Время агнцев

Когда Руг Ро пришёл отдать свою жизнь за свой народ, Биньямин слышал, что Бредли приравнял жизнь первосвященника к жизни любого другого ишварита. Забавно, ибо для самого Бредли его маленькая одинокая жизнь явно была очень ценна. Строение театра не отличалось какой-то громкой и древней историей. Не отличалось оно также и какой-то изысканностью архитектуры, особой крепостью и монументальностью здания. Оно терялось среди многоэтажек, замыкаясь на маленькой, плохо освещённой аллее позади здания, печально известной любовью, подаренной ей всякими убийцами, грабителями и насильниками. Но на подходе к театру Биньямин чётко осознал все прелести данного выбора. И благосоловил свою идею добираться крышами, не рискуя после недавнего происшествия добираться по улицам. Театр окружали здания разной высоты, на которых с комфортом располагался десяток снайперов. Восхитительно! Ни на одном объекте Биньямин не видел такого количества офицеров. И всё это ради одной несчастной душонки. Биньямин потратил почти полчаса, перемещаясь по крышам зданий, чтобы убрать с крыш снайперов. В нём сила десяти мужчин и их жизнь. Была. И Биньямин не желал гадать, сколько он успел потратить в своей борьбе. Не желал рисковать в своём последнем броске, что остановит всё. Но сердце тревожно сжималось. Снайперы так или иначе перекрывали поле зрения друг друга. Могли хватиться товарища в любой момент. Вызвать подкрепление. Подать сигнал фюреру. Слишком, слишком много времени это заняло. Когда он зашёл в помещение театра, пустое, с перенесённым госпиталем, со снесёнными из зрительного зала стульями, где-то в сознании Биньямина зародилась мысль, что его, должно быть, ждали. На краю сцены, беззаботно побалтывая ногами и закидывая в рот сушёный драхмийский инжир, сидел мальчишка лет семи, сомнительно, что страше. Биньямин ощутил горькую печаль. Когда-то дети его земли были такими же беззаботными. И, что важнее всего, были живыми. - Знаешь, как странно выглядит маленький мальчик в брошенном здании посреди разрушенного войной города? Мальчик, как и всякий ребёнок его возраста, удивлённого посмотрел на азраила. Биньямин с интересом разглядывал этого аместрийского ребёнка, брошенного посреди вражеского города. Маленький белокожий крепыш с чёрными вихрами. Приблизившись, Биньямин с удивлением обнаружил, что у мальчика необыкновенные фиалковые глаза. А ещё он имеет отдалённое сходство с Кингом Бредли. - А? Что говоришь? А, я понял! Ты говоришь о тех страшных историях, где маленький ребёнок является вместилищем великого зла? Биньямин остановился. Что-то не так. Он говорил, казалось, как ребёнок. Детскими, обыденными словами. Теми же восторженными интонациями. И всё же было что-то не так. Что-то такое было в мальчике, что заставляло кровь по жилам настороженно бежать медленнее. - Где Бредли? - А его нет. - Как нет? Где он? - А он на войне. Он же не какой-то первосвященник, чтобы прятаться за спинами воюющих на его войне людей. Вот теперь Биньямин просто убеждён, что с парнем что-то не так. Он привычен к тому, что дети смущаются взрослых, больше молчат. Если говорят, то говорят кратко и по делу. И не так дерзко и самоуверенно. - Не веди себя так. Что люди подумают о твоём отце, что воспитал тебя? - Моему Отцу всё равно на мнение людей о нём. Мальчик, отложив кулёк с инжиром, взял в руки игрушечный паровозик. Почему-то Биньямину показалась, что эта деревянная игрушка была тяжеловата для мальчика. - Тебя как зовут? И что ты здесь делаешь? - Я – Прайд. И братик попросил тебя встретить. Под тонкими пальцами мальчишки одна из труб паровозика провалилась внутрь. А в следующий момент стало значительно жарче, а пол под ногами обрушился вниз. Контролируемый взрыв затронул не только деревянные полы театра. Каменный фундамент и старинная застройка города утянула его под землю, до самых залов тайного города. От серьёзного падения его спас только наполнившийся воздухом упругий плащ. Просторный зал, обложенный мраморной мозаикой с огромной купелью в дальнем конце зала. В груди Биньямина поселилось неприятное