Между долгом и чувством

      Время неизменно забирает своё, оставляя лишь следы в памяти — порой сладкие, порой горькие, иногда едва уловимые. Удивительно, как одно и то же событие может быть в чей-то душе светлым воспоминанием, полным тепла, а в душе другого — болезненным эхом, которое хочется забыть.       Один и тот же момент может для кого-то быть лучиком света в сером потоке дней, а для другого — раной, не желающей заживать. Тихий вечер двух влюблённых: для кого-то он наполнен романтикой, ароматом страсти, желания, а для кого-то — холодной тоской, напоминающей о ком-то ушедшем.       Мы словно пробуем воспоминания на вкус, и у каждого этот вкус свой. Даже простая мелодия, услышанная случайно, может вызвать у одного улыбку, а у другого — слёзы. Может, время не просто забирает своё, а ещё и подмешивает в память свои оттенки, окрашивая прошлое так, как ему вздумается? Или всё зависит только от нас — от того, какие краски мы сами выбираем для своих воспоминаний?

***

      Комната наполнялась мягким мерцанием телевизора, оттеняя лица двух женщин. Ксения сидела, стараясь невербально защититься от внешнего мира — чуть подавшись вперёд, локти на коленях, пальцы сцеплены в замок. Она смотрела в одну точку на ковре, как будто пытаясь сквозь неподвижность понять хаос внутри себя. Сердце отбивало неуверенный ритм — то замирая, то неровно вздрагивая. Перед глазами всплывала та ночь, та тёплая, смелая, первая ночь, когда впервые, а может и единожды, она поступилась своими принципами в угоду эмоциям.       Тело помнило всё — как тёплые пальцы скользили по коже, как дыхание дрожало от тихих признаний, как хотелось верить, что это правильно, что это не может быть ошибкой. Но сейчас внутри клубком сворачивалось что-то неоформленное: то ли вина, то ли страх, то ли неотпущенная нежность. Эти записки прошлого были слишком живые, чтобы забыть, и слишком болезненные, чтобы вспоминать.       Рядом сидела Мария, так же молчащая, но с лёгким, почти невидимым оттенком улыбки на губах. Она смотрела на Ксюшу, не торопясь, внимательно, с той мягкой уверенностью, от которой можно было растаять или сломаться. Глаза её искрились — то ли от мерцания экрана, то ли от счастья, которое она не пыталась спрятать. В её воспоминаниях та ночь была светлой. Чистой. Её нельзя было считать порочной или неправильной — это было чувство, настоящее и тёплое.              Ксюша избегала этого взгляда, чувствуя, как каждая её попытка удержать себя рушится под его тяжестью. Она не могла сейчас спрятать эмоции — они просачивались наружу в едва заметных подрагиваниях плеч, в напряжении губ, которые будто не решались выдать правду.       Мария видела это. Видела, как дрожат её пальцы, как беспокойно вздымается грудь. Но она не спешила что-то сказать, не пыталась заговорить тишину. Вместо этого она просто была рядом — расслабленная, тёплая, настоящая. Маша не пыталась бежать от воспоминаний, и в её спокойствии было что-то невыносимо острое.       В воздухе повисла тишина, словно густая пелена, отягощенная невысказанными словами. Мгновения прошлого были живы внутри них, но каждая видела их по-своему. Мерцающий экран телевизора отбрасывал блики на стену, где причудливо переплетались тени двух женщин — тех, что были здесь сейчас, и тех, что остались в далёкой осени 2000 года.       Мария, словно художник, творила в своём воображении картину прошлого, наполненную светом и нежностью. Каждая линия в её воспоминаниях была тщательно прорисована, каждая деталь — пропитана теплом и заботой. Её картина прошлого была гармоничной и умиротворяющей.       Ксюша же, напротив, смешивала краски своих воспоминаний, пока яркие оттенки не превращались в грязноватую смесь. Её мазки становились всё более резкими и хаотичными, словно отражая бурю эмоций, бушующую внутри. Воспоминания всё ещё держали её в плену, но она видела прошлое сквозь призму своих переживаний, где хаос и тяжесть переплетались в непонятные узоры.       Одно полотно излучало мягкое тепло, словно его согревали лучи заходящего солнца, а другое представляло собой беспорядок, тяжёлый и непостижимый, как буря, которая разрывает небо.        — Забавно, что ты об этом вспомнила, — голос Ксюши сорвался на хрип, будто слова царапали горло изнутри. Она приподнялась, медленно расправила плечи, словно пыталась вытолкнуть из себя застоявшийся воздух — тяжёлый, липкий, чужой.       Мария прищурилась, как кошка, лениво следящая за движением. Её голова чуть склонилась набок, брови поднялись с лёгким, почти детским любопытством.        — Почему забавно? — спросила она мягко.       Ксюша коротко фыркнула — без радости, без тепла. В этом жесте не было света, только раздражение. Она бросила на Марию искоса взгляд, в котором мелькнуло что-то тонкое, мимолётное. Страх, возможно, или усталость. Вскочила с кровати так, будто простыни внезапно стали горячими. Каждый её шаг к окну был не бегством, а борьбой — с собой, с воздухом, с прошлым.       — Потому что не вижу смысла это обсуждать, — проговорила она. Стекло перед ней отражало только силуэт — расплывчатый, словно краски на промокшей бумаге. — Что было, то прошло. Потрахались несколько раз и разошлись. Ничего особенного, просто опыт.       Архипова чуть нахмурилась, но в её взгляде по-прежнему оставалась мягкость. Та самая, которую Ксюша ненавидела сейчас, но которая воодушевляла в прошлом. Этот взгляд разбивал вдребезги её стену безразличия, которую она выстраивала годами.       — Неужели всё было так просто? — спокойно спросила Мария.       Ксюша обернулась слишком резко — как будто слова ударили её по лицу. Взгляд — острый, как стеклянные осколки; голос — жёсткий, как холодный металл.       — А как иначе? — подбородок её чуть вздёрнулся. — Ты что, хочешь, чтобы я тут сидела и плакалась о том, как это изменило мою жизнь? Как я потом лежала в этой чёртовой постели, чувствуя твоё дыхание на своей коже, строя в голове планы, когда это можно будет повторить? Как я пыталась вычеркнуть это из памяти, но оно, чёрт возьми, засело там намертво?       В комнате повисла тишина — напряжённая, хрупкая, а телевизор продолжал шептать что-то на заднем фоне, но это было неважно.       — Не так утопически, но что-то в этом роде, — улыбнулась Мария кратко.       Снова отвернувшись, Ксюша закатила глаза от абсурдности сказанных слов. Руки машинально скользнули по подоконнику, пальцы сжались на холодной поверхности, хватаясь за последнюю точку опоры в зыбком море эмоций. Это был не просто хаос — это была буря, и Нечаева отчаянно пыталась удержать штурвал, чтобы её корабль не занесло в сторону скал отчаянья и тревоги.       — Знаешь… — голос Марии прозвучал тихо, но уже без прежней мягкости. — А я вот не думаю, что это была ошибка.       Ксюша усмехнулась — криво, раздражено, но беззвучно, как будто смех застрял где-то в горле и превратился в горечь. Это была усмешка человека, который давно разучился кричать, потому что знал — больнее всего бьют именно тихие слова.        — Ну конечно, — бросила она, с нажимом выдыхая каждое слово. — Ты ведь всегда любила романтизировать прошлое.       — А ты всегда бежала от него, — резко парировала Архипова.       Кулаки Ксюши сжались. Костяшки побелели, а ногти впились в кожу так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и под пальцами проступит кровь. Это была броня Нечаевой, её способ остаться в реальности. Боль можно было ощутить, можно было контролировать. Чувства — нет.       — Я не бегу, — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я просто двигаюсь вперёд.       Мария поднялась, поправляя платье, движения спокойны и размерены.       — А ты уверена, что вперёд? — её голос звучал тверже. — По-моему, ты просто ходишь кругами.       Ксюша резко обернулась, взгляд впился в фигуру Марии, словно она искала ответ на скрытый вопрос, который не могла задать вслух. Однако, в её глазах не было привычной ярости — было что-то другое. Что-то, что на мгновение пробудило в ней сомнение. Или… страх? Этот момент не ускользнул от Марии, и она, как хищник почувствовала, что добыча постепенно попадает в её ловушку.       — Если бы это ничего не значило… если бы я была просто ошибкой, ты бы не помнила всё так отчётливо.       Тот взгляд, который Ксюша пыталась спрятать, теперь был на виду. Она чувствовала, как что-то внутри неё начинает трещать, как будто вся её броня вот-вот распадётся. Страх сжался в груди, но она не дала себе сдаться. Руки дрожали, но Нечаева продолжала стоять на своём.       — Прекрати, — выдохнула она, оперевшись рукой о край подоконника, пытаясь удержаться на грани, не давая себе рухнуть.       — Нет, — шаг за шагом Мария приближалась. — Я не закончу. Потому что знаю, что ты врёшь, и себе, и мне.       — Я… я не хочу этого, понимаешь? — Ксюша сглотнула, её руки дрожали сильнее.       — Не хочешь, чего? — Мария теперь стояла совсем рядом, её голос стал тише, но от этого ещё более настойчивым. — Вспоминать? Чувствовать?       Ксюша хотела сказать что-то максимально отчужденное, логическое, но Мария не дала ей даже задуматься. Пальцы Архиповой коснулись плеча, и этот жест был словно предвестие чего-то, чего она не могла контролировать.        — Мне уже надоело играть в этот бредовый квест, — шепотом произнесла она, окончательно сокращая расстояние между ними. — Если я сейчас пойду на безумный шаг и тебя поцелую… Что ты сделаешь, м? Неужели хватит сил оттолкнуть?       В воздухе повис вопрос, на который женщина не могла дать простого ответа. В голове Ксюши вдруг всё растворилось, словно чёрные тучи ночи, оставив после себя лишь эхо слов Марии: «Если я поцелую, ты оттолкнешь?». Эти слова прозвучали как крик из глубины, явная и почти грубая манипуляция, резонирующая в тишине между ними. В этот момент Нечаева ощутила, как её собственная тревога отступает на задний план, уступая место острому осознанию: Архипова пылала, горела бурей эмоций, сильней и яростнее, чем те, что мерцали в душе у Ксюши. Что вся эта напряжённость, это притворное превосходство, эта хищная уверенность — не более чем ширма, прикрывающая нечто хрупкое и дрожащее внутри Марии.       Ну что ж. Почему бы не разрушить её картонный домик воспоминаний и надежд? Почему бы не разметать в клочья эти юношеские мечты, которые она, по мнению Ксюши, выстроила, цепляясь за прошлое? Нечаева чувствовала, что перед ней стоит не уверенная в себе женщина, а та наивная девчонка из прошлого, которая когда-то верила, что их чувства были чем-то вечным. Мария забыла, что перед ней уже не тот зайчонок, которого можно было сломать взглядом или парой слов.       Время будто замедлилось, а в голове Нечаевой развернулась битва. Стоит ли это делать? Стоит ли идти у неё на поводу, принимать эту грубую манипуляцию? Или просто развернуться и уйти, оставив Марию один на один с её иллюзиями? Но что-то внутри неё взыграло — то ли желание раздавить эти ожидания, то ли банальное любопытство. Как далеко готова зайти Архипова? А что, если всё это действительно просто игра? Глупая мелодрама, где она, Ксюша, всего лишь разменная монета.       Взгляд медленно скользнул вниз, останавливаясь на губах Марии. Они были приоткрыты, как будто та ждала, готовилась. Глупая. Ксюша раздражённо выдохнула, словно отмахиваясь от сомнений. Если Архипова хочет игры — пусть получит. И поцеловала её. Без нежности, без намёка на важность момента. Просто механическое действие, как будто она ставит точку в их разговоре, а не касается чужих губ своими. В этом поцелуе не было обещаний, не было воспоминаний, только холодный расчёт и скучающая жестокость. Ксения вложила в него всё своё презрение, всю свою усталость от этих бесконечных игр.       Губы Марии были мягкими, податливыми, тёплыми, а Ксюша давила, глубже, сильнее, вынуждая Архипову принять этот поцелуй так, как ей было нужно. Насмешливо, грубо, без капли тепла. Её пальцы скользнули к чужой шее, сжимая чуть крепче, чем следовало, будто проверяя границы дозволенного.       Нечаева выжидала.       Может, показалось? Может, Мария на самом деле ничего к ней не ощущает? Ведь она всегда была хороша в притворстве. Или, быть может, ей просто нравится играть в свои мелодрамы? Но стоило Архиповой ответить — страстно, порывисто, почти отчаянно — как Ксюша злобно усмехнулась прямо в поцелуй.       И вправду, она всё ещё думает, что между ними что-то осталось, что Ксюша может ответить тем же. Как эта нелепая и наивная мысль могла возникнут в такой гениальной голове? Это даже не жалко — это отвратительно. Нечаева окончательно убедилась. Мария целовала её, как в последний раз, с той пугающей глубиной, которую Ксюша ненавидела всей душой. Её пальцы скользнули в волосы, сжимая, притягивая ближе, словно пытаясь сломить, пробиться сквозь этот лёд. В этом ответном порыве, в том, как Архипова целовала Ксюшу, было слишком много эмоций. Слишком много чувств, от которых самой Нечаевой стало мерзко.       Липкий жар разлился по телу, и, прежде чем он успел расползтись дальше, Ксюша резко сжала её нижнюю губу зубами. Кровь. Едва уловимый солоноватый привкус разлился по губам, но Мария не отстранилась. Её дыхание сбилось, губы приоткрылись сильнее, словно она и не заметила боли — или, может быть, приняла её, впитала, как часть этого поцелуя, как часть новой Ксюши. От этого внутри что-то сжалось. Тепло от тела Архиповой прорывалось сквозь одежду, пробиралось под кожу, оставляя после себя пугающий след. Губы дрогнули, и прежде чем Ксюша успела отстраниться, Мария скользнула языком по её губе, медленно, настойчиво, словно пробуя на вкус её жестокость.       Нечаева дёрнулась, хотела разорвать этот контакт. Хотела — но не смогла. Потому что пальцы Архиповой уже спускались ниже, по её шее, по ключицам, оставляя за собой горячие мурашки. Потому что её язык чуть глубже проскользнул внутрь, цепляя Ксюшу за самое живое, за самое уязвимое. Женщина напряглась, сжала зубы, но Мария, будто почувствовав это, мягко провела ладонью по её спине, ласково, почти нежно. И в этом прикосновении было что-то, что пробивалось сквозь все стены, которые Нечаева так тщательно выстраивала, и она резко отстранилась, хватая воздух рваными глотками.       — Удовлетворена? — Тонкие пальцы Ксюши медленно скользнули по уголку своих губ, стирая несколько капель чужой крови. Её движения были неторопливыми, но в этой медлительности таилось напряжение, готовое вылиться наружу в любой момент.              Мария стояла напротив, её дыхание сбилось, пальцы едва заметно подрагивали, а зрачки расширились от смеси шока и осознания. Она медленно провела языком по припухшим губам, где ещё выступала тёплая кровь, и внимательно посмотрела на Ксюшу. У той взгляд бешеный, тёмные глаза сверкают глухой яростью, плечи подрагивают, а тонкая шея напряжена до такой степени, что под кожей выступают пульсирующие вены. Архипова знала — другой реакции от неё ждать не стоило. Нечаева по-другому не умела.       — А ты? — голос Марии прозвучал мягко, она склонила голову чуть набок, уголки её губ медленно приподнялись в улыбке, едва заметной, но оттого ещё более вызывающей.       Это стало для Ксюши полной неожиданностью. Глубоко внутри на секунду вспыхнуло удивление, но тут же уступило место ярости, разливаясь по венам едким, горячим огнём. «Архипова, чёрт бы тебя побрал!» — подумала Нечаева, стиснув зубы. Она ощутила привкус крови на языке — то ли от укуса, то ли от того, что сама прикусила свою же губу от напряжения.       Почему она улыбается? Почему в её глазах нет ни страха, ни злости, ни боли? Почему она не сломлена?       Это должно было стать точкой. Это должно было развеять её иллюзии, показать, что прошлого больше нет и нечего пытаться вернуть. А она… Она стоит здесь с улыбкой на губах, тяжело дыша, но всё же спокойно, словно ожидая чего-то.       Ксюша шагнула вперёд, грациозно, но угрожающе, почти вплотную к Марии, позволяя жару своего гнева столкнуться с её спокойствием. В ней вдруг вспыхнуло дикое, непреодолимое желание стереть эту насмешливую улыбку с её губ — стереть силой, болью, чем угодно. Раздражение, злость, ярость — всё смешалось в ней, пульсируя под кожей, требуя выхода. Она хотела что-то сказать, бросить что-то язвительное, жестокое, разрушительное, но язык словно прилип к нёбу. Архипова не отступила. Более того — она стояла так, словно знала наперёд каждый следующий шаг Ксюши, знала, как именно она среагирует, как попытается доказать себе, что всё это ничего не значит. Это сводило с ума.       — Мне вообще плевать, — Ксюша резко развернулась, отводя взгляд и снова устремляя его в окно, будто за его пределами можно было найти хоть каплю спокойствия.       Мария медленно подняла руку к губе, ощущая едва заметное жжение от укуса. Тёплая пульсация на повреждённой коже отдавала странным, неприятным покалыванием. В этот момент в её глазах вспыхнуло что-то древнее и хищное, искра триумфа, смешанная с неизбежной горечью.       Почему-то это не приносило удовлетворения. Это было не похоже на победу, скорее на напоминание о том, что в этой битве нет выигравших, но даже осознавая это, она не могла остановиться.       — Ну, конечно, — протянула Архипова, качнув головой. — Ты можешь кусаться, можешь прятаться за злостью, можешь даже врать, что тебе всё равно…       Мария выжидала, изучая каждую деталь, пытаясь разглядеть всё, что Ксюша скрывала. Узкий, чётко очерченный овал лица, губы, сжатые так сильно, что побелели, едва заметное подрагивание подбородка — совсем крошечное, но это Мария заметила. Она не могла видеть её рук — те были спрятаны в складках одежды, — но догадка мгновенно раскрылась.       — Твои руки. Они дрожат, Ксюш.       Нечаева вздрогнула. Почти незаметно, на долю секунды, но этого хватило.       — Не выдумывай, — её голос прозвучал резко, даже грубее, чем нужно. Слишком быстро, слишком яростно — она пыталась перехватить контроль, пока он не ускользнул окончательно.       — Я ничего не выдумываю, — голос Архиповой стал ниже, насыщеннее, а в глазах вспыхнуло нечто, от чего воздух в комнате будто сгустился. Она двинулась вперёд, намеренно сокращая дистанцию. Каждый её шаг — немая угроза, мягкое, но неотвратимое вторжение в личное пространство Ксюши. — Я просто знаю тебя.       Нечаева не отступила, не была из тех, кто сдаётся. Вместо этого вскинула подбородок, встретившись с Марией взглядом, в котором бушевала война — ярость сражалась с чем-то, что она отчаянно не хотела признавать.       — Ты знаешь меня ту, которой уже нет, — её слова хлестнули, как кнут, но прозвучали неуверенно, слишком поспешно, словно Ксюша пыталась отгородиться ими от чего-то гораздо страшнее.       — Возможно, — Мария кивнула, соглашаясь. — Но эта «пропавшая» Ксюша только что едва не разорвала мне губу из-за прошлой обиды.       Тишина, тяжелая, напряжённая, впилась в стены, как лезвие. Ксюша сглотнула, но быстро взяла себя в руки. Она замерла, собирая в себе весь ледяной яд, что накопился за эти часы и годы. Мария была права, и это невыносимо раздражало. Нечаева не позволила себе вспышки — это было бы слишком просто. Она сжала губы, скользнула взглядом по ранке на губах Архиповой, оставленной этим проклятым поцелуем, и усмехнулась.       — Хочешь правды, Архипова? Хорошо.       Ксюша шагнула ближе, слишком близко, нависла, вторглась в личное пространство Марии, заставляя её вдыхать воздух, пропитанный терпкими, еле слышными духами. И прошипела, медленно, отчётливо, зная, что каждое слово разлетится осколками в сердце той, что стояла перед ней:       — Я тогда просто экспериментировала, познавала себя, — Она выдержала паузу. Короткую, но безжалостную. Видела, как ресницы Марии дрогнули едва заметно, как в глубине её взгляда мелькнуло сомнение. Маленькая, крошечная трещина — и Ксюша вонзила в неё нож с хладнокровной точностью.       — У меня вообще парень был. Да, у нас была пауза, но всё же я была в отношениях.       Мария не шелохнулась, но её пальцы на мгновение сжались в кулак.       Видишь? Ты всё ещё влияешь на неё.       Это было неправильно. Но как же приятно. Почти сладко — наблюдать, как её слова находят путь под кожу Марии, пробираются глубже, цепляются за её мысли, оставляя после себя крошечные порезы, которые никогда не заживут до конца. Её сердце отбивало предательски ровный ритм, но внутри разливалось что-то почти дурманящее. Ксюша знала, что делает. И знала, что за этим последует. Но именно этот миг, этот короткий момент власти над чужими эмоциями, заставлял её идти дальше. Голос внутри дрогнул, но она уже решила.       — И знаешь что? — Ксюша усмехнулась, но её улыбка была холодной, жёсткой. Взгляд её скользнул по лицу Марии, задержался на тонкой линии губ, на едва заметном напряжении в челюсти. — Когда ты уехала, пауза сразу закончилась. Мы возобновили отношения и всё было вновь серьёзно. Да настолько, что он мне даже предложение сделал.       Мария не моргнула. Глаза её оставались такими же ровными, безразличными. Но что-то всё-таки дрогнуло. Незаметная тень мелькнула в глубине зрачков — воспоминание или эмоция, с которой она не успела справиться. Она привыкла быть непроницаемой, но в этот момент Ксюша видела, как под её спокойствием что-то едва уловимо сдвинулось.       — И что? — Архипова говорила ровно, но в этом «и что» слышался вызов, она не поверила. Конечно, не поверила.       — Да ничего. Я согласилась, — Ксюша хмыкнула, чуть склонив голову набок, позволяя темному локону упасть на плечо.       Вот теперь Мария по-настоящему потеряла равновесие. Едва уловимое движение — лёгкий наклон назад, словно удар пришёлся в грудь, пусть и незримый. Уголки её губ дрогнули, но не в улыбке — в напряжении, которое она старалась скрыть. Она не хочет показывать слабость. Не хочет, но уже не может иначе. Глаза сузились, словно она пыталась разглядеть в Ксюше что-то настоящее, что-то, что выдавало бы ложь.       — Серьёзно? — голос Архиповой всё ещё был твердым, но в нем что-то изменилось. Словно трещина на стекле, которая с каждой секундой становилась всё больше.       — Да, — Ксюша выдержала её взгляд, чувствуя, как внутри всё выворачивает от собственного вранья.       Она не согласилась тогда, а сбежала от Ильи до того, как всё зашло слишком далеко. Не смогла, не захотела. Его руки на её теле казались чужими, поцелуи не вызывали дрожи, а взгляд, полный любви и восхищения, только раздражал. Она искала в нём то, что не могла получить. То, что сжигало её дотла, но вокруг оставалась только холодная пустота. Правда сейчас была не так важна, Ксюше было важно задеть, выбить Марию из равновесия, дать ей понять, что всё, что было между ними, осталось в прошлом.       Архипова глубоко вдохнула, будто что-то пыталась заглушить внутри себя, и на её лице медленно появилась лёгкая, почти горькая улыбка. Она будто проверяла себя, старалась ощутить, насколько сильно это её ранит, и только после этого позволила губам изогнуться.       — Ну что ж, Ксюш, — мягко произнесла она, отступая на шаг. — Поздравляю.       В её голосе не было ни капли поздравления, он был пустым. Мария смотрела на Ксюшу, и её улыбка медленно угасала. В глазах больше не было ни вызова, ни злости. Только усталость. Когда Архипова сделала шаг назад, она почувствовала, как стены вокруг неё начинают восстанавливаться. В тот момент, когда её взгляд остался холодным и почти пустым, она снова ощутила свою стойкость, которую потеряла на мгновение. Как бы Маша ни пыталась оправдать свои чувства перед Ксюшей, что бы ни пыталась понять в себе, на самом деле всё было слишком запутано и больно.       Сейчас она снова становилась той самой Марией Андреевной — женщиной, которая не позволяла себе быть уязвимой, которая не принимала привязанности и не шла на компромисс с собой. От этой мысли, от её осознания собственной силы, ей стало обидно, что позволила Ксюше так глубоко проникнуть в её мир. Ведь всегда уверенная в себе, ищущая слабости в людях и манипулирующая ими Архипова, не смотрела бы в чужие глаза с надеждой.       Ксюша почувствовала, как неприятно сжалось горло. Она уже хотела удовлетворённо усмехнуться, но Мария заговорила снова.       — Да, ты права, — тихо произнесла она. — Это и правда была ошибка.       Архипова сделала ещё один шаг назад. Теперь между ними было слишком много пространства.       — В особенности моя.       Перед глазами Марии вдруг пронеслись картины, которых Ксюша не видела. Губы, коснувшиеся её плеча тёплой ночью, тихий смех в темноте, запах духов, который смешивался с её собственным. Шёпот. Бесконечные разговоры до рассвета. То чувство, что можно быть слабой. Что рядом есть кто-то, кто понимает и принимает её любой, а теперь… Теперь перед ней стояла женщина, которая утверждала, что всё это было лишь экспериментом. Картинки размылись, окрасились в новый, уродливый цвет. Мария больше не видела искренности, больше не верила в ту теплоту, что когда-то была между ними. Теперь остался только холод, только пустота. Каждое слово Ксюши отравляло, каждое движение пыталось скрыть то, что было по-настоящему. И всё это не для неё. Это не было её миром.       Нечаева видела всё, она должна была почувствовать триумф, радость, но вместо этого ощутила только мерзкое, липкое опустошение.       Ну что, довольна? Получила, чего хотела?              Она стояла перед ней, абсолютно уверенная в том, что контролирует ситуацию. Но что-то в её груди не давало покоя. Дрогнувший внутренний голос срывался, указывая на боль, на то, что ей не хотелось чувствовать, а последние слова Марии заставили внутри разом всё перевернутся.       —Ты стала смыслом, которым не должна была становиться. — Мария покачала головой, чуть склонив её набок. — Но теперь понимаю, что это была не любовь. Это была болезнь, которую я не сразу заметила и слишком глубоко впустила к себе в душу.       С каждым словом Ксюша чувствовала, как в груди всё сжимается, как будто дыхание становится тяжёлым и невозможным. Прошлая она — та, что была с Аней тогда, — никогда бы не позволила себе так издеваться над её чувствами. Никогда бы не стояла вот так, глядя с призрением в эти голубые, слишком честные глаза, и не пыталась разрушить всё, что между ними было.       В голове Ксюши замелькали обрывки прошлого, как вспышки света, вырывающиеся из темноты. Она увидела Аню, ту самую, с которой когда-то всё было иначе — проще, чище. Та, что всегда находила в её глазах нечто большее, чем холод и отчуждение. Ксюша могла быть собой рядом с ней. Это было трудно: бояться чувств, бояться близости, бояться показаться слабой. Но в Ане её цепляло всё — и лёгкая походка, и нежная сила в голосе, и ум, и то, как она всегда слышала чуть больше, чем было сказано. А ещё — тепло. Такое, в котором хотелось остаться. С этой девушкой Ксюша бы сжалась рядом, поняла бы, что она тоже была не идеальна, что её собственная боль не может быть оправданием для боли другого человека. Тогда она бы, скорее всего, прижала бы её к себе, молча, без слов, помогая, сдерживая и разделяя её боль.              Что-то внутри снова дрогнуло, и Нечаева не смогла с этим справиться. Сердце, которое она давно прикрыла железной бронёй, снова начало биться быстрее. Перед глазами начали разворачиваться сцены, которые она не хотела вспоминать.       Квартира Ксюши хранила в себе всё — и начало, и конец. Там они проводили вечера, пили чай на кухне, слушали старые альбомы, спорили о книгах и будущих городах. Там царила своя, тихая, почти интимная вселенная, выстроенная на взглядах, полутонких прикосновениях и томительном ожидании чего-то большего. Но именно там же всё и треснуло.       