4 вопроса, чтобы влюбиться

В тёплом ресторанчике пахнет свежесваренным кофе и горящими свечами с ванилью. Панорамное окно с отзеркаленной с внутренней стороны надписью отгораживает от шума ближайшей дороги, парка с детской каруселью и трепета холодного ветра. Тучи постепенно набираются свинцом, затягивая серостью осеннее небо и светлые мысли. Если от бури снаружи его спасут кирпичные стены и двойной стеклопакет, то от грозы в голове не убережёт даже типичный кофешопный плейлист, мурчащий из динамиков над кассой. Хёнджин морщится: поздновато для дождя в конце ноября. Но глаза упрямо провожают тяжёлые тёмные облака – то ли в попытке их разогнать, то ли смириться с тем, что неизбежно. Погода ему неподвластна, так что с этим проще взять и смириться. Но если он не будет думать о вещах, которые изменить не в силах, то придётся беспокоиться о проблемах, к решению которых приведёт только приложенная к ним рука. И не та, что делится теплом, сжимая кисть Хёнджина под столом, а его собственная. Длинные пальцы, скользящие по клавишам фортепиано и держащие деревянные кисти, рано или поздно должны взяться за что-то потяжелее, впутываясь в ворох переплетённых дилемм. Свободная рука подпирает подбородок и Хван даже почти забывает, что угрожает самому себе стереть пудру вспотевшей ладонью. Поглощая взглядом озадаченные лица, замечающие тучи, которые готовы упасть на асфальт и головы прохожих, ищет за окном толику романтики. Хоть кого-то, кто был бы рад дождю в двадцатых числах ноября, чтобы солнечно кружиться под ним, откидывая зонтик. Но воздух уже наполняется ароматом озона и практически осязаемой влагой, а пятен от разноцветных курток на тротуарах становится меньше. — Ты тут? — Хёнджин вздрагивает. Когда он играет в морской бой со своими мыслями, то часто отключает окружающий мир за ненадобностью. Но мягкий голос и осторожное касание к плечу заставляют вынырнуть, отправляя ко дну самый большой кораблик соперника. — Да, прости, — Хван теряется лишь на секунду, но с выдохом снова приобретает очертания. — Задавай уже свои вопросы. Игривая улыбка занимает знакомое место в уголках губ, а рука под столом ослабевает хватку, чтобы переплести пальцы. И Хёнджин никогда не будет против. — Самое простое для лёгкого старта: кофе или чай? Хёнджин усмехается, переводя взгляд на свой высокий стакан чая со льдом и лимоном. Но единичный выбор не подтверждает привычку, ведь так? Шоколадные глаза жадно поглотили бы любой ответ, точно предпочтения Хёнджина – самое главное, что в них только может отразиться. И это чертовски подкупает, побуждая парня действительно задуматься над такой мелочью, чтобы донести стоящую его правду. Сейчас он раскручивает стакан, чтобы кубики льда мелодично бились о стеклянные стенки, и разминает трубочкой лимон, чтобы тот дал сок и чай стал ещё кислее. И парню тяжело самому поверить в то, что ещё год назад он безоговорочно выбрал бы кофе. Полгода запах кофеина ежедневно въедался в его ноздри. Сначала дарил приятные ассоциации, давал собственную традицию новым отношениям, а затем бил в голову больнее, чем сквозила дыра в грудной клетке. Чан заменял утренний эспрессо, измельчая зёрна в громкой кофемолке и заваривая их в постоянно горящей турке, на обеденный эспрессо, разнося по студии запах дешёвого кофейного автомата, а затем на ночную непонятную жидкость из банок, только прикидывающуюся хорошим холодным латте за свою стоимость. Иногда Хёнджину казалось, что в следующий раз, когда он будет кусать Чана и сделает это чуть сильнее обычного, то из его капилляров обязательно побежит чистый кофеин. Хоть на опыты сдавай. Бан казался ему осознанным выбором. Тот случай, который обычно называют строгим решением головы, а не горячим порывом сердца. И сейчас, пропустив всё случившееся через дни размышлений и вечера слёз, Хёнджин мог ответственно заявить, что его голова ещё глупее, чем его сердце. Чан завораживал своей собранностью с первого свидания, ведь человек, влюблённый в