чувство. Почему-то именно это помещение в старом ишварском городе напомнили ему ксерийские купальни, про которые им рассказывали в школах и на проповедях, как пример развращённости вымершего, покаранного небесами народа. Всё выглядело так, будто Ишвар воздвигнут на остовах погибшего царства. «Гордыня погубит тебя». Каким-то давно забытым отзвуком чей-то голос прозвучал у него в голове. Биньямин не мог вспомнить, кому он принадлежал. Голоса в нём молчали слишком давно. Иные были почти забыты. Но было нечто другое, что не вписывалось в предполагаемую им картину древнего зала. Генераторы, провода и трубки уходили под воду. Будучи человеком, что не привык бояться или опасаться опасности, он приблизился к купальне и заглянул в до сих пор прозрачную воду, от которой веяло холодом. Пространство купальни было огромным. Ряды, множественные ряды гуманоидных существ с неестественно белой кожей, вытянутых и истощённых существ. Они спали в этом царящем столетиями здесь холоде. Но всё это было лишь до поры. Массивная тень соскользнула по стене. Её острые края нещадно царапали мраморные кусочки мозаики, уродуя многовековой монотонный умиротворяющий узор. Тень, оказавшись на полу, сжалась до тельца вихрастого мальчишки, глядящего на него восторженными глазами. - Нравится, да? Это всё, что осталось от ваших людей. Ну… Ладно-ладно, почти всё. Биньямин почти неотрывно наблюдал за мальчишкой, который рыскал маленькими ладошками по стене, словно бы искал что-то. Он знал… нет, он уверял себя, что просто в любой момент сумеет свернуть ему шею. А потом один из украшавших зал завитков на лепнине мягко ушёл вниз. Из чаши фонтана над купальней полилась вода тревожно-красного цвета. - Ой-ёй, кажется, кое-кто забыл подключить систему к резервуару. Нехорошо-нехорошо. Отец расстроится, если эксперимент не будет столь эффектным. - Твой Отец сильно расстроится, если не досчитается одного из своих отродий? Он просто повернулся. Он просто повернулся, пропади всё в бездну, чтобы взглянуть на это поганое отродье, что выглядит как маленький ребёнок. А потом он услышал, как по каменным плитам шлёпают босые ноги. Прайд лишь мягко улыбнулся. - На твоём месте я бы спрашивал себя, расстроится ли твой Отец? О ком-либо из вас вообще. Маленький силуэт вновь растянулся в бесформенную огромную тень, острые шипы которой, вонзаясь в стены, поднимали её вверх. Прайд не желал более тратить на него своё время. Похоронив его здесь. Биньямин вновь повернулся к бассейну. Красная вода заполняла всё пространство бассейна и будто бы впитывалась в белые тела уродливых созданий алхимии, которые, словно вырванные из бездны джины, заполнившие сосуд, заставляли теля подчиняться их воле. Существа, выползая из резервуара, бездумно тыкались в пространстве, слепые и бестолковые, как новорожденные оленята. Биньямину вспомнилось создание Констанции, пугающе подобное человеку. Эти же вызывали лишь лишь жалкое презрение. А потом, когда они, ожившие, едва помещались в зале, резко замерли. Их зачаток одного-единственного глаза распахнулся и слепо уставился в его сторону. Они все разом будто почувствовали что-то. Воздух наполнился голодным рыком. Почти синхронно эти уродливые существа, подняв руки, выставили их перед собой и бросились к нему. Биньямин, не ожидавший этого от только что аморфно перемещающихся тварей, панически схватился за пояс. Крюк может ему позволить сбежать. Нужно лишь выиграть время. Пара крио-бомб в запасе ещё была, почти исчерпанный запас взрывчатого геля. Нож в засапожных ножнах, что был с ним со времён храмовой службы. Нож, утонувший в теле первого же существа, завяз в нём, как кулак в тягучем тесте. Тварь, будто бы не почувствовав удара, бездумно щёлкала удивительно развитыми зубами у самого его лица. Такие же зубы уже яростно грызли шею азраила, пока ещё только через плотную ткань плаща. «Гордыня погубит тебя». Биньямин, который как никогда раньше жалеет, что не заставил Райнхольда дать ему более убийственное оружие, яростно кривит губы. Он так и не вспомнил, кому принадлежали те пророческие слова.