Новость о том, что Аню приняли в Питер, должна была стать поводом для радости. Это было заслуженно, логично, почти неизбежно. Она давно к этому шла — целенаправленно, уверенно. Но вместо радости в груди Ксюши появилась пустота. Она не сразу поняла, откуда этот горький привкус — то ли от страха потерять, то ли от чувства, что их история подходит к концу. Она не умела делиться своими страхами. Вместо слов — молчание. Вместо объятий — напряжение. Вместо поддержки — колкость. Они поссорились почти на пустом месте. Что-то не так было сказано, кто-то не вовремя отвернулся, но за этим — море боли, невысказанных мыслей и хрупкой, как стекло, надежды. Ссора была не яркой, не бурной — тихой, тяжёлой, как осенняя морось, затягивающая всё вокруг. Несколько дней этого молчания стали невыносимыми. В квартире витала тишина, плотная, гулкая. Даже шаг по полу казался осуждающим, даже звук воды из крана — как упрёк. Они жили рядом, но как будто разделённые стеной. И всё же они не выдержали.       Одной ночью всё снова переплелось — страх и любовь, усталость и надежда. Это была их последняя ночь вместе, она была полна отчаянной нежности, спешки. Их тела искали в друг друге спасение, их губы пытались вернуть ускользающее, они сжимались ближе, будто пытаясь удержать хрупкую реальность. Не было слов — только дыхание и беззвучное «не уходи», но утро не приносило облегчения. Только усилившееся осознание: выбора не избежать. В словах, сказанных в ту минуту, дрожала последняя надежда, но и понимание: они стоят на краю. Удержаться можно, но только вдвоём. Только если Ксюша сделает этот шаг, только если будет рядом, несмотря ни на что. Аня тогда держала её руки крепко, словно зная, что это может быть в последний раз. Её голос дрожал, но не от страха, а от любви, от решимости отдать Ксюше право решать. В тот момент всё зависело от неё. «Если между нами всё серьезно, зайчонок, то приди на вокзал, и я никуда не уеду.».       Ксюша разрывалась между сердцем и страхом, между тем, что чувствовала, и тем, что с детства внушали как единственно возможное. Она часами сидела в комнате, не в силах принять решение, долго взвешивала «за» и «против», спрашивала себя: «А есть ли у этого будущее?». Нечаева прокручивала всё в голове по кругу, словно надеясь, что, если подумает ещё раз, всё станет проще. Но проще не становилось. Она ходила по комнате взад и вперёд, зацепляясь взглядом за вещи, как будто пыталась найти в них ответ. То смотрела на окно, то на часы, то на полку, где стояла та самая книга. Время уходило. Уходила возможность. Уходила Аня. И в какой-то момент тело сделало выбор раньше, чем разум — почти на автопилоте, она схватила куртку, книгу с полки, открыла дверь, чтобы выбежать из квартиры, доехать до вокзала, всё исправить, сделать шаг— и застыла. На пороге стоял Илья. Её парень. Тот самый, с которым они недавно взяли паузу. Он появился без предупреждения, как будто судьба в последний момент решила подбросить ей ещё один вес на чашу страха. Ксюша не ждала его, не думала, что он вообще придёт. Илья держал в руках что-то — возможно, цветы или просто сумку, но всё это не имело значения. Он смотрел на неё с какой-то почти торжественной готовностью, уверенный, что делает правильный шаг, говорил о чувствах, о решениях, о новом начале. Ксюша почти не слышала слов. Всё внутри неё кипело — паника, злость, вина. Она стояла, кивая, что-то отвечая, больше для того, чтобы сократить время, чем вступить в разговор. Всё, чего Нечаева хотела в ту минуту — пройти мимо него, пробежать сквозь это неправильное, неловкое совпадение, добраться до вокзала, пока не стало поздно. Она чувствовала, как каждая секунда утекает, как песок сквозь пальцы. Илья не замечал этого, он был уверен, что их встреча — это шанс, что она услышит его. Сердце колотилось, в голове был шум, руки дрожали, но она всё-таки выскользнула из прихожей, спустилась по лестнице, не оборачиваясь. Бежала до ближайшего метро, не чувствуя ног, не понимая, где она. Только бы успеть. Только бы Аня всё ещё была там. Только бы повернулась. Только бы…       Вокзал. В воздухе стоял запах железа и дыма, людей было много — лица сливались в движение. В глазах рябило от формы курсантов, одинаковых чемоданов, суеты и гудков. И где-то среди них — Аня. Стояла, озираясь, держась прямо, как всегда. Сердце Ксюши сжалось. Всё было так просто: сделать шаг, назвать по имени, дотронуться, остаться.       Но.       Она не подошла, не смогла поставить Аню перед выбором: «я или твоё будущее». Не смогла быть собой, настоящей. Просто осталась в тени колонны, в самом конце перрона, там, где не было ни света, ни взглядов. Она наблюдала, сжав в груди всё то, что не имела сил произнести.       Гудок. Движение. Люди. Аня — растворяющаяся в толпе курсантов.       Сердце билось глухо, как молот по гвоздю. Она не сделала ни шага. Только сильнее прижала к себе книгу, которую Аня оставила ей — как прощальный якорь в этом зыбком мире. Ксюша не смогла. Не потому что не любила, а потому, что слишком любила. Потому, что настоящая она, та, которую знала и принимала Аня, была слишком нерешительной. И легче было остаться прежней — той, в которой всё было правильно: парень, планы, родительское одобрение, внешняя крепость. Всё, кроме неё настоящей. После она хотела связаться с Аней, но телефон был недоступен, она звонила по несколько раз, пока через несколько недель не услышала в телефонной трубке «Данного номера не существует».       Нечаева пыталась забыть, двигалась дальше, и вот он — Илья. Вернувшийся, искренний, предлагающий ей выход, и она, как и тогда, пыталась себя убедить, что это нормально, что так должно быть.       Вернувшись домой, Ксюша будто автоматически накинулась на него — с поцелуями, с руками, с этим ложным порывом страсти, в котором она искала не удовольствие, а спасение. Она почти заставляла себя поверить в то, что тело поддастся, что с каждой секундой она почувствует хоть что-то. Но не чувствовала. Уже в самом начале она ощутила странное — словно чужое касание. Как будто кожа отказывалась воспринимать прикосновения. Поцелуи были липкими, неестественно влажными. Их вкус раздражал, как пересоленное блюдо. Всё казалось не тем: движение, дыхание, ритм. Мужской запах отталкивал, от него воротило, тошнило. В объятиях не было ни жаркой любви, ни спасения, ни даже иллюзии счастья.       Ксюша подумала, что, может быть, просто отвыкла. Слишком давно она не была с ним и пробовала снова. Сначала позволила себе быть пассивной, податливой, надеясь, что тело вспомнит, как раньше было. Потом наоборот — брала инициативу в свои руки, доминировала, задавала темп, будто надеялась разжечь внутри хоть искру, но в ответ чувствовала только усиливающееся отвращение. Меняли позы, комнаты, места. Пробовали в ванной, на кухонном столе, однажды — в университете на кафедре, но всё было одинаково мёртвым.       Илья, напротив, расцветал. Он видел её старания и принимал их за страсть, а глаза светились благодарностью. Илья говорил, что рад, что у них была та пауза — она будто дала им шанс начать заново. Он становился внимательнее, заботливее, счастливее, каждый раз после близости смотрел на Ксюшу как на самое важное, что есть в его жизни. С каждой ночью, с каждым новым разом, Ксюша всё больше понимала — дело не в позе, не в месте и не во времени. Всё её существо, всё её тело, всё сердце — искало другое.       Момент окончательного отказа пришёл внезапно. Илья сделал предложение. Вот оно — кольцо, будущее. Всё правильно. Всё — как надо. И в ту же секунду её глаза начали искать ту самую книгу. Единственное, что осталось от Ани, но её не было на заветной полке.       — Где книга? — спросила она, перебив Илью.       Он удивлённо пожал плечами:       — Я решил отнести все твои учебники в библиотеку. Мы все ровно переезжаем.       Мир рухнул. Ксюша почувствовала, как внутри что-то обрывается. Она закричала. Истерика. Слёзы. Боль. Илья не понимал, почему. Не понимал, что эта книга была не просто книгой. Это было последнее прикосновение к той, которую она потеряла.              Тот момент был последним, когда она ещё пыталась жить так, как ей велели. Когда Ксюша пыталась быть той, какой её хотели видеть родители, но всё, что она могла чувствовать, это невыносимую тяжесть, сжатую в груди. Тогда, после того как отказала Илье, она утонула в алкоголе, в сигаретах, пытаясь выжечь этот ужас из своего тела, но и это не спасало. Наркотики — она думала, что это поможет, и на некоторое время помогло. Но с каждой новой дозой её душа разрывалась, всё становилось ещё более невыносимым, и Ксюша чувствовала, как теряет себя. Рехаб был неизбежным. Она знала это задолго до того, как впервые переступила его порог. Таблетки стали последней иллюзией спасения — чем-то, что можно было проглотить и на несколько часов раствориться в чужом мире.       Голос внутри неё всегда был рядом. Он шептал, когда она падала на холодный кафель ванной, когда осознавала, что больше не чувствует ни стен, ни пола, ни собственного тела. Он был с ней в ночи, когда она лежала в постели, уставившись в потолок, пересчитывая вдохи, словно это могло уберечь её от очередного приступа паники.       Ты ведь не хочешь умирать, Ксюша. Ты просто хочешь перестать чувствовать.       