свою работу, точно должен с такой же страстью смотреть на своего избранника. Сердце его тёплое, большое, как и удивительно мягкие ладони, но даже оно не способно было уместить Хёнджина в той же степени, что вмещало музыкальную студию. Чан завёл любовницу: посвящал ей ночи, оставляя парня засыпать одного в холодной кровати, дарил ей всё пространство в голове, забывая такие мелочи, как знак зодиака Хвана, имя его собаки и то, что у него аллергия на орхидеи. А затем дарил орхидеи, когда импульсивный Хёнджин задыхался в слезах после забытой парнем годовщины. Чан не тратил на любовницу деньги, не искушался до грехопадения – он любил её нежно, платонически и с уважением, что было хуже. Он дарил ей другие подарки, которые отнимал у того, кто его любил, проводя с ней всё больше времени, забирая домой и убегая к ней даже на выходных. Любовницу Чана звали работа, и Хёнджину потребовалось довольно много времени, чтобы понять, что статус любовника в этих отношениях имеет только он сам. Чан заметил отсутствие парня, прикроватного коврика с глупым котом и половины шкафа с одеждой лишь через два дня. Хёнджин ушёл тихо, оставляя за спиной одинокие истерики в двуспальной кровати, холод уставших прикосновений и обиду вечной серебрянной медали за второе место. Отверстие в груди плескалось тёмными волнами, которые ласкали эго бросившего одинокую борьбу пушистой пеной. И всё же, романтизированное море – это часто про спокойствие. И оно наступило. Не сразу, конечно. Лишь сейчас, сидя на стуле в тёплой кофейне с бушующей непогодой за окном и очередной попсовой песней над головой, Хёнджин окончательно признался себе в том, что эта история была не про боль. Битва была жестокой, но они с Чаном находились на одном поле. Просто один воевал с приоритетами второго. Тот тоже с ними боролся, не зная, какие удары наносит Хван. Иногда старания себя не окупают, так что отпустить чужую руку – отличный выбор. И Хёнджину даже жаль, что несколько недель он выбирал из пула своих ругательств самые обидные, рассказывая про Чана своим друзьям. Тысячи размышлений, форсированный процесс взросления, чтобы свобода моря расплескалась по рёбрам и Хёнджин мог с лёгкостью сказать: — Кофе. Взгляд снова падает в стакан и цепляется за горькую лимонную корочку. — Нет, знаешь, лучше выберу чай, — тёплый указательный мягко оглаживает его косточку. Может, нужно чуть больше времени? Колокольчик на входе бьёт трелью по бежевым стенам. Открывающаяся дверь впускает за гостями ноябрьский холод, который облизывает обнажённые щиколотки и заставляет поёжиться. Официант в мягком свитшоте отвлекается от натёртых стаканов и привычно раскладывает меню по столику, произнося скриптовые фразы в который раз за день. Хёнджин дарит этому слишком много внимания, зная, что очередной вопрос вернёт его в пучину жизненного опыта. Но силуэт напротив сияет домашним теплом и ласково улыбается. — Теперь сложнее, но ещё примитивнее, — за нежностью улыбки прятался оскал хитреца. — Любить или быть любимым? — Прикалываешься? — Хёнджин смеётся и легко ударяет по руке. — Нет, тут так написано, видишь? — парень переворачивает телефон экраном к Хвану, чтобы тот убедился в верности строчек в заметках. — Но ты же сам это написал, — взгляд напротив поджигает карие искры. — Отвечай давай. Хёнджин видел этот вопрос в глупых браузерных тестах, которые проходил от скуки на работе, замечал во всяких тиктоках и даже пару раз не проигнорировал и действительно задумывался. Но ценности от него видел мало. — Оба варианта, — рукава официанта появляются внезапно, подхватывая грязные тарелки. — Эй, это не так работает! — обычно довольно спокойное лицо хмурится. — Давай, ты же сам предложил устроить эту херню. — Я тогда не думал, что мне придётся отвечать, — Хван подкидывает в пустую тарелку использованную салфетку и мягко благодарит официанта. Хёнджин пронизан любовью. Связан спицами из пряжи нежности и заботы, припрятанных за появившейся за жизнь горькой ледяной