обратная сторона луны.

корвалол запитый ванильной колой имеет специфический вкус. после пахнет перечной мятой - руки, воздух вокруг, одежда. конечно, таблетки удобнее, но капли действуют гораздо быстрее. а ещё они дешевле. серафима передергивает от вкуса мятной жвачки. под ботинками похрустывает снег. от неясности собственных чувств хочется разрыдаться. женя рядом. идёт рядом, слегка сутулясь. очень тихо. слегка звенят ангельские крылья, подвешенные на грязные ботинки. - зачем ты пришёл? - вопрос повисает в воздухе, серафим старается быть грубым, но его выдаёт дрожащий голос. - просто почувствовал, что ты здесь. - женин голос как всегда бесцветный и сиплый. диалог обрывается, не успев начаться. женя закуривает, как всегда предлагает затяжку симе. на губах остаётся привкус яблока и крови. теперь гадать, откуда она - с искусанных губ серафима или с щёк жени, что он нервно кусает? серафима эта привычка жутко раздражала. женя его весь невыносимо и необъяснимо раздражал. когда это началось, он не помнил. раздражает. раздражает смех, раздражает то, как он улыбается, раздражает эта блядская щербинка между зубами. в то же время серафим невыносимо нуждается в его присутствии. с женей плохо, без него совсем невыносимо. нет расклада, где сима в порядке. - ты хотел прыгнуть? - сказано так, будто это банальный вопрос. что-то будничное, но с симой подобное станет нормой. желание умереть как привычка, что-то вроде нервного щелканья пальцами. - не знаю. - недосказанность является разновидностью лжи. ответ да. ощущение, будто летит в пропасть. тысячу раз до этого серафим отвечал исключительно честно. не любит, до дрожи не любит признаваться в своей слабости, но с женей из раза в раз получается. вернее, получалось. осознание собственного одиночества рухнуло на сутулые плечи. тысячи шансов, что серафим дал жене, не позволили ему почувствовать того, чего он искал. грел в сердце надежду, что в этот раз точно получится. теперь и с женей он чувствует эту стену. непроницаемую ледяную гладь. крыша девятиэтажки покрыта льдом. женя держит под локоть. это их место. нашли они его в восьмом классе, гуляя за фабрикой. девятиэтажный грязно-рыжий дом стал чем-то большим, чем разбитые окна и исписанный подоконник на восьмом этаже. внизу маленький город, усыпанный мартовским снегом. вновь курят одну на двоих сигарету. винстон. - у тебя был кто-то, пока мы не общались? - голос серафима хриплый. юноша может простить все, но не присутствие кого-то ещё. одна мысль о том, что тот, кому доверил сердце, голову, а главное - спину, предпочёл кого-то другого разрушительна. это не ревность. это ненависть к перманентному пренебрежению мира, желание быть приоритетом и хотя бы раз ощутить любовь. - не думаю. - парень не лаконичен, а труслив. женя грубо убирает чёлку с лица серафима. ловит пустой взгляд серых глаз. - у тебя глаза как байкал. - женя слегка приближается к лицу парня, рассматривая радужку. - глубокие и тоскливые, сами по себе голубые, а у зрачка зелёные с жёлтыми искрами. серафим замирает, часто моргая от удивления. зрачки не реагируют на лучи фонарика. - сейчас байкал замерзший, так всегда, когда ты грустный. - женя улыбается. - когда лед растает, солнышко? серафим закусывает губу и кладёт голову на плечо парня. женя открывается крайне редко, каждую мысль сима ловит, старается запомнить даже интонацию. зарывшись пальцами в сожженые волосы, женя продолжил. - мне было девять, когда мы ездили с братом на байкал. там я сделал свои первые снимки. фотография - не искусство. серафим не видит души в лентах плёнки, микропикселях кадров и редактировании недостатков. парень нервничает, встречаясь с объективом жени глазами. сима не любит фотографироваться. не любит оставлять цифровой след чем-то кроме букв. а ещё не любит свои черты лица. не любит свой сломанный нос и множество шрамов на щеках, чрезмерно тоскливый взгляд и густые брови. терпеть не может отёк на щеках, что портит тонкие скулы и скругляет лицо. женя ловит снимком каждый. шепчет, что сима - его муза. искусство серафима в графоманской прозе и карандашных эскизах. два брошенных ребёнка, задавленные панелями старых домов, задушенные проводами над электростанциями и искрящиеся ярче четвёртого энергоблока. поцелуй смазанный. серафим замирает. чувствует табак на чужих губах. на его собственных губах остается разочарованный вздох. серафим не умеет. теряется, когда жене нужно что-то большее. нужно что-то, что остаётся в груди раздирающим стыдом. подростковый интерес кончился, так и не начавшись. серафим быстро понял, что парню не нужны робкие поцелуи в щеку. нужно вовремя замолчать и раздвинуть ноги, лишь бы женя не злился. неужели это и есть любовь?