Но тогда, в рехабе, голос впервые испугался. Он не кричал, не приказывал, не просил. Он умолял.       Не делай этого. Без меня ты будешь пустой.       Всё было иначе. Врачи не смотрели на неё с осуждением, как это делали родители. Они не пытались навязать ей чужую жизнь, не ждали, что она встанет на ноги и будет «нормальной». Они просто лечили её. Уколы, капельницы, горький привкус детоксикации. Каждое утро начиналось с вопросов о её самочувствии, о том, как прошла ночь. Они не спрашивали, почему она дошла до этого. Им было важно только одно — вытащить её обратно, вернуть туда, где она сможет снова дышать.       Ты делаешь ошибку. Ты убиваешь себя. Я единственное, что у тебя осталось.       Но день за днём он слабел. Её лечили, её восстанавливали, её учили дышать заново. Голос пытался бороться, пытался цепляться за неё, но в какой-то момент исчез. Однако, не насовсем.       Он возвращался. Через год. Через пять лет. Через десять. Не кричал, не приказывал, а просто напоминал, о том, что когда-то в ней была другая Ксюша. Та, что любила, чувствовала, горела, но Нечаева научилась не слушать. Тихий голос, почти беззвучный, он возникал в моменты слабости. Тогда в её руке вновь оказывался фенибут и всё приходило в норму.       Теперь же, здесь, в этой комнате, перед Марией, всё это вернулось, и Ксюша снова ощутила тот знакомый запах страха, который витал в воздухе. Как будто вся та боль, которую она пыталась забыть, вернулась с новой силой. Стены начинали сужаться, она не могла выдержать этого, не могла вернуть всё назад, и всё, что оставалось — это зарыться в себя, в этот мир, откуда нет выхода.       Внутренний голос, тот, который она так часто пыталась заглушить, снова срывался, как израненный зверь, пытаясь напомнить ей, что она способна чувствовать.       Просто доверься. Доверься, и всё снова будет как раньше.       Она сделала шаг назад, отдаляясь не от Марии, а от самой себя. Каждое движение было отчаянным, словно пытаясь ускользнуть от своей слабости, от тех чувств, которые она так яростно пыталась подавить.       — Ксюш… — мягкий голос Марии проник под её кожу, заставив сердце на секунду замереть. Она заметила. Она всегда замечала.       Звуки становились глухими, далёкими, а единственное, что оставалось — это голос в голове.       Доверься мне.       Рушилось всё. Медленно, но неотвратимо, как падающий домино, задевающий одну фишку за другой. Воздуха стало катастрофически мало, будто его выкачали из комнаты, оставив лишь давящую, плотную пустоту. Ксюша чувствовала, как её грудную клетку сжимает ледяная хватка паники, не давая вдохнуть, не давая вырваться из капкана собственного сознания.       Звуки потеряли чёткость, и голос Марии вдруг отдалился, став приглушённым, будто доносился из другого мира. Пространство вокруг поплыло, искажаясь в размытом, тревожном вихре. Руки дрожали, пальцы нервно сжимались, а взгляд метался по комнате в поисках спасения. Ей нужно было зацепиться хоть за что-то, что-то реальное, что-то, что вернёт контроль.       Но ничего не было.       Она хлопнула ладонью по карману брюк. Потом ещё раз. И ещё. Ничего. По второму карману. Затем резко по пиджаку. Таблеток нет. Её дыхание стало рваным, губы пересохли, а холодный пот стекал по спине. Грудь сжалась так сильно, будто невидимая рука сдавливала её рёбра, не давая полноценно вдохнуть. В ушах зашумело, и Ксюша на секунду потеряла ощущение пространства. Пол под ногами вдруг показался зыбким, словно её бросало в невидимую пропасть. Пальцы начали неметь, будто тело постепенно теряло связь с сознанием.       — Где… — выдохнула она. Голос был слабым, сорванным, словно принадлежал другому человеку.             Мария видела. Она смотрела, как пальцы Ксюши сжимают ткань брюк, как на её лбу выступают капли пота, как глаза, ещё недавно полные злости, теперь широко распахнуты и наполнены настоящим, животным страхом.       Раньше, много лет назад, Архипова бы не поняла, но сейчас… Сейчас она знала, что это — паническая атака. Ещё мгновение назад Мария была холодной, словно мрамор, но этот ледяной покров треснул, исчез, оставив после себя только одно — тревогу. Ей не нужно было спрашивать, что делать, план уже созрел в её голове.       — Ты оставила их в номере? — спросила Маша ровно.       Ксюша резко вскинула на неё взгляд. Губы сжаты, челюсти напряжены.       — Я схожу, — Мария уже сделала шаг к двери.       — Нет, — прошептала Ксюша, делая шаг назад.       — Дай ключи, — Архипова подошла ближе.       — Нет, — снова назад, голос ещё тише.       Она боролась из последних сил, отчаянно пытаясь сохранить контроль. Не хотела, чтобы Мария шла к ней в номер, чтобы прикасалась к её личному миру.       — Ксюш, дай мне ключи, — голос Архиповой был всё таким же ровным, но в нём появилась твёрдость.       Нечаева зажмурилась, тяжело выдыхая, но в тот же миг реальность смешалась с прошлым.              Свет в комнате начал мерцать, словно лампы теряли контакт с реальностью, очертания предметов расплывались, как будто сама комната растворялась в зыбком тумане. Воздух вдруг стал плотным, вязким, как мёд, и пах лавандой. Тот самый аромат. Сердце забилось быстрее — болезненно, громко, как сигнал тревоги.       Мария исчезла. Не ушла, нет. Она просто… испарилась. Вместо неё — Аня. Та самая. Светлые, собранные в небрежный хвост волосы, нежная кожа, знакомое беспокойство в глазах. Она стояла так близко, что Ксюша почти чувствовала её дыхание на своей щеке, тепло рук, ласковый шелест её голоса в комнате.       — Зайчонок, — голос был мягким. — Дай мне ключи.       В ушах зазвучал гудок поезда. Отдалённый, надрывный. Вокзал. Аня стоит у вагона. Пальцы судорожно сжимают ремешок сумки. Она уходит. Слова рвутся из груди, но губы Ксюши немы. Только взгляд. Только сердце. Только боль.       — Ксюш… — Аня протягивает к ней руку, ладонью вверх. Просит, ждёт. — Отдай.       Всё вокруг сжимается в одну точку — в это движение, и Ксюша сдаётся. Медленно сжав губы, она сунула руку в карман и вытащила ключ-карту. Протянула — не глядя. Не думая. Не дыша. Но прежде чем Аня успела её взять, Нечаева вцепилась в её протянутую ладонь. Схватила, как человек, тонущий в бурлящей реке за последнюю, спасительную ветку. Её пальцы вонзились в эту руку — такую тёплую, такую невозможную. Она не цеплялась за Аню. Ксюша цеплялась за себя. За ту, которую почти уже не чувствовала. За ту, что когда-то знала, что значит — быть живой.       — Пожалуйста… — выдох сорвался с губ, хриплый, надломленный. — Не оставляй меня снова.       Мария смотрела на неё, и в этот момент в её глазах не осталось ни холода, ни контроля, ни презрения. Только тревога, понимание и желание помочь. Она вспомнила, как впервые увидела первого заместителя МПП — дерзкую, непроницаемую, и как со временем начала замечать трещины. Как сквозь них пробивался свет — слабый, но настоящий и искренний.       Архипова аккуратно разжала её пальцы, но прежде чем уйти, чуть сжала ладонь в ответ, и этот жест был громче любого «я рядом».       — Я быстро, — тихо пообещала она.       Ксюша не ответила. Дверь закрылась, остался только аромат лаванды, пульсирующий в воздухе, как эхо. Нечаева стояла в центре комнаты, кулаки сжаты так сильно, будто только это удерживало её от окончательного распада. Она закрыла глаза, лёгкие всё ещё хватали воздух рывками, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.       Ну что, чувствуешь? Ты чувствуешь это, так же, как тогда?       Голос доносился сквозь шум мыслей, напоминая ей о прошлом, когда всё рушилось под натиском эмоций. Ксюша резко распахнула глаза и окинула взглядом комнату, словно ища выход из своих внутренних терзаний. Её ногти вцепились в ладони, оставляя едва уловимые следы на коже, но голос в голове не замолкал, продолжая настойчиво доказывать ей её уязвимость.       Ты не хочешь этого признавать, но ты знаешь, что это правда. Ты знаешь, что стоило ей просто появиться, и всё рухнуло.       Внутри Ксюши боролись чувства и разочарование, и она прошептала, едва уловимым голосом, пытаясь заглушить яростные воспоминания:       — Заткнись…       Но голос не отступал, а лишь стал ещё громче. Ксюша попятилась назад, будто пытаясь убежать от собственных мыслей, и упёрлась спиной в стену.       Нет, Ксюш, не заткнусь, я слишком долго молчал. Ты пытаешься себя обмануть. Как и тогда, с Аней. Но ты ведь смогла тогда принять это. Почему сейчас не можешь?       Ксюше хотелось возразить, спорить с этим безжалостным эхом прошлого. Её душа металась между желанием доказать голосу, что он ошибается, и болью, от которой казалось, что она сама разорвётся. Она обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от невидимого натиска.       — Да, — прошептала Ксюша, почти слыша собственное эхо, — Тогда я приняла. И что? Я доверилась, открылась, полю…       В этот момент слова застряли в горле, как будто сама жизнь сжала её голос в немом вопле. Внутреннее давление стало невыносимым: в горле поднялся неприятный комок, и вот ее желудок закрутило. Все вокруг перевернулось, и ей казалось, что тошнит сильнее, чем когда-либо прежде.       Ты не пришла на вокзал.       