кожурой. Совсем тонкой – погрей пальцами и растает, подпуская к его пылающему сердцу. Любовь была в каждом его прикосновении, любом поцелуе и страстном выбитом выдохе. Мысль о ней то согревала его, то разбивала на сотню стеклянных слезинок. Он видел любовь в каждом из её проявлений: бережно разглядывал воркующих птиц, поселившихся на аптечном козырьке под окном, радовался, когда замечал пару стариков в кофейне и плакал над "Мальчики краше цветов", пересматривая по кругу. Поэтому Хёнджин всегда выбирал любить. Пока не встретил Феликса. Сотканный из света, веснушчатых созвездий и разноцветного смеха, он зашёл в их класс и стал первой влюблённостью Хёнджина. Казалось, он сам выстроен из той любви, которую Хван искал в каждой минуте дорамы до самых титров. Любое прикосновение к нему ощущалось чем-то согревающе солнечным, а раскатистый смех ещё не до конца сломавшимся голосом попадал в грудную клетку разрывными снарядами. Их история началась слишком быстро – настолько Хёнджину хотелось любить, а Феликсу – обжиться в новой стране. От первого неловкого взгляда и румяных щёк они перешагнули в совместные прогулки после уроков, пропуски занятий на детской площадке и настолки в доме Хванов. Ли обожал смеяться, когда Хёнджин его щекотал, а Хёнджин наслаждался его смехом и открытостью к прикосновениям. Феликс любил по-своему, прижимаясь в объятиях ближе других, закидывая руку на Хёнджина во сне и целуя в нос, когда слишком был чему-то рад. Но не любил так, какой любви хотел Хван. — Я думаю, ты мне нравишься, — Хёнджин сминает картонную карту настольной игры, когда из пальцев Феликса падают игровые кости. — Да, ты мне тоже, — по пухлым щекам растекается улыбка. — Ты сегодня за оранжевого слоника или зелёного играешь? — Ты не понял, — отступивший страх наконец позволил схватить маленькую ладонь в свою и заглянуть в нежно-карие глаза. — Ты нравишься так, как Джунпё нравится Чанди. Тогда Феликс одёрнул руку, поджав губы. Поэтому теперь Хёнджин выбирает быть любимым. — Ладно, расценю твои колебания за выбор, который мне придётся сделать за тебя, — тёплый голос снова становится маяком, выросшим посреди тёмного моря. — Это ты мне так в любви признаёшься? — Хёнджин показательно вылавливает трубочку языком и прижимает к пухлым губам, делая глоток. — Читаешь между строк, — взгляд холоднее чая со льдом, и Хван немного давится от прямолинейности собеседника. Шелковистый смех снова накрывает их столик и Хёнджина с головой. Пламя свечи немного колеблется от частых выдохов. — Идём дальше, — глаза пробегаются по экрану, вылавливая вопрос. — О! Когда ты в последний раз плакал при ком-то? — Так при тебе же, — бровь изгибается моментально, точно даже она теряет веру в чужую кратковременную память. — Вчера, когда ударился мизинцем о твою тумбочку. — Ну, нет, — смеётся на выдохе и ладонью легко бьёт по бедру. — По-настоящему, когда находишься на той стадии доверия, чтобы не бояться осуждения за негативные эмоции и переживания. — Хм, не помню. Помнит. Хёнджин слишком хорошо помнит, как сжимался в клубочек в чужих объятий, пока майка, накрывшая веки, намокала от слёз. Маленькая точка в больших ладонях. Хрупкий ёлочный шарик из стекла и искусственной позолоты, покоящийся в сильных руках. Выбор Ли Минхо не был от большой любви. Перемотать осколки сердца оказалось проще, чем посвятить его кому-то ещё. Эластичные бинты и пластыри сменились на железные цепи. Хёнджину в один момент стало так страшно открыться другому человеку, что он просто плыл по течению, выбирая те колени, на которых теплее. Его не тянуло к Минхо, а бабочки в животе не съедали поджелудочную. Даже в первую встречу, на соседнем стуле в каком-то баре, Хёнджин посчитал его холодным и высокомерным. Оказалось, что Минхо просто тоже сложно давалось доверие. От первого поцелуя на диване Ли, пока три его подобранных с улицы кота тёрлись о щиколотки, не хотелось разлететься фейерверками на ночном небе. Он не дарил спокойствие, не казался