обратная сторона луны.

серафим не боится умереть. а вот темноты безумно боится. лбом прижимается к чужой спине, дрожит от холода и жмурится. заснуть не получается, голова распадается на частицы под давлением мигрени. женя зажимает сигарету зубами. кухонные весы отмеряют верно, фасует привычным движением и откладывает в сторону. под глазами залегли синяки, на запястье иглой выбит огонь. синеватый пигмент небрежно перекрывает бугры шрамов и родинки. серафим закусывает губу от нарастающей боли и тянется обнять парня за поясницу, за что получает удар по изрезанному предплечью. - не мешай. - женя затягивается и стряхивает пепел на пол. дернувшись, юноша приподнимается и сонно наблюдает за тем, чем занимается женя. редкие белые волосы собраны в хвост на затылке, выглядит сима ужасно. красные щеки раздулись, лицо кажется до того огромным, что совсем круглое. гормоны и алкоголь сочетание отвратительное. просыпаться в настоящем трудно. серафиму снятся переливы бесконечного космоса. яркие всполохи розового света и таких близких звезд сменяются силуэтом, что бесконечно хочет его догнать. но все, что у него есть - мерное постукивание весов и ноющая от удара рука. стараясь не вспоминать о снах, серафим тряхнул головой и подошёл к окну, переваливаясь с одной больной ноги на другую. серое небо сменяется бесцветными облаками. окна квартиры на первом этаже выходят на детскую площадку, а за ней большой оранжевый дом. летом среди лавочек, где-то между травой и асфальтной крошкой, прячутся ромашки, а немного дальше в конце весны цветёт белая сирень. эта комната пропитана воспоминаниями. тяжёлые красные шторы прячут лучи солнца, в углу мирно гудит телевизор. заваленный рабочий стол и коллекция игрушек. тяжело поверить, что их обладатель отмеряет себе отсидку в граммах. рассматривая глянцевые глаза миниатюрных лошадок серафим вздрагивает. он всегда боялся крупных животных. наклонившись, серафим поднимает упавшие со стены фотографии солиста группы синдром восьмиклассника и аккуратно приклеивает на место. кашляет от пыли. запив таблетки остатками энергетика, юноша возвращается к жене. тот хмурится, во внезапном собственническом жесте сгребает серафима в объятия и прижимает к себе так, будто намеревается сломать ребра. сима загнан в клетку из самых ненавистных и любимых рук. телефон вибрирует от уведомлений. женя с ненавистью смотрит на всплывающие сообщения юли, что ждёт ответа серафима уже несколько недель. словно любимого питомца прижимает к себе, запускает руку в светлые кудри и невнятно что-то шепчет. сима - его собственность. сима - его преданный щенок. а собак женя ненавидит. одна сигарета на двоих. динамик сломанного телефона шипит. играет что-то из невыпущенных песен кабуу. пепел падает на порванную футболку. серафим не хочет слушаться. не хочет оставаться рядом с тем, кто уже даже внешне внушает одно лишь отвращение. но рот открывает послушно. позволяет провести большим пальцем по нижней губе, зацепить два колечка пирсинга, а после скользнуть под язык пальцами. парень таблетки заталкивает горстью, смотря прямо в серые омуты. пальцы путаются в сожженных кудрях, смуглое лицо выражает абсолютное ничего. женя водит кончиками пальцев по кривым и острым зубам, влечёт его к послушанию, что-то детское есть в этой наивности, доверии и бесконечной преданности. хмурые мартовские дни сменяются сырым апрелем. женя следует за спиной симы, следит за каждым шагом и словом. вечереет. восьмое апреля впечаталось в памяти. - сим, посмотри на меня жене хочется, чтобы сима заплакал. не из-за того, что ему нравятся слезы парня. дело не в этом. он не может видеть этого равнодушия в серых глазах. не может смириться с тем, что все зашло настолько далеко. что же касается социопатов, то им свойственно желание душевной близости, они нуждаются в признании своих союзников, часто привязываются к тем, кто более хороший и положительный, чем они сами. серафим смотрит. в