Слова эхом разносились по комнате, заставляя Ксюшу задохнуться. Грудь сжалась, словно в тисках, и все воспоминания врезались, как ножом, в самое сердце. Голос продолжал, не давая ей передохнуть:       Ты её не остановила.       Ксюша зажмурилась, упала на колени, закрыла ладонями уши, пытаясь не слышать обвинений, пытаясь заглушить вновь всплывающие образы, но голос звучал неумолимо. Она раскачивалась из стороны в сторону, словно пытаясь успокоить себя.       Если бы ты тогда действительно любила, ты бы нашла способ. Но ты не смогла, Ксюш, испугалась, как зайка. Теперь ты сидишь одна, в гостиничном номере, снова пытаешься исправить ситуацию таблетками и пытаешься убедить себя, что тебе не нужна любовь.       Её тряхнуло от той невидимой боли, и в глазах потемнело, всё глубже окунаясь в бездну отчаяния. Ксюша подняла голову к потолку, словно ища там ответы на свои вопросы.       — У меня не было другого выбора, — выдохнула она, опрокинув голову к полу. — Если бы Аня осталась, она бы никогда ничего не добилась. Всё бы просто просрала. Я знала, что так будет лучше.       Ты знала? Или тебе так было проще?       Ксюша сжала зубы, закрыла глаза и склонила голову, словно признавая своё поражение перед лицом собственных сомнений.       Ты решила за неё, что ей важнее. Решила, что её мечты, её карьера должны быть на первом месте. А вдруг для неё важнее была ты? Ты хоть раз думала об этом? А если бы ты тогда пришла? Если бы остановила?       Грудь будто стянула железная цепь.       Если бы ты сказала, что любишь?       Ксюша хотела крикнуть, что всё это чушь. Что если бы Аня действительно хотела остаться, она бы осталась. Что никакое «если бы» не изменило бы прошлого, но голос знал её слабость. Он бил туда, куда было больнее всего.       Ты знаешь, через что она прошла после? Ты ведь слышала. Если бы тогда ты пришла, ничего бы этого не было…       Ксюша тяжело дышала, пальцы дрожали.       — Хватит… Ты бы не глотала таблетки, не глушила себя до полусмерти.       — Заткнись…       Но ты не пришла.       Она резко сжала голову руками, словно пытаясь физически выдавить голос из своей головы. — Я сделала то, что должна была!       Но слова, выкрикнутые в пустоту, растворились в тишине, которая вдруг стала почти зловещей в своей наполненности. Комната словно сжалась — стены придвинулись ближе, воздух стал густым, как туман на рассвете. В горле царапало, как наждачной бумагой. Тревога не рассеялась, а только набирала вес.       Ксюша всё ещё сидела на коленях, прижимая ладони к голове, как будто так можно было выдавить из себя прошлое. Оно, как яд, медленно расползалось по венам, парализуя здравый смысл, превращая её в девочку, которая не смогла ни побороть страх, ни сохранить любовь. В ней клубилось всё сразу — стыд, вина, горечь. И тогда, едва различимый звук — скрип двери — выдернул её из этой бездны. Ксюша вздрогнула, словно её окатили ледяной водой. Она резко обернулась и встретилась с Машиным взглядом. Архипова стояла в дверях, держа в руке бутылку воды и блистер с таблетками. В глазах — тревога, но без паники. Тонкая, уверенная грусть, как у человека, который давно понял больше, чем хотел. Ксюша моргнула, будто пытаясь убедиться, что та реальна. Архипова не сделала ни шагу — просто смотрела.       — Ты давно здесь? — голос Нечаевой предательски дрожал.       — Достаточно давно, — спокойно ответила Маша.       Ксюша судорожно втянула воздух, осознав, что всё слышала. Всё. И в этом знании было что-то настолько обнажающее, что ей захотелось исчезнуть.       — Ты… ты слышала?       Маша не ответила сразу, вместо этого она сделала шаг вперёд, подошла ближе и протянула ей таблетку с водой.       — Выпей.       Внутри всё клокотало, но руки сами собой потянулись за лекарством. Ксюша смотрела на неё, не двигаясь, потом быстро запила таблетку водой и молча уставилась на бутылку в своих руках.       — Ты сражаешься с призраками, Ксюш, — мягко проговорила Мария, опускаясь рядом. — С тенью себя прежней. И с той, кто когда-то не справилась. Но сейчас — не тогда.       Ксюша молчала. Сердце всё ещё бешено колотилось, как пойманная птица. Она чувствовала, что всё внутри не выдерживает — стройная конструкция из подавленных эмоций и иллюзии контроля рушится.       — Фенибут не помог, — прошептала она, почти извиняясь.       — Потому что ты уже не можешь заглушать то, что надо прожить, — Маша аккуратно взяла её руку. — Никакие таблетки не вытянут из тебя то, что ты зарыла так глубоко.       Ксюша смотрела на их сцепленные пальцы, будто видела их впервые. Потом перевела взгляд на Машу — уже без злости, без защиты, без маски.       — Ты ведь… всё слышала? — хрипло спросила она.       — Почти всё. — Маша кивнула, её пальцы, всё так же крепко обвивавшие запястье Ксюши, мягко и с какой-то удивительной осторожностью поглаживали наружную сторону ладони большим пальцем. — Достаточно.       В этой хрупкой, почти застывшей тишине, в которой каждое движение ощущалось, как шаг по натянутому канату, Нечаева внезапно — и впервые за долгое время — осознала, что ей больше некуда бежать. Эта мысль не обрушилась на неё как озарение, не вырвалась в виде панического крика, не родилась из боли; напротив, она появилась бесшумно, как серая кошка, ступившая лапами на прохладный пол души, и уселась в тени её сомнений, вглядываясь в неё с укором.       — Маша… — Ксюша с трудом сглотнула. Слова не складывались в мысли, а мысли — в решения. — Помоги мне… пожалуйста.       Нечаева уже не могла отрицать, что с каждым прикосновением Марии, с каждым взглядом, в ней отзывались какие-то смутные, давние, но не умершие струны, и голос — тот самый, навязчивый, жёсткий, обвиняющий — теперь замолк. Словно удовлетворённый. Словно больше не имел повода кричать. И, быть может, именно в этот момент Ксюша допустила в сознание ту мысль, которую так долго отвергала — чувства никуда не делись. Не исчезли под слоями лет, не были уничтожены рациональностью, не растворились в череде решений, сделанных во имя «контроля». Они остались — и, хуже того, расцвели там, где ей казалось, уже ничего не могло вырасти.       — Как? — почти шёпотом проговорила Мария.       Единственный способ, который вдруг проскользнул в голове у Ксюши, был прост и, на первый взгляд, даже логичен в своей иррациональности. Она решила сдаться. Не навсегда — на время. Отдастся порыву не потому, что верит в него, а потому, что иначе сгорит в борьбе. Она разрешит себе чувствовать, не называя это любовью, чтобы позже сказать себе: «Я просто позволила. Просто прожила. Это всё была временная слабость». Её сознание — хитрое, сломленное — уже уговаривало себя, что чувства исчезнут, если дать им пространство, если не загонять вглубь, а наоборот — выплеснуть. Это всё игра, временное помутнение, просто шаг в сторону от холодного, расчётливого договора, который определил их отношения с Марией.       Договор… Ксюша вспомнила о нём с неожиданным отвращением. Он был как костюм, который она надела, чтобы обезопасить себя, но он не должен был оголять её сердце. И потому — к чёрту. К чёрту роли, границы, к чёрту ту версию себя, которая задыхается от прописанных условий. Она должна вернуться в тот несчастный, искренний 2000 год — не по-настоящему, не буквально, но духом. В ту точку, где чувства ещё не были изуродованы амбициями, где можно было просто смотреть в глаза другому человеку и верить, что это — самое важное. И как только эта мысль, почти нечаянная, скользнула в ней — голос внутри замер. Он не исчез с громким финалом, не испустил прощальный вопль, не оставил за собой пустоты. Он просто испарился, как роса на рассвете. Потому что ему больше не было нужды что-то доказывать.       Ксюша посмотрела в глаза Марии. Глубоко, долго. Там, внутри, плавали нераскрытые письма, нераскрытые чувства. И вдруг, голосом надрывным, будто вырвавшимся сквозь сломанные замки, она выдохнула:       — Помоги мне… избавиться от чувств к тебе.       Мария посмотрела на Ксюшу, в её взгляде не было триумфа, не было жалости — только мягкое, глубокое понимание того, как трудно иногда сдаться. И как важно — делать это с тем, кто удержит, а не добьёт. Она смотрела на Ксюшу, как на нечто невозможное — как если бы ледяная статуя вдруг сделала шаг навстречу. И шаг был не неловким, а отчаянно человеческим.       — Скажи ещё раз, — прошептала Архипова, не отрывая взгляда. — Я… я правда не понимаю. Ты просишь помощи, чтобы… чтобы избавиться от чувств ко мне?       — Не потому что это правильно, — прошептала Ксюша, глядя в пустоту между ними, — а потому что я больше не могу. Потому что, если я не проживу это… оно меня прожуёт. До конца. Мне нужно, чтобы оно вышло. Исчезло. Перегорело.       — Ты… хочешь, чтобы я помогла тебе прожить это? — спросила Маша едва слышно. — Чтобы потом ты смогла… убить это в себе?       Ксюша закрыла глаза на миг.       — Я просто хочу тишины, — выдохнула она. — Без этого рёва внутри. Без паники. Без тебя в каждой чёртовой мысли.       Мария отпустила её руку и будто бы провела ладонью по собственной реальности, проверяя, действительно ли она проснулась, а не спит. То, что происходило, было не просто неожиданным. Это было… за гранью. Ведь Ксения Нечаева просит чувства прожить, чтобы потом похоронить. Не сбежать. Не подавить. А принять — хоть на мгновение. И в этом было всё, что выбивало почву из-под ног.       