тем, кто сможет быть с Хёнджином до конца их жизней в маленьком домике у моря – он просто был рядом, чтобы одиночество не занимало его место. После неудачной первой любви, разбитого чужой работой сердцем, интрижек на пару недель и одиноких вечеров Минхо казался слишком правильным. Он был к месту, когда находил решение проблем Хёнджина, когда впускал по вечерам, чтобы смотреть аниме и чесать котов, когда готовил ужины и когда они создали общий плейлист на спотифае. Временами старческая музыка хёна выбивала из равновесия, выбешивая тем, что нужно возвращаться к телефону и переключать, но, в целом, Хёнджину с Минхо было нормально. Но нормально не горячее и не холодное. Оно никакое. Безвкусное и для одного всегда будет горчить. Это произошло в тот вечер, когда Хёнджин тянулся за очередным поцелуем, пока его выгибало со стоном. Тени на потолке играли с пластмассовыми кристалликами на люстре, а дождь колотил по козырьку с особым остервенением. Минхо всегда был нежен в сексе, спрашивал разрешение и несколько раз убеждался, всё ли шло хорошо. Это очень сильно контрастировало со всеми хёнджиновыми партнёрами, так что даже однажды задумчивое "и ты правда примешь мой отказ?" сорвалось с его губ. Ли долго недоуменно разглядывал его, пока не сорвался с места, так что Хёнджин вздрогнул, и не стиснул его в объятиях, поглаживая по спине. Но в тот момент Хёнджин не заплакал. Минхо привычно улёгся рядом, щекоча прядками ключицу и укус на плече. Хёнджин вплёл пальцы в волосы, заботливо массируя чуть влажную кожу, и откинул их с лица, открывая лоб. Он обычно не смотрел на Минхо, созерцая вместо этого остатки цветных пятен под веками, а затем проваливался в сон, пока парень занимал душ и искал для них сбившееся одеяло на полу. В этот раз что-то изменилось, потому что воздух словно окрасился в нежно-розовый и пах сахарной ватой, а тревожный голос прямо в ухо кричал открыть глаза. Минхо смотрел на него. Изучал черты лица и ждал, когда он восстановит дыхание, чтобы оставить традиционный поцелуй в сгибе шеи. И с этим взглядом Хёнджин встречался лишь однажды. В зеркале. Когда случайно заметил своё отражение, пока разглядывал уснувшего в кресле Феликса. — Давай съедемся? — влажные припухшие губы точно сами выпустили эти слова, когда их владелец заметил, что Хёнджин не спит. И тогда весь последний месяц начал срастаться в полноценную картинку. Самое удивительное, что от неё у Хвана были все куски, вот только собирать он их воедино не хотел. То, какими стали их поцелуи, словно Минхо вливал в них весь свой пул нежности. То, сколько обедов стал привозить Ли на работу Хёнджину, что это практически стало привычкой. То, с какой заботой он всегда играл по правилам парня, уступая после совсем короткой ссоры. Всё соединялось печально-романтичным пазлом: Минхо влюбился. В тот вечер Хёнджин разревелся так, будто весь его мир разлетался на острые осколки, которые должны были точно полоснуть Минхо по горлу. Кровь у всех одинаково красная – если Минхо влюбился, то он влюбился так же, как влюблялся до этого Хёнджин. Значит, и больно ему сейчас было не меньше. Однажды в детстве Хван случайно разорвал бабочке крыло, когда хотел рассмотреть красоту поближе. Очевидно, жертвой любопытства было именно бедное насекомое, но жалость к живому существу и грех за собственный поступок повисли в душе Хёнджина тяжёлым якорем. Он плакал тогда почти так же сильно, как сейчас. Лицо до безобразия опухло, а ткань чужой одежды пропиталась солёными слезами, когда он, скручиваясь в крошечный комочек, рыдал на коленях Минхо. Он бы мог бесконечно прикрывать себя перед своей совестью тем, что остаться с ним было бы равно обману, за которым следует неминуемое предательство. Но Хёнджин определённо понимал, что сжигал всех бабочек, чтобы оставаться рядом. Голова могла принадлежать Минхо, но сердце никогда бы не сделало в его пользу выбор. Хёнджин был соткан из любви, поэтому идти на предательство к светлому чувству, о котором грезил