенулся и широко улыбнулся ей.       — Я не грустный, принцесса, просто задумался, — сказал он и подмигнул ей, как ее папа делал.        Миу заулыбалась, кажется, ее это успокоило. Она заболтала ножками, допивая сок, а потом, когда они пошли обратно к машине, даже недолго попрыгала вокруг них, еще немного поиграв с журавликом, пока совсем не устала. Тогда Юнги пришлось посадить ее на спину, и к концу пути малышка почти уснула, пристроив голову на его широком плече.       — Кажется, она сейчас уснет, — усмехнулся Чимин, смотря на них, сам не понимая, на кого больше.       — Ну и слава богу, а то столько бегать, — вздохнул Юнги, забавно закатив глаза.        Он выглядел таким спокойным и комфортным. В какой-то момент Чимину тоже захотелось прокатиться на этой крепкой спине, обнимая за плечи, и он сбавил шаг, чуть отстранившись. Как будто этой фантазии здесь и сейчас было не место, или нигде и никогда.        — Устал? — Юнги обернулся на него почти сразу. — Почти пришли уже, сейчас домой поедем.        Ласково поправил дочку, чтобы не упала, и сделал шаг ближе, снова коснувшись плечом, а Чимин подался навстречу, и на мгновение их руки прижались друг к другу так крепко, что в памяти тут же вспыхнуло воспоминание.       Оно было смутным, не из-за сна длинной в неделю, а потому что разум в тот момент раскалывался на мелкие осколки от стольких мыслей одновременно, что у него просто не получилось запомнить каждую деталь. А хотелось, потому что обнимал Юнги удивительно нежно. Держался за него так, будто вот-вот все эти годы снова разлучат их, снова тысяча километров и десять лет встанут между ними, и они не смогут друг другу ничего сказать.        Голова закружилась, солнце припекло спину и затылок, и Чимин сжал свое запястье, на котором из последних сил держался браслет, как они, переживший долгие годы. Юнги аккуратно усадил сонную дочку в детское кресло и пристегнул. С улыбкой и тихим облегченным вздохом он обернулся и вдруг помрачнел.        — Чимин?       Близкий голос звучал снова так далеко, и за темными пятнами, застлавшими взор, Чимин не смог увидеть его встревоженных глаз. Земля под ногами дрогнула, стало так жарко, а солнце уже скрывалось за домами и деревьями, ему пора было на другую сторону Земли. Чимин хотел скинуть куртку, но только пошатнулся назад и схватил протянутую руку, чтобы не упасть.        — Возьму в следующий раз для тебя панаму, — сказал Юнги, и в посветлевшем заново мире Чимин увидел его неуверенную улыбку.       — Извини, немного голова закружилась, — усмехнулся он. — Все в порядке.        — Давай садись, тебе надо отдохнуть, долгая прогулка получилась.        Юнги открыл ему дверь и, придерживая под руку, помог сесть.        — Разве?       — Ну да, пять часов уже, — он усмехнулся и сам пристегнул его ремнем по привычке.        Чимин был не против, потому что гулять так долго оказалось тяжелее, чем он рассчитывал. Его руки совсем перестали подниматься, тело стало тяжелым, голова клонилась на грудь. И ко всему прочему Юнги вел машину так мягко и аккуратно, что Чимин почти уснул вместе с Миу.       Хотя спать не хотелось, просто лежать в тепле и уюте, закрыв глаза, в тишине и спокойствии, может быть, в ласковых объятиях. Он слушал шелест шин по асфальту, тихое дыхание рядом, щелчки поворотников, и представлял. Не образы, картинок в голове не было никаких, кроме розового цвета сакуры, но ощущение тепла рук, обнимающих за плечи, поглаживающих по спине, завораживало, укачивало, словно мать своего ребенка. И робкой улыбки словно невесомо коснулись пальцы заботливых, нежных рук, как совсем недавно, на глазах у всего мира.       Чимин вздрогнул и открыл глаза. «Показалось», — подумал он и, оглядевшись, увидел застывшую в вечернем свете родную улицу. Они приехали, а рука Юнги лежала на его руке. Всего секунду, но этого хватило.        — Приехали, — сказал хен негромко.       — А, да, — Чимин отстегнул ремень и обернулся назад, чтобы попрощаться с принцессой, но она спала на своем безопасном троне. — Спасибо за прогулку.       — Тебе понравилось? Все прошло хорошо?       С таким открытым волнением он это спросил, что Чимин усмехнулся и подал ему руку.       — Да, все было отлично, спасибо.       Юнги сжал на мгновение протянутую руку, а когда Чимин ее убрал и открыл дверь машины, казалось, потянулся за ней, не желая отпускать.       — Увидимся завтра, — Чимин махнул ему прежде, чем аккуратно захлопнуть дверь.        Хен не ответил, да это было и не нужно, взгляд говорил обо всем молча и трепетно. Чимин поймал его сквозь пыльное стекло, прежде чем ушел, а оказавшись дома, прижался спиной к двери и подумал, что это все так правильно.        Весь этот день выглядел несбыточной мечтой и самой простой человеческой реальностью одновременно. Чимин оставался в нем еще долго, на следующий день, спустя неделю и две тоже. Это было слишком хорошо, чудесно, волшебно, так по-особенному просто. Ему давно не приходилось чувствовать обычную жизнь и радоваться ей, улыбаться, всего лишь смотря на цветущую вишню. На самом деле, пару раз они с Ёнчхолем тоже ездили в парк в другом городе в такую же теплую и солнечную весну, тоже смотрели на цветение, но это было совсем не так, как с Юнги.        С Юнги было спокойно. Когда мама спросила, как прошла прогулка, Чимин ей так и сказал, не смог подобрать других слов, а потом понял, что лучше всего подходит именно это. Спокойно. Сердцу и душе было рядом с ним и его дочерью, что порхала вокруг них, точно бабочка. И в мире не было ни одной тучи, ничего плохо, пока рядом были они. Чимин хотел остаться с ними дольше, провести вместе еще хотя бы вечер, но потом оказалось, никто никуда не ушел, и он улыбался, чувствуя рядом этих внезапно появившихся здесь отца и дочку.       — Чимин-и! Я так рада тебя видеть! — воскликнула Суджи, увидев его в кафетерии в понедельник, не сдержалась и обняла, а потом оглядела и удивилась: — Да ты прямо сияешь!       — Неправда…        Он обошел ее и направился к стойке, чтобы сразу приняться за работу, которая ждала его непозволительно долго. Суджи хвостиком шла за ним и вздыхала.        — Скажи мне, прошу, все ведь хорошо? Твоя мама звонила, рассказала, что ты… приболел, и я так волновалась, это же случилось прямо после того, как он пришел тогда? Да? Что-то случилось? Все из-за него? Он что-то сказал тебе?       — Суджи, — он оставил пустой лоток из-под мороженного на столешнице, повернулся и прямо посмотрел на нее. — Один вопрос за раз, договорились? Иначе я опять заболею, потому что ты кружишь мне голову.        — Прости… — прошептала напарница и закрыла рот руками, краснея, как молодая помидорка. — Я переволновалась.       — Я пока заменю лотки, а ты подыши, пожалуйста, — усмехнулся Чимин и взял лоток, чтобы отнести в мойку.        Ему было забавно увидеть в ней вдруг что-то похожее на то, что было в нем самом. Только себя за такое он корил и ругал, потому что не мог контролировать и смущал всех вокруг, а теперь это стало милым, когда отразилось на добром лице Суджи.       Когда Чимин вернулся и стал заполнять свежий лоток ванильным мороженым, напарница успокоилась и задала свой первый вопрос, негромко и сдержанно:       — Как ты себя чувствуешь?       — Все хорошо, спасибо за заботу, — он ей улыбнулся, а она растерялась, не привыкшая к такому. — Давай следующий.        Кажется, Суджи не могла решить, что спросить вторым, а потом зашел гость и отвлек ее, так что Чимин услышал вопрос только через несколько минут.       — Наверное, мне не надо лезть не в свое дело, — сказала она, смотря только на свои руки, — но раз у тебя хорошее настроение, я бы тогда только спросила: в тот вечер, в пятницу… ничего плохого не случилось? Ты не отвечай, если не хочешь, я просто за тебя правда переживаю.       Чимин вздохнул, наблюдая за ее волнительным смущением, подумал и сказал, чувствуя, что мог бы и больше:       — Кое-что очень сильно изменилось в тот вечер, но я совсем не был к этому готов. Меня это подкосило, я не выдержал, но потом Юнги позвал меня в парк смотреть сакуру с его дочкой, и мне стало лучше.       Пока он говорил, лицо Суджи удивительно плавно и органично меняло выражение от тщательно скрываемого ужаса до радостного смущения, с которым она уже ничего не смогла сделать и позволила ему вылиться румянцем на щеках и отразиться в скромной полуулыбке.        — Надо будет сказать преподавателю «спасибо», — пробормотала Суджи себе под нос и мечтательно посмотрела на парящих журавлей на окне.        — За что?       — За то, что он спас тебя, — она бросила это как шутку и тихо посмеялась.       А Чимин задумался всерьез. Он ведь не видел в этой прогулке ничего такого и не заметил даже, как легко и просто хен вытащил его из небытия, из омута, в который он провалился без возможности выбраться самостоятельно. Лежа в постели целую неделю, едва переворачиваясь с одного бока на другой, вставая не больше трех раз за день, Чимин не думал о том, что ему нужен спаситель, но он просто пришел за ним сам.       — Да нет, это же просто… прогулка…       — Ой, Чимин-и, так я же несерьезно, — засмеялась Суджи, а потом взглянула на него, и улыбка потерялась в задумчивости. — Или серьезно?       — Я не знаю.       — А что это за стихи он тебе читал? Это было так красиво.       — Не надо, не сейчас, — забормотал Чимин и закопошился, лишь бы занять руки хоть чем-то и отвернуться, чтобы напарница не видела, как краснеет его лицо.       Оно горело, так стыдно! И он ушел на кухню, не выдержав ее любопытного взгляда. Ему уже стало казаться, будто еще одно откровенное слово — и случится что-то непоправимое, может быть, его задавит волной осуждения или непонимания, снова предчувствие какой-то катастрофы, которая в итоге так и не случилась. Когда он вернулся, Суджи на него не смотрела, ничего больше не сказала, оставила в покое, но все равно мило улыбалась и даже мурлыкала под нос одну из тех песен, что крутились по радио целыми днями.       — Именно ты, именно ты… и ничто иное не сравнится… именно ты… дом, куда я хотел уйти…       В какой-то момент Чимин заслушался, у нее хорошо получалось. Звонкий высокий голос, он кружился вокруг, журчал, как весенний ручеек. Чимин забылся и встретил очередного гостя широкой смущенной улыбкой, а это был Юнги, и он улыбнулся ему в ответ.       С того дня их встречи сами собой стали сопровождаться такими улыбками. Хен заходил за кофе почти каждый день, а когда не приходил или был выходной, Чимину его не хватало, но он знал сердцем, что на следующий день обязательно снова его увидит. И солнце светило в окна, парящие журавли купались в его лучах, а снаружи все зеленело и оживало, природа просыпалась, ночи медленно становились все короче. Чимин смотрел в окно в ожидании знакомого силуэта, мечтал и хотел жить, пока грозная туча тихо и мирно пряталась где-то в тени. Поджидала, выгадывала момент, может быть, когда он будет слишком счастлив. Так, как раньше ему этого не позволяли.       В тот день было особенно светло и тепло, даже жарко для апреля, пусть тот и стремился незаметно для всех стать маем. Деревья осыпало свежей зеленью, а солнце заходило, отражалось в окнах дома напротив. Чимин скучал в полупустом кафетерии, сидя за стойкой, и вскочил тут же, как увидел снаружи розовое платьице и красные сапожки.       Журавликов, висящих за стеклом, Миу заметила не сразу, но как только взгляд детских, любопытных до всего глаз нашел их, она тут же отпустила руку своей бабушки и побежала к окну. Восторг озарил ее личико, а потом малышка увидела Чимина, и даже внутри был слышен ее возглас:       — Ангел! Ба, там ангел!       Со снисходительной улыбкой Минджин открыла дверь и впустила этот маленький ураган в кафетерий. Миу побежала через зал, Чимин вышел из-за стойки, чтобы поздороваться с ней, и угодил прямиком в радостные объятия. Правда, не успел присесть к ней, так что малышка обняла его ноги, а потом запрыгала вокруг него, без всякого стеснения начиная рассказывать о том, где они были и куда шли. Минджин терпеливо стояла чуть позади и наблюдала за ними с усталой улыбкой.       — … вот! А потом мы сделали открытки, и я хотела показать ее папе побыстрее!       Чимин порядком растерялся от потока слов, едва улавливал их смысл.       — Здравствуй, Чимин, — сказала Минджин, когда Миу закончила тараторить, отвлеклась снова на журавликов на окне и пошла на них смотреть. — Как у тебя дела?       — Все хорошо, спасибо, — кивнул он ей с улыбкой и почувствовал облегчение от гораздо более спокойного разговора со взрослым человеком. — А как у вас дела?        — Да ничего, потихоньку все идет само собой, вроде уже и привыкла работать нянечкой на полставки, — она усмехнулась, глянув на Миу, тянувшуюся рукой к бумажной гирлянде. — Миу! Аккуратно!       — С ней непросто, наверное? Она такая энергичная.       — Иногда бывает да, вообще усидеть не может на месте, сегодня вот даже пришлось везти ее сюда, потому что ей не терпелось увидеть отца, хотя так не всегда, думаю, на нее так новое место влияет, она тоже привыкает к новой жизни.       — Ничего, скоро лето, и ей будет слишком жарко, чтобы много бегать.       Минджин хохотнула и покачала головой, улыбаясь.       — Дай бог, а то меня надолго не хватит. Миу, котенок, не залезай на подоконник! Иди сюда.       Она протянула к ней руку, и малышка послушно подошла, все смотря на ангела во все глаза.        — Я отойду в уборную, — негромко сказала Минджин и подвела внучку ближе к стойке и витринам, — Чимин, приглядишь за ней, ладно?       — Да, конечно!        Он подозвал Миу, и та с охотой подскочила к нему в один прыжок.       — Это ведь вы все их сделали, да? — спросила, показав пальчиком на окно. — Их так много!       — Да, раньше я делал их просто так, а потом узнал, что моя напарница собирает их в коробку.       — Чтобы выкинуть? — еще секунда — и малышка бы расстроилась не на шутку.       — Нет, наоборот, она их сохраняла, и мы решили с ней сделать из них гирлянды.       — Чтобы они летали!       — Да, чтобы летали…       Они улыбались друг другу, и казалось, что этот чудный момент ничто не может разрушить. Казалось, пока не звякнул колокольчик над дверью. Чимин поднял взгляд, надеясь увидеть Юнги, но это был не он. Для серого пальто погода уже не подходила, поэтому сонсенним был в сером шерстяном костюме.       Миу оглянулась и тут же спряталась за ноги Чимина, вцепившись в подол его свитера.       — Кто это тут у нас? — воскликнул Ёнчхоль, подходя к ним и наклоняясь к малышке. — Привет, красотка, ты меня помнишь?       Она ему не ответила.       — Добрый вечер, — тихо и холодно сказал Чимин, и сонсенним выпрямился, смотря теперь на него. — Вам кофе? Или что-нибудь еще?       — Чай, — усмехнулся он, — со льдом, пожалуйста.       Миу все еще держалась за Чимина и пряталась, а когда он двинулся, чтобы вернуться на свое рабочее место и выполнить заказ, пошла следом. Он не стал ее останавливать, она ему не мешала, да к тому же, судя по всему, была напугана.       — Все хорошо, принцесса, не бойся, — сказал Чимин ей и погладил по плечу.       — Принцесса? Вот как ты ее называешь! — удивился Ёнчхоль, не сводя с нее глаз. — Вы что же, хорошо знакомы?       — Не то чтобы…       Чимин быстро заваривал чай, чувствуя все эти взгляды, и его успокаивало лишь то, что за стойкой Миу было почти не видно.       — Принцесса — это очень мило, — довольный, говорил сонсенним, — да, принцесса? Чего ты так прячешься? Я ведь не кусаюсь.       Все улыбался ей, но эти лживые знаки внимания оставались непринятыми. Миу не издавала ни звука, держась за Чимина и прижимаясь к нему. А он закончил с чаем, поставил стакан на стойку и сказал холодно и грубо:       — Не называй ее так.       — Это еще почему?       Хлопнула дверь, и Минджин направилась к ним, на ходу смотрясь в маленькое зеркальце. Чимин назвал сумму, сонсенним заплатил без сдачи и ушел, чуть поклонившись ему и Минджин.       — Кто-то знакомый? — спросила она, провожая его придирчивым взглядом.       — Ректор, — коротко ответил Чимин и посмотрел вниз на малышку. — Все хорошо, принцесса, дракон улетел.       — Миу, ты чего там делаешь? Не играйся там, выходи, — Минджин глянула за стойку и вздохнула. — Ректор, значит? Такой молодой с виду.       — Он всегда выглядел младше своего возраста.       Миу тихонько вышла и стала рассматривать десерты на витрине, будто ничего не случилось.       — Ой, ну-ну, — покачала головой Минджин, — знаю я таких щеголей, могу поспорить — ни жены, ни детей, одна карьера на уме.       «Если бы только карьера», — подумал Чимин, но не сказал вслух, и эти мысли свернулись в груди колючим комочком. Если бы молчание затянулось, он бы перебрался в горло и начал душить, но Минджин сказала с усталой улыбкой:       — Ладно, мы пойдем, пока она снова не начала канючить.       — Хорошего вечера, — Чимин постарался улыбнуться. — Я был рад вас увидеть…       — Пойдем, котенок…       И снова звякнул колокольчик.       — Папочка! — закричала Миу и побежала к двери.       Она прыгнула, и Юнги подхватил ее, поднимая на руки и обнимая.       — А у нас тут что, семейное собрание? — усмехнулся он, посмотрев на свою маму, а потом на Чимина.       Взгляд задержался чуть дольше, и показалось, будто пробрался в самое сердце, все увидел, все услышал.       — Привет, — сказал ему Юнги. И больше ничего, но подумал о чем-то, это точно.       — Привет, — совсем тихо, точно эхо в огромной пустоте, отозвался Чимин, кивнув, и отвернулся, будто у него были какие-то дела.       Пока Минджин рассказывала, почему они с Миу оказались здесь, он пытался изображать хоть какую-то деятельность, только чтобы двигаться, быть чем-то занятым и не участвовать в чужом разговоре, чтобы его не было заметно, чтобы не мешать. А перед глазами так и стояла ухмылка сонсеннима, его глубокий пожирающий взгляд. Чимину было страшно подумать и признаться, что все это он видел раньше и прекрасно знает, что это значит, и потом вся эта сцена начала казаться миражом, всплеском больной фантазии, будто память о собственном прошлом обернулась на чужое настоящее, и Миу папе ничего не сказала об этом. Она заставила его поднести ее к окну, чтобы потрогать всех журавликов, щебетала сама, как птичка, и обнимала его за шею.       