Нечаева не просто вспомнила, она позволила той части себя вырваться наружу, и Архипова поняла, что в этот момент перед ней не та Ксюша, что сейчас носит строгие костюмы и говорит резкими, отрывистыми фразами. Перед ней — та, что когда-то смеялась от её глупых шуток, кралась к ней под утренним сентябрьским дождём, жадно ловила поцелуи, словно это было единственное, что им позволено.       — Ксюш… — голос Маши дрогнул, но она взяла себя в руки. — Это неправильно.       — А тогда всё было правильно? Когда мы начали всю эту… историю?       Мария не ответила, она чувствовала, что если сейчас сделает хоть шаг навстречу, если поддастся, то Ксюша утянет её за собой в эту пропасть. Но её взгляд… Чёрт, её взгляд.       — Ты же не хочешь, чтобы это снова стало ошибкой? — выдохнула она.       — Ошибкой? — Ксюша покачала головой. — Нет. Я хочу, чтобы стало прощанием. Прошу тебя… Давай хотя бы до утра забудем, кем мы стали. Давай вернём их… Вернём тех двоих из прошлого, а потом отпустим их окончательно.       Маша напряглась. Она понимала, что Ксюша сейчас просит о чем-то опасном, о чем-то, что снова оставит следы в душе, и, возможно, ещё сильнее сломает её саму.       — Нет, — Архипова медленно отстранилась и поднялась. — Я не могу. Я не хочу участвовать в этом, Нечаева.       Ксюша резко сжала зубы, поднялась следом, а затем…       — Аня, — глухо, но достаточно отчётливо.       Взгляд тут же метнулся к Ксюше. Машу будто окатило ледяной водой. Имя, которое она сама давно похоронила под слоями новых ролей, привычек и нужной, правильной взрослости, вдруг прозвучало здесь — в комнате, где прошлое не имело права на голос.       — Это не я тебя прошу, — голос сорвался, но Ксюша продолжила. — Это Настя, зайчонок. Единственное светлое, что во мне осталось.       Мария отвела взгляд, не могла позволить себе чувствовать это снова. Не сейчас. Не после всего, что она сделала, чтобы стать той, кто она есть, но в груди всё скручивалось в узел, и губы сами шевельнулись:       — Зайчонок… я…       — Не надо, — мягко перебила Ксюша, делая шаг ближе. — Я не прошу тебя возвращаться в то время. Я не прошу любить. Я не прошу разрушать свою жизнь и принципы. Я просто хочу провести эту ночь с тобой. Не с Марией. Не Архиповой, а с Аней Исаевой.       Внутри что-то медленно ломалось. Ломалось, потому что больше не было смысла держать это в себе. Потому что то, что они хоронили, всё это время продолжало дышать под землёй. Мария не сказала ни слова. Только медленно подняла руку и провела пальцами по щеке Ксюши. Прикосновение было лёгким, почти нереальным — как дуновение ветра, которое узнаёшь по памяти, а не по ощущениям.       — Тогда до рассвета, — прошептала Архипова и грустно улыбнулась.       Ксюша зажмурила глаза, будто хотела на мгновение отсечь реальность — не эту, холодную и структурную, а ту, что вырывалась изнутри, трепетную и болезненно знакомую. Она вдохнула чуть глубже, чем нужно, и задержала дыхание, словно пыталась уместить в лёгких всю память о тех осенних вечерах, о дрожащих пальцах, о тихом смехе и тёплом дыхании на ключице. И когда распахнула глаза — посмотрела прямо на губы Марии.       Словно возвращение в тело, из которого давно ушло электричество. Словно повторное соприкосновение с чем-то, что знала наизусть, но давно не касалась. То самое волнение подкатывало к горлу, заставляя сердце стучать по вискам. Та же грустная, осторожная улыбка играла на губах Марии, как в тот раз — последний, как ей казалось, — когда они стояли в полутёмной спальне, не зная, как правильно прощаться. Рука Марии медленно, с почти священной мягкостью, заправила спадающую прядь волос Ксюши за ухо, пальцы чуть задержались у скулы, будто вспоминая изгиб, прежде чем скользнуть к подбородку. Она приподняла его — чуть, едва ощутимо, с тем самым до боли знакомым прикосновением. И в этот момент Ксюша подумала: Завтра утром всё будет как раньше. Мы снова наденем маски, вспомним про договор, про должности, про ту пустую, выжженную реальность. Но не сейчас. Не в эту ночь.       Она не дала себе времени на колебания. Не дала разуму включиться. Сделала шаг ближе — и поцеловала.       Поцелуй не был лёгким или сдержанным. Ксюша целовала взахлёб, с тем напряжением, которое копилось годами в каждом «нельзя», в каждом сдержанном взгляде, в каждом недосказанном «останься». В нём не было расчёта, но было всё: страх, желание, воспоминания, гнев, усталость, боль — и, главное, бесконечная тоска по тому, что они потеряли.       Руки Ксюши с жадностью обвили шею Марии, тело прижалось плотнее, будто боялось, что вот сейчас — и всё исчезнет. Она впивалась губами, будто искала подтверждение, что это не сон, что это действительно она — не абстрактная Мария, а та самая Аня, которую она держала за руку в парке в августе 2000-го, которую называла своей, даже если боялась признать это вслух.       Мария чуть пошатнулась, но не отстранилась — наоборот, потянулась ближе. Её ладони легли на талию Ксюши, тёплые, принимающие. Она отвечала на поцелуй сначала осторожно, словно проверяя, можно ли, а потом всё сильнее, глубже, горячее. Их губы сливались, разделялись, искали и находили друг друга снова, как две половины целого, забытые, но не утраченные. Ксюша вцепилась пальцами в её волосы, слегка потянула на себя, углубляя поцелуй ещё больше. Языки сплелись в медленном, влажном танце, не спеша, но страстно, с каждым движением всё более откровенно, всё менее сдержанно.       Их дыхание смешалось, как и всё остальное — границы, воспоминания, имена. На какое-то короткое, но вечное мгновение они снова были теми самыми. Не женщинами, построившими себе броню из принципов, не фигурами в стратегической игре, не носительницами фамилий и титулов. А просто Настя и Аня — две души, которые так и не успели попрощаться.       Руки Марии, до этого лежавшие на талии Ксюши, медленно скользнули вниз, остановившись на бёдрах. Её пальцы чуть сжали ткань, спрашивая разрешение, и Ксюша в ответ без колебаний приподнялась. Обвив ногами её талию, она уткнулась лбом в висок. Это было не так, как раньше. Это было… взрослее. Тело само знало, что делать, чтобы не разрушить тишину между ними.       Простыни вздрогнули, когда Ксюша опустилась на них сверху. Она нависла над Машей, будто хотела вернуть себе контроль, как это было когда-то — когда она была той, кто ведёт, кто решает. Но прежде чем она успела что-либо сделать, Мария — без слов — мягко, но уверенно сдвинулась, перевернув их местами одним точным движением. Теперь Ксюша лежала на спине, прижатая к подушке, и впервые за весь этот вечер — позволила себе не бороться.       Мария склонилась над ней, и в эту секунду их взгляды встретились. В глазах Архиповой горело что-то — не яркое, не ослепительное, но неотвратимое. Глубокое. Вечное.       Нет, зайчонок, — будто говорили эти глаза.       Ксюша ответила, лишь моргнув глазами, а Архипова коснулась края белой футболки, слегка приподнимая её. Женщина ей помогла, подняв руки, и ткань скользнула вверх, открывая её тело. Мария свернула футболку, кинула в сторону пиджака и потянулась к молнии платья на спине. Движение было неловким, и Ксюша, не говоря ни слова, приподнялась и помогла ей расстегнуть её до конца. Платье упало на пол, сливаясь с пиджаком и футболкой в общую кучу сброшенных одежд, словно оставляя позади все маски и роли.       Нависая над женщиной сверху, Мария стягивает с нее бюстгальтер и покрывает горячими засасывающими поцелуями ее шею и возбужденную грудь, пока ее рука со знанием дела движется вниз по чужому телу, дразняще проникая под кромку черного хлопкового белья. Ксюша вздрагивает и поеживается всякий раз, когда теплые пальцы Архиповой касаются и захватывают в ладони обе половинки ее груди. Мария же бессознательно льнет к ней еще ближе, точно боясь, что лежащая под ней темноволосая женщина пропадет, исчезнет и растворится в воздухе, которого стало катастрофически не хватать им двоим.       Нечаева вскрикивает и закусывает губу, до боли впиваясь в плечи и спину Марии, когда пальцы той начинают энергично массировать и растирать ее клитор, а после по-хозяйски проникают в ее влажное лоно на всю длину. Ксюша жадно подается к ней, ритмично двигая бедрами ей навстречу и тем самым поощряя светловолосую продолжать. Архипова будто бы издевалась, нарочно делая все как можно более плавно и неторопливо, — здесь и сейчас, доводя до исступления и экстаза извивающуюся под ней в поту Ксюшу. Мария возобновляет жаркие поцелуи в губы, пока женщина прямо сквозь чужой рот издает хриплый стон, когда пальцы проникают внутрь, набирая скорость и темп и скользя по мокрым от возбуждения складкам. Шумное прерывистое дыхание обеих вкупе с эротичными звуками сливающихся воедино тел режут густую плотную тишину комнаты, и Нечаева, задыхаясь, готова кончить уже от одного только их прослушивания.       