обратная сторона луны.

серафиму нравится, когда температура резко меняется. от воды идёт пар. слабое сердце заходится в приступе тахикардии. слишком горячо. трясущейся рукой переключает кран и вздрагивает от ледяной воды, что льётся на белые кудри. замёрзшие запястья белеют. тонкой сеткой идут голубые нити вен. стряхнув пепел прижимает окурок. после в ход идут спички. зажигалки слишком близко к пальцам, согреться получится, только сгорев. утро. серафим перебирает таблетки тонкими пальцами. шум в ушах. это действительно тяжело. тяжело чувствовать нескончаемую боль и одиночество, нет, скорее брошенность в такой трудной ситуации. что делать дальше? казалось, что все вот-вот станет нормально. казалось, что все кончится. резать стоит у горла быстро и без промедлений так, будто куришь первую утром торопясь и табак сплевывая упадочные настроения с каждым днем захлестывают все больше. круговорот из тоски, алкоголя и лёгких наркотиков раскручивает серафима словно на скрипучей карусели. одиночество выедает в нем дыру. он тысячи раз проклял день, когда решил связать с кем-то свою жизнь этой блядской привязанностью. серафим знает, что не умеет быть нормальным. не видит ничего, кроме крайностей - либо абсолютное да, либо абсолютное нет. абсолютная и жертвенная любовь сходится с чистой ненавистью. серафим - противоречие. наверное, созависимость можно сравнить с колонизацией. но в их случае слабое государство вторгается в сильное, визжа о том, что оно жертва. руки дрожат. пустой блистер от таблеток комкает, в стену отбрасывает и забивается в угол. единственное, что кажется бесконечным - это мысли. они приобретают разные формы, звучат разными словами, но всегда приходят к одному. серафим нуждается в вечном покое. голова трещит, тело не выдерживает. слишком много свалилось на хрупкие плечи, что в зеркале кажутся такими широкими. воспаленное сознание видит путь к покою в двух вещах - тёплые руки, позволившие бы ему наконец угомониться или смерть. так глупо и жалко. этих тёплых рук серафим уже давно не чувствовал. может, вся философия отшельничества и невыносимости самой концепции своей беспомощности пошла из детства - уж слишком часто он ощущал себя на месте китнисс эвердин, из раза в раз стараясь докричаться до матери. натянув свитер и накинув куртку выходит на улицу. рюкзак в черно-белую клетку непривычно пуст, в тонких пальцах ванильный чапман. путь до автовокзала помнит плохо. до бесовца двадцать минут езды. бесконечный снег сменяется глухим лесом. смысл поездки очевиден - бесовецкое кладбище. странное успокоение настигает почти сразу. с трудом передвигаясь по снегу смотрит только вперед - без нужной ему встречи не уйдёт. сугробы выше колена. запыхавшись, пытается пройти вперёд. больные суставы дают сбой, ноги сводит судорогой и он падает. переведя дух серафим с трудом поднимается. ладонью поправляет ушанку, съехавшую на глаза. парень лежит прямо под крестом неизвестного ему серафима. дата рождения неразборчива, но начинается с числа восемнадцать - прямо как у него. в горле пересохло. только встав он крестится трижды. пусть бог убережёт. волоча за собой правую ногу, что беспокоила его однозначно чаще, чем левая, серафим наконец добирается до нужной ему могилы. опустившись на снег прислоняется к ледяному камню. жмурится, ощущая тепло большее, чем от кого-то живого. эта фотография отца ему очень нравилась. на ней он искренне улыбается. горячие слезы текут по щекам. прижавшись лбом тихо шепчет о том, как соскучился. признается во всем, что происходит, около могильной плиты кладёт сигарету и закуривает сам. знает ведь, что заслужил обещанный подзатыльник. папа. папа подарил счастливые девять лет детства. папа подарил возможность никогда не думать о том, как будешь выглядеть в старости. тряска в автобусе. тёмное небо. слякоть мартовскую сминает берцами, звенят цепочки и украшения в виде крыльев ангельских. пошлость. сладкий привкус на зубах. снова энергетик с сахзамом. таких дней бесконечное множество. с кем бы он не был его мысли всегда будут громче, мир внутренний значительнее, чем внешний. и дело не в том, что серафим ненавидит - нет, ни в коем случае, он дышит любовью ко всему миру. просто не создан для этой жизни. немощный, вечно больной и неспособный существовать в обществе. но и одиночество его уничтожает. медленно, даже любовно и аккуратно выжигает дыру. проводит паяльником нежно, обводя хрупкие ребра. кожа сгорает с мерзким запахом, а за ней пустота. космос и есть пустота. переливы звезд невыносимо далеко. ужасно холодно и нет звука. внутри серафима нет музыки. он поет в одиночестве, не слыша фальши. живёт по тому же принципу. он хочет прислониться к чужой груди и услышать размеренный стук сердца. свое вечно спешащее слушать не станет. всплески тахикардии остаются рисунками, несвязными текстами и тихим пением в ванной. такова музыка его сердца. слабого, больного и торопливого. но для серафима это никогда не станет музыкой. жалкое подобие. сжимает бутылку дешёвого вина. из соседней комнаты играет громкая музыка и девичий смех. глаза слезятся. может, из-за травы. может, просто хочется разрыдаться. сейчас он кажется себе самым жалким человеком на планете. серафим знаком с этим чувством. пик боли проходит и он встречается с мостом, горстью таблеток или лезвием. из раза в раз не выходит, что-то не даёт покинуть мир. в моменты, когда боль не застилает воспаленное сознание серафим часто думает, что это может быть что-то волшебное. что-то, что подготовленно именно ему. а сейчас серафим видит в этом унизительную шутку. слезы льются по лицу без остановки, на запястья падает пепел и мешается с бурыми пятнами. холодный ветер бьёт по лицу. снег царапает красные щеки в шрамах. он подскальзывается, бредя по путепроводу. трясущиеся пальцы с трудом удерживают сигарету, изредка проезжают машины. внизу гудят провода, к станции прибывает электричка. серафим смотрит в одну точку. прямо там, за забором, внизу, возле сугробов темные позвонки рельс. они ведут в разные стороны, тянутся венами по телу страны, вагоны шумят колёсами, словно кровяные тельца в потоке перемещаются. течение жизни. и на них жизнь оборвать получится. быстро и успешно. это та крайность, что ему нужна - то самое стопроцентное да. с зелёной куртки бережно стряхивает снег. опускает ладонь и сжимает костлявое плечо. - солнышко? хриплый и прокуренный голос, лишенный всякой красоты и мелодичности.