Все было хорошо, малышка улыбалась, и Чимин подумал, что, может быть, и правда все придумал? Может быть, ему просто показалось? Они уже собирались уходить, Минджин забрала Миу, звякнул колокольчик. Чимин поднялся из-за стойки, где передвигал стаканы с места на место, и вздохнул с облегчением. Но вздрогнул и замер, подняв глаза и увидев перед собой Юнги.       — Хочешь кофе? — спросил Чимин.       Странным образом их взгляды соединились, и они не могли их отвести.       — Чимин, все в порядке?       Как будто все знал, все видел своими внимательными глазами. Чимин хотел отвернуться, закрыться от него, но больше — позволить увидеть все остальное, что еще оставалось внутри надежно спрятанным ото всех. И маленькая невинная ложь во благо показалась смертным грехом.       — Не спрашивай меня об этом, — тихо ответил он, все еще не отводя взгляда, — я не знаю.       Юнги это сбило с толку, и он нахмурился. Слава богу или нет, но выпытывать подробности не стал, только протянул руку, и Чимин коротко ее сжал. Само собой этот жест становился им привычным, хотя заставлял сердце приятно сжиматься на мгновение, каждый раз как в первый.       — Я рядом, — сказал Юнги.       — Я знаю…       Он ушел, и вскоре солнце совсем спряталось за горизонтом, последние лучи сверкнули в окнах, и вечерние сумерки накрыли город.        На первый взгляд все было хорошо, пожалуй, и на второй тоже. Время шло и не приносило печалей, весна незаметно, но стремительно расцветала, холод уходил, и впереди уже маячило по-настоящему летнее тепло. Для теплых пальто и курток стало совсем жарко, и свою зимнюю Чимин убрал в шкаф вместе с ботинками, стал носить тонкие кеды и кофты, иногда кожанку, и уже от такой одежды становилось легче делать каждый новый шаг. Легче стало дышать, солнечному свету хотелось улыбаться, жизнь выглядела настоящей, и тем более Юнги продолжал приходить, давно не за кофе. Они говорили обо всем и ни о чем, прощались коротким прикосновением рук.        Пару раз, когда шел дождь и апрель напоминал о себе, о том, что он все еще здесь, хен подвозил его домой. Говорил, «как раз задержался на работе», хотя на второй такой раз Чимин начал подозревать, что это не совсем правда, и его это смущало до красных ушей. Он не отказывался, пусть у него и лежал всегда зонт в служебной комнате на такие случаи, все-таки в машине с Юнги было гораздо приятнее, чем под зонтом одному. Темнота, поздний дождливый вечер, теплый свет уличных фонарей, неловкое молчание перед прощанием. Они как будто должны были сказать друг другу что-то особенное, а время для этого так и не наступало. Чимин говорил «возьми меня за руку», как тогда, и Юнги сразу же выполнял. Один раз — чуть дольше, чем обычно, другой — совсем непозволительно долго. Он не хотел отпускать его руку, Чимин не хотел уходить. И все же приходилось…       Все же эта тень, живая, такая же реальная, как тихий смех Юнги, как его улыбки и тепло, клубилась и подбиралась где-то за спиной, вызывала дрожь по телу каждый раз, когда будто хотела появиться и передумывала. В первый день мая, очень жаркий, ясный и волшебный день она наконец-то вышла и явилась перед Чимином во всем своем великолепии и ужасе.       Время шло к обеду, улица за окном мирно грелась, безлюдная и пустая, в кафетерии никого не было, и Чимин лениво проходился по столикам и протирал их уже во второй раз. Из колонок лилась тихая музыка, какой-то хит парад из начала девяностых, она приносила приятные воспоминания, трогала губы несмелой легкой улыбкой. Колокольчик бодро звякнул, кто-то вошел и бесшумными шагами быстро оказался рядом. За мгновение до того, как обернулся, Чимин почувствовал тепло мягкой руки на своей талии. Это был не Юнги. Юнги никогда его так не трогал.       — Привет, малыш, — томный шепот на ухо.       Ёнчхоль властно притянул его к себе и поцеловал в щеку.       — Ты чего делаешь? — Чимин попытался оттолкнуть его, и ничего не вышло. — Нас увидят!       — Да брось, никого нет, все на парах, у деток скоро сессия, — он улыбался, довольный до крайности, но с чего бы, Чимин не понимал.       — Все равно отпусти.       — Боишься рисковать, малыш?        И все-таки отпустил, но лишь на мгновение, за которое Чимин успел отойти только на два шага. Хотел зайти за стойку и спрятаться за ней, как пряталась Миу. Одна песня закончилась, и сразу заиграла другая. Песня из той ночи, когда все разрушилось, когда он принял решение уйти, и никто на вечеринке его не остановил. Она играла в машине, когда они уезжали.       — Убегаешь? — усмехнулся Ёнчхоль и схватил его за руку так сильно, что Чимин вскрикнул. — Боишься, что кто-то увидит, так давай отойдем.       Холодная улыбка как животный оскал. Он дернул его на себя, грубо обнял за талию и оттащил за угол в служебный коридор. Чимин отталкивал его, но сил не хватало, да и к тому же сонсенним прекрасно знал, как удержать. Он прижал его к стене, свел за спиной и сжал его запястья одной рукой.       — Тебе что, весна в голову ударила? — спросил Чимин, отвернувшись от поцелуя.       Последний раз дернулся в попытке вырваться и замер. Ёнчхоль схватил его за шею и заставил смотреть прямо на себя.       — Ты так улыбаешься в последнее время, я не мог не заметить, — сказал он с жестокой улыбкой. — Видно, что-то хорошее случилось, да? Или кто-то? Думал, никто не узнает?       — О чем ты? Я не понимаю…       — Все ты понимаешь, не придуривайся, Чимин-и. Юнги к тебе как теленок на первый зов приходит каждый день.       — Я его не зову.       — В самом деле? А так улыбаешься, жмешь ему руку. Зачем ты доверяешь ему? Забыл, что он сделал десять лет назад? Как он разбил тебе сердце?       Он поглаживал его по щеке, говорил так мягко, будто сочувствовал на самом деле, хотел защитить, но другая рука все так же крепко сжимала запястья, а взгляд оставался холодным и колким.       — Или тебя очаровала его дочурка? — он усмехнулся, и у Чимина все сжалось в груди. — Но девочка прелестная, не буду спорить, чистейшая невинность, такая хорошая девочка.       — Не подходи к ней!       Чимин попытался ударить его в пах, но попал лишь в бедро, и Ёнчхоль только сильнее вжал его в стену. Его рука сжала горло, а низкий голос прошептал в губы:       — Мы теперь сами по себе, разве нет? Мне тоже одиноко без тебя, малыш, ты нашел себе новый интерес, и я могу взять любого, кого захочу.       — Ты…       Сонсенним поцеловал его, грубо, страстно. Он отпустил его руки, только чтобы рывком выправить рубашку и залезть под нее, жадно хватая за талию.        — Ты плохо вел себя, Чимин-и, тебя давно не наказывали.       — Нет, отпусти!       И вдруг звякнул колокольчик. Ёнчхоль тут же отступил, за мгновение поменявшись в лице, провел рукой по волосам, подмигнул ему и спокойно вышел в зал, говоря будничным тоном:       — Да не за что, мне не сложно помочь! О, добрый день, Юнги-щи! Тоже зашли за кофе? А мой любимый вот как раз закончился, придется бежать до ближайшей кофейни.       Он добродушно рассмеялся и вышел, попрощавшись. Юнги даже не успел ему ничего ответить, и его шаги замерли где-то в середине зала. Чимина трясло, и не понимая, как, он быстро заправил рубашку, поправил фартук и вышел, изо всех сил стараясь держаться спокойно.       — Привет, американо? — спросил, не смотря на Юнги и не улыбаясь ему, как они оба привыкли.       Сердце бешено колотилось в груди и отдавалось болью во всем теле. Чимин подошел к кофемолке и начал готовить кофе, не дожидаясь ответа. Руки дрожали, он едва все не просыпал, а потом с трудом вставил и защелкнул холдер в кофемашину.       — Чимин? Все нормально?       — Это что, твоя любимая фраза? — бросил Чимин, нервно доставая стаканчик и крышку к нему. — Все просто отлично.       Он включил кофемашину, и ее шум заглушил очередной вопрос, который ему совершенно не хотелось слышать сейчас, а отвечать — тем более. Потому что, а что ему говорить? Правду? И какой, к черту, от этого будет смысл, кроме душевных страданий по обе стороны барной стойки? Чимин сделал кофе, накрыл стакан крышкой, чуть не опрокинув его, и поставил на стол, собираясь быстро уйти, будто у него есть срочное дело подальше отсюда.       Но Юнги его не отпустил.       — Чимин, это что? — хрипло спросил он, схватив его за руку и притянув к себе.       На запястьях сияли постыдные красные следы от чужих грубых рук.       — Ничего.       Он дернул руку на себя, и Юнги тут же отпустил, поджав губы.       — Это ты сам? Или…       — Никаких или, забудь, все нормально.       — Чимин, это Лим? Он приставал к тебе?       — Что? — Чимин не удержался и усмехнулся, непонимающе посмотрев на встревоженного до крайности Юнги. — С чего ты взял вообще?       — К одной девушке он уже лез сегодня, а теперь выходит отсюда, и у тебя на руках следы от…       — Ничего не было! — Чимин отшатнулся и ударился спиной о кофемашину, отступать было некуда. — Я же сказал — не приводить ее сюда!       — Чимин, я не понимаю, да что происходит?       — Ничего не происходит, хватит придумывать себе всякую чушь! Бери кофе и уходи.       Юнги наконец-то опустил взгляд, который пригвоздил Чимина к месту, и тот смог уйти на кухню, не в силах больше разыгрывать этот уродский спектакль. А когда вернулся через несколько минут, пошумев посудой в раковине, сполоснув пару стаканов, Юнги уже не было. Он послушно взял кофе, оставив две идеально ровные купюры на стойке, и ушел.       Так паршиво Чимин себя давно не чувствовал, и его еще долго потряхивало, пока голос сонсеннима продолжал звучать в голове. Голос чудовища, того, кем он был всегда, все эти годы. Он скрывал все это так долго за заботой, любовью, и все это было лишь искусной манипуляцией. Чимин стоял недвижимо среди ускользающей тишины, смотрел на парящих у окна журавлей, и понимал. Только теперь он наконец-то это понимал.        Сонсенним владел им целых семь лет, забрал насильно, будто украл игрушку в магазине, и теперь, поддавшись на уговоры и отпустив, мог забрать обратно. Ведь Чимин ему все еще принадлежал. Во всяком случае, Ёнчхоль так считал. «Значит, девчонка тебя отшила и поэтому ты пришел ко мне», — думал Чимин, делая очередной кофе для очередного гостя, и все у него валилось из рук. Кофейная пыль разлеталась по столешнице, капучинатор перегревал молоко, пенка на капучино превращалась из красивого цветка в бесформенную фигуру. Несколько раз ему приходилось переделывать кофе, потому что тот получался слишком разбавленным из-за того, что таблетка оказывалась недостаточно плотной.        Чимин скучал по Суджи, ее как никогда не хватало ему сейчас, и, как назло, именно сегодня у нее выходной, а он один до самого вечера. Никого рядом с ним не было, кроме призрака сонсеннима, словно стоявшего за спиной и готового в любой момент снова схватить его и потащить туда, где их никто не увидит, где никто не услышит криков о помощи. Холод шел по телу, руки потряхивало, и хуже всего для Чимина было то, что он накричал на Юнги.        Юнги, что возьмет за руку в любой момент, только услышит просьбу, Юнги, такого болезненно-заботливого, взволнованного, Юнги, говорившего «я рядом» с таким теплом и нежностью, что невозможно не поверить, что он действительно будет рядом всегда, когда нужен.        И вдруг, вот он снова здесь, стоит и неуверенно улыбается, потому что чертовски сильно был Чимину нужен.        Колокольчик звякнул, как всегда, но услышать его смогло лишь сердце. Тихие шаги, тяжелое дыхание, словно после забега. Чимин очень устал и сильно задумался, смотря на рисунок дерева столешницы, и удивился, когда на нем оказалась небольшая коробочка. Поднял растерянный взгляд и неровно выдохнул.       — Это тебе, — тихо сказал Юнги, подвинув коробку ближе. — Я не знаю, что тебе нравится, но они должны быть вкусные, я попросил самые сладкие.        Казалось, он больше всего на свете сейчас боялся, что подарок совсем не понравится, и Чимин не смог сдержать широкой благодарной улыбки от такой заботы.       — Спасибо! — сказал он и наклонился над коробочкой, чтобы рассмотреть ближе видневшиеся в прозрачном окошке ягоды. — Я люблю клубнику.       — Чимин, прости меня, я не должен был на тебя давить и… — Юнги сглотнул и глубоко вздохнул, успокаиваясь. — Я не хотел тебя пугать и расстраивать.       — Да ничего, просто день плохой…       Щеки зажгло, руки дрогнули, и поднять взгляд навстречу любящим глазам оказалось совершенно невозможно, пока Юнги не сказал:       — Чимин, хочешь сходить в кино?        Чимин встрепенулся и посмотрел на него удивленно. После их плохого разговора это последнее, что он ожидал услышать.       — Вроде еще идет один фильм, «Классика», мои студентки о нем хорошо отзывались, пока обсуждали его прямо на паре.       — Хен… кино звучит как свидание, ты это понимаешь?       Отчего-то сердцу стало в груди очень тесно, и лицо просто полыхало, пока Юнги смотрел на него, не отводя взгляда.       — Это оно и есть, — просто сказал он, а потом вдруг смутился и добавил: — Если ты хочешь.       «Хочу» уже укусило за язык и почти вырвалось, но Чимин опустил взгляд и задумался. Неужели это то, чем кажется? Он мечтал об этом десять лет назад, и эти мечты у него украли, а снова мог ли он себе это позволить? Сонсенним бы ему точно не позволил, ясно дал понять несколько часов назад, и если узнает об этом, что будет?       Столько вопросов, что Чимин совсем растерялся. И хочется и колется, а Юнги все ждал ответа, кусая губы.       — Я могу подумать об этом? — тихо спросил Чимин, чувствуя себя крайне неловко от того, что кто-то третий словно смотрел на них, осуждая и запрещая.       — Да, конечно! — Юнги улыбнулся и вдруг полез искать что-то по карманам. — Давай, знаешь… я дам тебе свой сотовый, чтобы ты мог позвонить в любое время.       Он нашел в сумке ручку и небольшой блокнот, быстро и размашисто написал номер.       — Если я не на паре, сразу отвечу, хорошо? — вырвал листок и протянул ему. — И если что-то случится, тоже звони.       Чимин держал бумажку дрожащей рукой, смотрел на цифры, будто они вот-вот могут исчезнуть, и едва дышал. В мгновение, казалось, забыл даже, как дышать и двигаться, поэтому замер, боясь пошевелиться и разрушить все, что само по себе вырастало вокруг него.       — Спасибо, — совсем тихо сказал он и поднял взгляд.       Юнги улыбался и выглядел спокойным, но в глазах так и теплилось трепетное волнение. Теперь он будет рядом еще больше, и Чимин не знал, как выразить всю свою благодарность за это.       — Только у меня телефона нет, не могу дать тебе свой номер.       — Ну ничего, теперь в любом случае я смогу найти тебя и без этого, город маленький.       «Город, в котором я был все эти годы», — вдруг промелькнула мысль, и сонсенним словно снова крепко до боли сжал его запястья. Чимин вздрогнул и отпрянул, смотря на свои руки. Никто их не держал, больше они не были связаны. «А если он снова…»       — Хен, — голос надломился, — во сколько ты сегодня заканчиваешь?       — Уже закончил, а что?       — Если это возможно, ты мог бы… отвезти меня домой сегодня после работы?       Юнги задумался всего на пару мгновений и ответил, кивая:       — Да, не проблема, тогда зайду за тобой минут за пять до закрытия, окей?       Чимин кивнул, не понимая, чего в его сердце было больше: холодного страха или теплой благодарности.       — Спасибо…       Звякнул колокольчик. Иногда он делал это так не вовремя. Вошедшая девушка не пошла сразу к кассе, ее увлекли к себе журавлики, благослови их господь, потому что Чимину нужен был еще один вздох со взглядом на Юнги.       — Пожалуйста, — улыбнулся тот. — Тогда до встречи!       Он махнул рукой — прикоснуться при постороннем человеке было уже нельзя — а Чимин решился сказать кое-что еще, когда хен уже открыл дверь:       — Хен! Извини, что накричал на тебя.       — Все в порядке, — сказал он и ушел, улыбаясь.       Чимин ему поверил, и на душе стало легче, и капучино для девушки получился с первого раза с милой розочкой из пенки. Она ему улыбнулась, заглянув под крышку стаканчика, и сказала «спасибо» почти так же близко, как это делал Юнги.       А потом и время до закрытия пролетело быстро, почти незаметно. Чимин старался не думать, не представлять, как сонсенним опередит Юнги и придет чуть раньше, чтобы забрать его себе. И все же один раз представил. Страх сжал горло, запястья зажгло огнем нежеланного прикосновения, сердце забилось очень быстро. За окном было уже темно, уличные фонари очерчивали на земле недвижимые круги, где-то вдалеке напевала поздняя птица.       Все дела закончены, в кафе никого нет, снаружи — тоже, и Чимин опустился на пол, прячась за стойкой и считая минуты. Оставалось совсем немного. Он не заметил, как обнял себя за плечи и начал раскачиваться вперед-назад, но это немного успокаивало, чтобы взгляд не бегал каждую секунд к телефону на полке под стойкой. Чимин мог позвонить, но не хотел тревожить Юнги без крайней необходимости, тем более если тот за рулем, и к тому же годы в плену научили быть тихим и незаметным, не мешать, не встревать, быть хорошим мальчиком.       Колокольчик прервал новую волну страха, и Чимин замер, не дыша. Подняться и посмотреть, кто пришел, не смог, вцепившись в свои плечи до боли, а потом послышался лучший голос на свете:       — Чимин? Это я.       И словно все прошлое в одно мгновение испарилось. Чимин встал и быстро вышел в зал, на ходу схватил со спинки стула приготовленную заранее куртку.       — Ты там прятался, что ли?       Чимин закрыл дверь и посмотрел в окно, опасливо всматриваясь в полутьму. Там никого не было.       — Нет, пойдем, — постарался сказать это как можно спокойнее.       Они вышли через служебный выход, но прежде чем оказаться на улице, Чимин выглянул и осмотрелся. Поверил Юнги или нет, что все в порядке, но шел все-таки очень близко, почти касался плечом. Говорил о всяком: о погоде, о работе, о дочери. Правда, Чимину было сложно слушать его, потому что страх заставлял сосредоточенно вслушиваться в любые звуки вокруг, вглядываться в темноту, заглядывать за углы зданий. Вдруг прячется? Вдруг поджидает?       