Терпеть тугой тянущий узел внизу живота становится невозможно в тот момент, когда Архипова снимает с Ксюши остатки белья и, спустившись к ее ногам, касается языком клитора с контуром набухших половых губ. Нежными круговыми и возвратно-поступательными движениями Мария стимулирует их, от чего перед глазами Нечаевой сыплются вспоминания об их первой ночи в 2000 году. Пальцы ее ног сжимались всякий раз, стоило женщине сделать очередное движение, спина выгибалась дугой, а ногти впивались в кожу на чужом затылке в немом требовании оставаться в таком положении до конца. Поглаживаемые снаружи бедра машинально стискивали растрепанную пепельную голову, а губы, точно не ей принадлежащие, в сладком бреду молили не останавливаться и делать это еще, еще и еще.       Усмехаясь эротичной агонии в вспотевшем, отдавшемся ей без остатка теле, Мария возвращается к лицу Ксюши легкими неспешными поцелуями и, довольная и разгоряченная, укладывается с ней рядом.       — Полагаю, тебе никто так давно не приносил удовольствие, зайчонок?       Специально подстебывает и дразнит, наглядно видя все и без ее ответа. Ксюша приподнимается на локтях, тяжело дыша, и, окинув взглядом женщину с ног до головы, перемещается к её телу.       Очень медленно принимается осыпать поцелуями каждый сантиметр бархатистой, пахнущей приятным лосьоном кожи. Мария невыразимо восприимчива и напряжена, желанно подается навстречу чужим губам и возится, по мере возможности поворачиваясь под ней и подставляя под поцелуи как можно больше своих участков. Ей было мало их, мало прикосновений, мало внимания, мало самой Нечаевой. Она фактически плавится и горит под Ксюшей от одних лишь прикосновений к ее груди и клитору, ничуть не стесняясь собственных стонов. Бедра сами подаются вперед и задают Нечаевой необходимую амплитуду и ритм, сами поднимаются и опускаются на ее фаланги, желая, чтобы они оказывались как можно глубже, сами зажимают их в слепой инстинктивной попытке подольше удержать в себе. И если средний и указательный пальцы Нечаева держала внутри, заставляя низ женщины тянуть и вибрировать, то большим, массируя клитор и скользя меж половых губ, вынуждала его взрываться яркими красочными фейерверками, доводя Марию до крайней степени эротического экстаза. Стройное, покрытое мелкими бисеринками пота тело наконец выгнулось в долгожданной разрядке, вынуждая Архипову вскрикнуть, а после обмякнуть в руках у женщины.       Они медленно успокаиваются, переводя дух, смотрят в глаза совершенно не задумываясь, что завтра будет с утра. Нечаева благодарно целует Машу, носом трется о щеку, после удобно укладываясь рядом с ней на подушки, прячется в ее объятиях. Она не просила, не предлагала, не объясняла — просто спряталась, как делают те, кто слишком долго держался.       Маша замерла. Руки поначалу не слушались. Словно тело не могло понять, как реагировать — обнять? оттолкнуть? просто лежать? Её разум всё ещё пытался держаться за рациональное: «Это временно. Завтра всё изменится. Она не вернётся к этому». Но сердце… сердце не подчинялось. Архипова с трепетом обнимает в ответ, зарываясь носом в темные волосы, а после слышит еле заметное, сонное:       — Прости, что тогда не пришла, Ань.       Слова впились в грудную клетку, как лезвие — медленно, точно. Мария даже не сразу поняла, что дрожит. Словно где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое она так давно замуровала, отозвалось эхо той боли, которую они обе тогда не прожили. Она крепче сжала Ксюшу, сильнее, чем позволяла себе прежде, как будто пыталась втиснуть в объятие всё: и прощение, и сожаление, и прощание. Губы предательски задрожали. Нижняя — особенно. Зубы вгрызлись в неё почти с болью, чтобы не позволить этому выйти наружу — слезам, тем неровным всхлипам, от которых внутри сжимается всё. Но всё, что она позволила себе — это медленный, прерывистый выдох:       — Прости, что оставила тебя.       Ответа не последовало. Только тихое, тёплое дыхание, ровное, убаюкивающее, с каждым выдохом касающееся шеи и оставляющее на ней едва уловимое ощущение жизни. Жизни, которая могла бы быть — но не стала. Жизни, которая хотя бы на одну ночь притворилась возможной.       Взгляд упал на часы на прикроватной тумбочке — 4:45. До утра ещё есть время, спать не хочется, но надо. Завтра самолет в десять, будить придется своих «товарищей» после попойки.

8:00

      Будильник всё ещё молчал, но утро уже начало прокрадываться в комнату — тускло, несмело, через полуприкрытые шторы. Свет был холодным и чужим, как всегда бывает в чужих городах по утрам. Внутри — тишина, напряжённая и вязкая, как перед бурей. Две фигуры под одним одеялом, две разные тени на простынях. И никто не решается пошевелиться.       Мария лежала на боку, прижавшись лбом к затылку Ксюши. Та была тёплой, тихой, почти усыпляюще спокойной — и именно это её пугало. Внешне она казалась расслабленной, но внутри всё гудело, пульсировало от мыслей, от стыда, от нежности, от тревоги, которую нельзя было назвать иначе, как слабостью. Её правая рука лежала на талии Ксюши — не прижимая, а едва касаясь, как будто бы пыталась запомнить это касание навсегда, но не посмела попросить большего. Словно боялась обжечься снова.       Ксюша тоже не спала. Уже давно. Просто лежала с закрытыми глазами, дышала ровно и спокойно — так, будто могла обмануть этим не только Машу, но и саму себя. Её мысли были острыми, как стеклянные осколки, и каждое воспоминание о ночи отзывалось болезненной, почти детской слабостью, которую она запретила себе ещё тогда, двадцать лет назад. «Глупо», — думала она. — «Очень глупо». Но тело, предательски тёплое и живое, не хотело двигаться. Оно хотело остаться. Хотело тянуться к плечу, к ладони, к дыханию. Хотело просто быть рядом, хоть немного дольше.       Просыпаться было тяжело — до боли знакомо тяжело. Почти так же, как тогда, в том последнем утре в двухтысячном, когда всё было решено, но никто не хотел говорить об этом вслух. Когда Аня собирала чемодан, а Ксюша делала вид, что всё нормально, что утро — это просто утро, а не прощание. Они обе тогда тоже долго лежали, делая вид, что спят, что ничего не происходит, что не нужно никуда ехать, ничего заканчивать. Только там, в том утре, был ещё шанс всё изменить. А сейчас — только необходимость расставаться.       И они снова ждали. Ждали, что кто-то — или что-то — возьмёт на себя ответственность за разрыв. Что не они сами, а какой-нибудь внешний звук, ритм, гул, объявит конец. Будильник должен был стать их палачом. Их избавителем. Он был нужен, чтобы разрезать это хрупкое утро, чтобы поставить в нём точку — не многоточие, не паузу, а именно точку. Потому что иначе никто не решится.       И пока время продолжало капать, а свет — медленно заползал в комнату, они лежали, почти не дыша, мысленно ругая себя за слабость, за эту ночь, за всё, что они вновь позволили себе почувствовать. Но ни одна не решалась отступить первой.

8:05

      Звонок. Резкий, сухой. Как гильотина. Ксюша вздрогнула первой, но не пошевелилась. Несколько долгих секунд ни одна из них не двигалась, а потом она медленно выскользнула из объятий. Без слов. Осторожно, чтобы не касаться больше, чем нужно. Нечаева нашла свои вещи — чёрный пиджак, белая футболка, натягивала их быстро, слаженно, как будто пыталась стереть с себя всё, что было ночью.       Мария смотрела на неё из-под ресниц, но не вставала. Она не хотела быть первой, кто нарушит тишину. Она надеялась… может, Ксюша скажет хоть слово. Хоть взглядом задержится, но нет. Когда Нечаева застёгивала пиджак, её лицо было безмолвной маской. Пустота в глазах — не обида, не злость, а просто глухая, глухая пустота. Всё, что у неё было — она оставила ночью. Утро не давало шанса.       Ксюша почти добралась до двери, когда за спиной раздалось:       — Ты ведь предлагала внести поправки в договор… — голос Маши был низкий, чуть хриплый от сна. — Видеться дважды в неделю?       Женщина остановилась, спина выпрямилась. Ксюша развернулась медленно, будто с усилием. Их взгляды снова встретились, Нечаева кивнула один раз — коротко. Как деловые люди, когда договор заключён, и ушла, даже не закрыв дверь за собой до конца. Беззвучно. Без «до встречи». Так тихо, будто её и не было. Как будто это утро — тоже не случилось.       Оказавшись с наружи, Нечаева сразу направилась к себе в номер. Как только автоматическая дверь лифта закрылась, и стальные створки отгородили её от всего, что было за спиной, она позволила себе закрыть глаза на несколько секунд. Не для того чтобы прочувствовать. Наоборот — чтобы не чувствовать вообще.       Дверь её номера открылась привычно глухо. Свет был всё ещё выключен, в комнате пахло нейтральным кондиционером. Она вошла, сбросила пиджак и механически подошла к столу, где лежали часы, документы и аккуратно выложенный блистер фенибута. Рука потянулась — но застыла на полпути.       Пустота. Ни боли, ни сожаления, ни злости. Всё, что происходило ночью, сейчас воспринималось почти как сон. Как картинка, случайно выхваченная из чьей-то чужой жизни.       «Ну вот», — подумала она. — «Всё на своих местах. Я снова… я».       Всё приходило в норму, наконец-то чувства отступили и ничто не мешает ей жить дальше. Или же нет? Как только Ксюша села на кровать и запрокинула голову, смотря в полоток, в голове раздалось отчетливое:       Хорошая попытка, Ксюш. Я бы даже сказал — роковая ошибка.