White sea.

не закончится всё никак эта жизнь, Лёх. клубочек-ниточка катится, разматывается, а всё никак до конца не дойдёт. когда кажется, что всё, что ну точно невозможно, точно конец — кто-то там сверху продлевает мой клубок. дальше и дальше. без конца и края. Женя не помнил, когда так мягко было под его спиной в последний раз. наверное, тогда в лесном домике Тараса, где он охранял своих новых знакомых как верный сторожевой пёс. не помнил, когда в последний раз так невыразимо сладко пахло вокруг. не жжёными остатками заминированной пограничной полосы, не едкими отстреляными патронами, не дурманящими снадобьями нойды. а как в детстве. в маленькой церквушке, затерянной где-то в уральских лесах, куда бабушка отвела маленького Евгения креститься вместе с братом Лёшкой. пахло так, словно один только аромат мог излечить любые раны. а особенно его, Женькину, навылет через плечо которая, словно волк злой пожевал и выплюнул. и снизу, и сверху, и вокруг тепло. не простуженно-зябко, а уютно и согревающе. что-то тёплое настелено так ладно, будто специально для него старались. сквозь небытие он ощущает всё это так остро комочком души, самым краешком-остатком, что ещё не был иссушен горем и проглоченными криками ужаса. хочется хныкать жалостливо, как в детстве, когда до всех страшных дней ещё было далеко-далеко. и чтобы хоть кто-нибудь пожалел. сквозь марево травмированного полусна, издалека, — успокаивающий и ладный звон колоколов. никогда такой красоты не слыхал он, Женя. ещё бы найти силы очнуться повернее, раскрыть глаза, хотя бы немного силясь понять где он и кто остался жив. а может, он, Женя, уже и не жив? может быть лежит в предбаннике между адом и раем, и никак не определят его куда-то решительно. Лёх, я устал. я так устал, понимаешь, нет никаких сил. забери меня к себе, а?.. — жив ты, жив, брат. поживи пока, дальше видно будет. Женя шевелит пальцем на руке, вторым. вздыхает исхудавшей грудью и приоткрывает глаза. над ним склонился человек в бороде и в чёрной рясе. на бледном худом лице — две росинки светло-голубых глаз. почему-то именно их цвет, неземной, наталкивает на мысль: действительно жив. — доктор наш спас тебя, с помощью божьей. без него бы уже хоронили. Женя снова прикрывает глаза. ссохшиеся губы трескаются намёком улыбки. подбородка касается жёсткий край эмалированной кружки: — тебе надо попить, четверо суток не пивши не евши. оказывается, всего один глоток чистой воды может быть таким невероятно вкусным. ничего вкуснее в жизни нету. доброе лицо с бородой сменяется взволнованным нежным девчачьим. Поля. целует лицо, плачет, роняя слёзы на заросшие щёки. так обнять её хочется, а руки не поднимаются, не слушаются. в ушах звон, в животе пустота, лишь тепло и приглушённый свет огонька лампадки настойчиво пробивают дорогу из преисподней наверх, к свету. — Поль… а чем пахнет так?.. — ладан это, мы же в монастыре. тут он повсюду. монастырь.память возвращается урывками. граната, взрыв, пробитое дно кораблика, кроваво-красная вода. крики, крики, крики. выстрелы. много выстрелов. негодный ты стрелок, Женя, раз попали в тебя. сходу хочется обвинить себя, но сил нет. правда нет. конечно, стреляя в упор, трудно не попасть. «гражданские так не говорят»… был ведь кто-то ещё, кроме Поли? Миша тут, Женьк. он с тобой рядом сидел все дни, спал головой на твоей постели. за руку держал, не выпуская, никого видеть не хотел, отказывался смениться или поесть. Лёха… это ты, брат? что же раньше тебя не слышно было а ты раньше так близко к краю не стоял скоро ли свидимся? только бог знает. нет у меня для тебя ответа. а пока люби их. люби и позволь им тебя любить и оберегать. ведь у них никого нет. ни отца, ни матери, как у нас с тобой. не воротишь того, что сотворено уже. но всё можно исправить, чего не сделано я тебя люблю. и простить не могу себя, и отпустить тоже нет вины твоей, а если и была, тут всё давно прощено. слышишь, я простил тебя. сразу. ни секунды не держал обиды камень с сердца падает с грохотом и разбивается далеко-далеко на мелкие осколки. как ты там? что ты? скоро ли буду с тобой? слышал, как батюшка сказал: живи. а дальше видно будет. и знай, что я люблю тебя каждую секунду. хотя и времени тут нет Женя распахивает глаза. смотрит в тёмный дощатый потолок, тишина, лишь треск свечки и дыхание его любимых людей слышится возле его нехитрой деревянной постели. я навсегда с тобой, Женьк. всё слышу, всему радуюсь, всегда защищаю тебя. я твой ангел-хранитель. что бы ни случилось. всегда. и я обещаю, что буду ждать тебя здесь. тогда, когда придёт срок слёзы горячими полосами сбегают по щекам в уши. — что, Жень, больно? Пашу позвали, он бежит уже. — уже нет… доктор застаёт раненого всё в той же позе. рядом с постелью Полина и Миша стоят на коленях. Лёх, всё ради тебя и всё для тебя. я буду их любить. мой конец света давно наступил. дальше только ты и вечность огонёк лампадки едва заметно колыхается и становится ярче. Алексий, рукой брата своего убиенный, расправляет широкие ангельские плечи и распрямляется над постелью с тремя измученными молодыми людьми. опускает ладонь на рукоятку меча, что висит на поясе. он готов принять любой бой. с любой нечистой силой. ради своего Евгения. я рядом, брат. спасибо, что показал море