глазах не читается ничего, лишь абсолютная пустота. словно сломанная кукла лежит на постели. темные пятна засосов выглядят уродливо на белой коже, укусы с кровоподтеками кажутся чем-то, что напоминает о собственной жестокости. что выдаёт абсолютно неадекватное естество, стремящееся лишь к разрушению. серафим будто бы даже не дышит - действительно кукла. запачканная и переломанная фарфоровая кукла. он уже не пытается оттолкнуть. абсолютное повиновение. любые попытки прервать отношения вызывают агрессию и жестокость. на руках синяки. наказание за очередной проступок. женя даже не помнит, что случилось тогда - помнит, что сима уже даже не плакал. и стыд захлестывает. душит, глаза слезятся, он хочет извиниться - но какой в этом толк? ему действительно жалко серафима. а ещё жалко себя - он ведь даже не заслужил эмоций на этом замученном лице. это жутко обижает. при этом социопаты склонны время от времени сопереживать текущему эмоциональному состоянию другого человека. женя ложится сверху и шепчет на ухо что-то ласковое. слова любви для серафима словно верёвка, затягивающая его шею ещё туже. простая комбинация звуков, включающая куклу снова. склонность ко лжи: социопаты лгут, манипулируют и получают от этого удовольствие. серафим прикрывает глаза, стоит жене подняться. значит, снова чувствует, значит, ему больше не все равно. значит больше не может видеть того, что с ним делают любимые руки. парень облизывает пересохшие губы. ему мерзко, но он признает - заводит. видит в тощем парне с глазами ребёнка себя пару лет назад. и заводит именно это. тянется к ширинке на узких джинсах. не знает, что послужило стимулом зайти так далеко - может, желание увидеть что-то кроме равнодушия, может, синтетика ударила в голову. видит в раскрасневшихся и вновь распахнутых глазах панику. - солнышко, я соскучился по тебе. что-то мерзкое берет над ним контроль. воспоминания из детства уходят на второй план, может, лишь подстегивают - жене нравится утыкать лицо подростка в подушку. нравится, что серафим трясётся и задыхается. больно. сима из тех, кто уж точно умеет терпеть - жизнь учила его этому столько раз, что и не вспомнить. сейчас ему хочется зарыдать в голос. женя свободной рукой гладит тазовые кости даже нежно, лихорадочно тянет за волосы, лишь бы услышать голос. две минуты тридцать две секунды кажутся вечностью. сердце стучит слишком медленно, кажется, что он умирает. лучше бы это было так. серафим терпел сотни раз. ещё больше кивал, чтобы не злить. и пару тысяч раз убеждал самого себя, что ему это нравится. но сейчас у него не получилось. это что-то новое - серафиму кажется, будто в нем не осталось ничего живого. женя ложится рядом, даже не потрудившись одеть. шепчет что-то о любви - так искусственно, так фальшиво, так мерзко. и проводит ладонью по обнажённой спине. шероховатые пальцы обводят цепочку шрамов, напоминающих ножевые ранения. болезни могут выводить наружу то, что мы чувствуем. серафим смотрит на розовые обои. на темные шторы, что прячут эту комнату от всего мира. на чужие вещи, разбросаные всюду. на коллекцию игрушек. и в этом весь женя. понять, кто он - невозможно. пустое множество личностей. от насильника до ребёнка. и в этом сложность. не получается уйти от того, кто поступает с тобой так - стоит тебе обернуться и ты видишь маленького мальчика, что рыдает и умоляет его не бросать. серафим не может дышать. - солнышко, тебе понравилось? кажется, что его ударили в солнечное сплетение. со всего размаху влетели кулаком в грудь, выбили из него весь воздух. тошнота подкатила к горлу и подросток закашлялся, его отсутствие рвотного рефлекса уберегло от ещё большего унижения. перегоревшая гирлянда бросает блики на семейные снимки. братья жутко похожи, старший прижимает младшего к себе и улыбается, обнажая гнилые зубы. маленький мальчик смотрит в камеру растерянно, мокрые кудри прилипает к загорелому лбу. с того дня женя до дрожи боится воды.