Сонсенним был способен на многое. Раньше он еще никогда не вступал в открытую конфронтацию с кем-то в общественном месте, насколько Чимин знал, и все же здесь было так темно и безлюдно. Особенно там, где проходила тропа, прежде чем вывести их к ярко освещенной сторожке и калитке, с одной стороны — здания почти вплотную, с другой — непроглядная живая изгородь.       И вдруг что-то громыхнуло в переулке. Чимин отскочил и ударился спиной в Юнги, едва не уронил их обоих, а сердце сжалось и забилось в горле.       — Эй, все хорошо, Чимин, это просто ворона.       Черные крылья блеснули в темноте, и птица вспорхнула с открытого мусорного бака, унося в клюве кусочек хлеба. Мир стал таким маленьким, в него помещались только эти крылья и чьи-то шаги, шуршащая по гравию обувь. Чимин обернулся назад, откуда они пришли, и никого не увидел. Но он был где-то рядом! Его руки тянулись к нему из темноты.       — Чимин-и… — совсем тихое, прямо на ухо.       Чимин дернулся и оттолкнул Юнги. Не заметил, как тот приобнял его, подумал, что это сонсенним, и теперь захотел закопаться куда-нибудь под землю, потому что хен смотрел на него испуганно и совершенно ничего не понимал. Отчаяние схватило за горло.       — Прости, — прошептал Чимин и закрыл лицо руками.       Впору бы расплакаться от ужаса, как ребенку, но его только терзала крупная дрожь и ничего больше. Он сделал два шага вперед и уперся лбом в плечо Юнги.       — Пожалуйста, обними меня, — трудно было сказать даже это, о признании страха и каких-то объяснениях и речи быть не могло.       Ему срочно нужно было чувство безопасности хотя бы на пару секунд, чтобы успокоиться и пойти дальше. Юнги обнял его за плечи и прижал к себе, осторожно и очень нежно.       — Здесь никого нет, Чимин, не бойся, только ты и я, — тихо сказал он и провел рукой по волосам.       Услышав и почувствовав биение его сердца, Чимин поверил и глубоко вздохнул.       — Страх заставляет тени становиться громадными, — прошептал он, отстраняясь и находя руку Юнги на ощупь. — Пойдем, я хочу домой.       Тени все еще пугали и заставляли оглядываться, но держа хена за руку, Чимин все же смог дойти до его машины без панических приступов. Юнги больше ничего не говорил, хотя явно хотел что-то спросить, поглаживал тыльную сторону его ладони и тоже смотрел по сторонам. Чимин понимал, что ему стоило бы объяснить хоть что-нибудь, но не мог. Просто не мог сказать о том, что за ним в любой момент может прийти человек, владевший им целых семь лет, словно вещью, прийти и забрать обратно. Ему казалось, что это только его ответственность, и не меньше сонсеннима он боялся того, что может случиться, если кто-то обо всем узнает.       Будущее — это самая большая и страшная тень из всех, и у него не было фонарика, чтобы ее осветить. А потом пришлось отпустить руку, когда они дошли до машины, и пара метров до двери показались километрами. В шуме ветра звучали уже не шаги за спиной, а рев огромного зверя, бегущего за ним.       Чимин запрыгнул в машину и сильно захлопнул дверь, вжавшись в кресло, будто это чудовище на самом деле почти вцепилось в его плечи острыми клыками. Юнги ничего не сказал, только завел мотор и сразу же поехал прочь с парковки, прибавляя скорость. Заговорил, лишь когда они доехали до дома, и Чимин был ему безмерно благодарен за все, только не мог сказать. Мысли вертелись в голове и застревали в горле комом.        Остановившись у обочины, Юнги неуверенно подал ему руку. Чимин посмотрел на нее — все-таки руки у них с сонсеннимом были удивительно похожи — и порывисто, сильно сжал ее.       — Ты кого-то боишься?       — Доброй ночи, хен.       Два надломленных голоса, которые мир не услышал, и слава богу. Чимин вышел из машины и добежал до крыльца, не оглядываясь. Замок заело, и он чуть не расплакался от этого, ввалился в дом и захлопнул дверь спиной. «Все хорошо, я дома, я дома», — повторял себе без остановки, зажмурившись и вжавшись в дверь. Мама вышла из комнаты и замерла на пороге, и вдруг Чимин подумал, что в объятиях Юнги он тоже был дома.       — Золотце, все в порядке?       — Кажется, я иду на свидание с Юнги, — выпалил он, не успев подумать, и мама растерянно улыбнулась, не находя слов.       Конечно, объясняться все-таки пришлось, но за горячим ужином и чаем, на родной кухне с мамой, которая всегда все понимала и без слов, это сделать было легче. Она была за него рада, и ее улыбка говорила о том, что все правильно. Поэтому уже на следующий день, когда Юнги зашел с утра за кофе, Чимин сказал ему, что согласен на кино, и они назначили эту встречу на вечер воскресенья.       Оставалось его только дождаться, и это на самом деле было благословением небес, что сонсенним больше не появлялся, будто исчез вовсе. Чимин о нем старался не вспоминать, чтобы не накликать беду, и вместо этого окружал себя мыслями о грядущем киновечере, как когда-то в детстве заваливал комнату бумажными журавлями, чтобы не слышать ссор за стеной. Миу была права, они особенные, и теперь тоже, порхая на окне, скрывали своими крыльями все, что таилось снаружи, что забирало дыхание и отбирало любые надежды.       Поэтому внутри было спокойно и безопасно, особенно когда рядом была Суджи, особенно, когда они ели пополам клубнику — для него одного ее было слишком много — и она с тихими вздохами и смущенными улыбками слушала рассказ о грядущем событии. Все-таки вытащила это из него, чертовка, но ее поддержка пришлась очень кстати, потому что Чимин волновался. Не хотел признаваться даже перед самим собой, но волновался и сильно.       Жизнь как-то не удосужилась предоставить ему возможность пережить такое обычное для многих событие, как романтическое свидание, поэтому это с Юнги должно было стать первым, а ведь ему уже тридцать. Это пугало, помимо прочего, конечно. Чимин просто не знал, как должен вести себя, как будет вести себя хен, как все пройдет.        Сначала он встречался в старших классах с одногодкой, и в ту пору они могли себе позволить разве что дружеские прогулки по улице и уединение у кого-нибудь дома, пока родителей не было, а потом случилась та ночь и семь лет.       В четверг на приеме у психотерапевта они снова вернулись к теме, касающейся возможности позволить себе что-то большее, и Чимин стал смотреть на нее совсем иначе. Одно дело было рассуждать о счастье, которое могло бы случится где-нибудь когда-нибудь с неизвестной вероятностью, и совершенно другое, когда оно прямо перед тобой, прямо сейчас, и оно протягивало руку.       К вечеру воскресенья Чимин готов был позволить себе взять эту руку в свою. Солнце заходило, отбрасывая розовые и красные отсветы на легкие перистые облака, время почти подошло, и он стоял перед зеркалом в коридоре, в очередной раз придирчиво осматривая себя. Долго выбирать одежду не стал, чтобы не волноваться еще больше, надел светлые джинсы, футболку и серую рубашку, понадеявшись на прогноз погоды. Поправил волосы и вышел за секунду до того, как просигналила подъехавшая к дому машина. По зову сердца, и с трудом смог сдержать улыбку, когда Юнги вышел из машины и пошел к нему навстречу.       Это было словно десять лет назад, и мечта осуществилась вовремя. Хен был в джинсах, футболке и своей старой куртке, волосы забрал назад резинкой, и совсем не был похож на преподавателя. Сегодня он был влюбленным студентом, впрочем, Чимин тоже.       — Привет, отлично выглядишь! Готов? — сказал Юнги, протянув руку ладонью вверх.       — Готов, наверное, — усмехнулся Чимин и вложил свою руку в его.       — Почему наверное? Волнуешься?       Он открыл ему дверь, и улыбка все еще не сходила с лица Чимина. Юнги обошел машину и сел за руль, поправил куртку, пристегнулся, но каждое движение было резким и неловким.       — Вообще да, если честно.       — Тогда давай волноваться вместе?       Чимин тихо рассмеялся от того, как искренне это прозвучало.       — Давненько я не выбирался с кем-то в кино вот так, — добавил Юнги, аккуратно выруливая на дорогу.       — А я никогда.       — Никогда не ходил на свидания?       — Нет, как-то… не пришлось.       — Оу, значит, я первый… что ж… теперь я волнуюсь еще больше.       Чимин снова рассмеялся, Юнги был чересчур серьезен, хотя потом заулыбался, как будто все эти слова были им спланированы заранее. И думая, будто он точно знает, что нужно делать и как все пройдет, Чимин доверился ему целиком и полностью.       С каждой минутой рядом с ним становилось все легче и легче, сердце сбавило обороты, дыхание выровнялось, руки перестали дрожать. Они прокатились по городу, потом приехали к кинотеатру и закупились в кафетерии колой и попкорном. Одно большое ведерко на двоих, Юнги его выбрал, а Чимин только в зале, ближе к середине романтичного фильма о любви понял, зачем. Чтобы их руки касались, когда они наощупь тянутся за попкорном.        Это было волшебно, хотя фильм закончился как будто слишком быстро, Чимин с трудом смог уловить суть сюжета, потому что беспрерывно думал о Юнги, сидящем рядом. О том, как их локти и колени соприкасаются все это время, как пальцы встречаются, скрытые полосатым картонным ведерком, как хен поглядывает на него в полутьме зала и вздыхает.       Когда кино закончилось и они вышли из зала, Чимин решился высказать мысль вслух:       — Хен, мне кажется, или ты смотрел на меня больше, чем на экран?       — Не кажется, — легко признался он, а его уши предательски покраснели. — Просто ты очень красивый, трудно отвести взгляд.       — Оу, хен… — протянул на улыбке и отвернулся от него, чтобы не показать всю глубину своего смущения. — Не говори так.       — Почему, если это правда?       Сказать на это было уже нечего, и вместо слов Чимин лишь слегка коснулся его руки в надежде, что этого достаточно, чтобы выразить свои чувства, хотя сердце просило сделать кое-что еще. Он видел это в фильмах, там на экране под трогательную музыку это выглядело ужасно красиво, и было интересно узнать, как будет в жизни. В его собственной, на самом деле.       Когда они вышли на улицу, вечер встретил их глубоким темным небом и холодным ветром. Чимин задрожал почти сразу, прогноз ему наврал, и рубашки оказалось недостаточно. Юнги ничего не сказал, заметив это, просто снял свою куртку и накинул ему на плечи. Большая, она оказалась теплой и хранила запах его легкого древесного парфюма.       — Но ты в футболке! Замерзнешь ведь!       — Мне не так уж и холодно, — улыбнулся Юнги, — а в машину сядем, включу печку.       Чимину было неудобно отбирать тепло у него, но и приятно, что хен им поделился с ним. Пожалуй, одна его забота уже согревала достаточно, его мягкий взгляд и легкая улыбка. Хотелось задержать это все подольше, чтобы время растянулось или вовсе остановилось, но оно неумолимо убегало назад, как разделительная полоса убегала под машину, и Чимин не успел насладиться этим вечером до конца, когда оказалось, что они уже приехали.       Юнги заглушил двигатель и вышел с ним, чтобы проводить до двери. Никаких теней, никаких отзвуков чужих шагов за спиной. Они остановились на крыльце, и это был тот самый момент, когда нужно было наконец-то позволить себе все, чего так хотелось долгие годы. Казалось, Юнги тоже ждал этого момента, у него немного дрожали руки, но может быть, лишь от холода.       — Спасибо за вечер, мне очень понравилось, — сказал Чимин, смотря в сторону, но когда слова пришли, поднял взгляд и встретился с глазами Юнги. В них теплилась любовь и надежда, то, что им обоим было так нужно. — Пожалуйста, обними меня.       Юнги улыбнулся, провел руками по его плечам и осторожно обнял. Чимин уткнулся носом ему в шею и закрыл глаза. Прошлого не существовало, мира вокруг — тоже, остались только они двое в этот тихий вечер.       — Хен, ты замерз, забери куртку, — усмехнулся Чимин, отстраняясь.       Юнги действительно дрожал, так искренне и неприкрыто.       — Нет, Чимин-и, это не из-за холода, — прошептал он и ласково провел по его щеке. — Позволишь поцеловать тебя?       — Да, — выдохнул Чимин, и Юнги украл у него этот вздох мягким, нежным поцелуем.       Нет, фильмы не могли с этим сравниться. Это было лучше в миллиарды раз, это было по-настоящему.