всю свою жизнь не мог. Он ушёл, думая о том, как хрустят обмякшие кости Минхо в его руках. Это было вынужденым насилием, которое ни один из них не заслужил. Особенно когда на футболку с тысячей слёз Хёнджина упала одна Минхо. И даже если бы он вернулся к вопросу "любить или быть любимым", монета бы звонко прокатилась по столу, разбила бы пару стаканов, а затем остановилась ребром. Этот выбор всегда о насилии, как монету ни подбрасывай. Над другими или над собой – единственный доступный выбор. — А что, по твоему мнению, расплакаться из-за ушибленного мизинца – это недостаточно искренне? — Хёнджин наигранно выпячивает губу и отпускает руку под столом. — Не знаю, я при тебе недавно из-за болезни бабушки плакал, — его всегда удивляло, как парень, живущий вечной шуткой и девизом "до завтра ещё дожить надо", в один момент обретал серьёзность, говоря нечто подобное прямо в глаза. — Это другое, Сынмин. — Бабушка для тебя меньше важна, чем мизинец? — Хёнджина вновь затягивали в игру по чужим правилам и ему чертовски это нравилось. Он действительно ни разу не плакал при Сынмине – кажется, функция тотального огорчения просто исчезла, когда Ким появился в его жизни. Пришёл, понажимал какие-то кнопки на пульте и снёс все настройки к исходным, чтобы помочь ввести правильные. Они встретились на празднике каких-то общих знакомых, куда Хёнджина притащили чуть ли не силой. Его тихая интровертная жизнь в окружении нарисованных пейзажей и коллекции смешных музыкальных инструментов, типа укулеле, харпа и калимбо, не терпела вмешательства странных вечеринок. Но Джисону было слишком скучно идти туда, где он никого не знает (но узнал уже через полчаса и, кажется, если не всех, то большую часть толпы), а Хёнджин "слишком заскучал в душной студии". Он всегда верил в судьбу. Её нити обязаны сплестись там, где их никто не ждал, связать узлами по рукам и ногам и притянуть друг к другу. Во что он не верил, так это в то, что ему станет настолько скучно в углу дивана, чтобы подойти к странноватому пареньку, который ходил по комнате, разглядывая полки и книжный стеллаж. — Читаешь? — Хёнджин позволял себе любые глупости, пока можно было спрятать их за выпитым пивом. Незнакомец взглянул на него так, словно дыру хотел прожечь в и без того перфорированной голове, прокатился взглядом по шее, остановился на футболке и, смягчившись в лице, сказал: — Ты знал, что изначально пакмена хотели назвать пукменом? — Что, прости? — Футболка со Скоттом Пилигримом, — парень ткнул пальцем в напечатанный на ткани рисунок и под касанием странно зажгло. — Тоже люблю этот фильм. Я Ким Сынмин. — Хван Хёнджин, — парень пожал протянутую руку с мозолями на подушечках пальцев; в голове машинально осталась заметка о том, что Сынмин играет на гитаре. — Или мне стоило представиться Рамоной Флауэрс? Новый знакомый мило усмехнулся, топя звук в свободном кулаке. — Ты слишком красивый для нёрда, — кажется, в комнате стало жарко, потому что только это могло быть причиной внезапно покрасневших хёнджиновых щёк. — А ты, знаешь, в целом, соответствуешь образу странноватого паренька на тусовке. — Спасибо, я долго к этому шёл. С первого свидания на ночном показе какого-то фильма про космические корабли, где они оба уснули, и до первого поцелуя, когда Хван даже спросил разрешение и придвинулся первым, пока Сынмин не перехватил всю инициативу, нежно накрывая его губы до бенгальских огней в груди, Хёнджину хотелось смеяться. Не над, как оказалось, довольно мозговитым и серьёзным музыкантом и даже не над ситуацией, а потому что что-то новое и пьяное распускалось внутри, стремясь наружу шквалом эмоций. С Сынмином ему не приходилось выбирать между кофе и чаем – Ким верно запомнил все его любимые сорта и ароматизаторы и как они зависят от хёнджинового настроения, заваривая именно то, что всегда оказывалось нужным, пока сам неизменно выбирал двойной капучино. Его эмпатия разрывала Хёнджина на тысячу нежных осколков – казалось, у парня на лбу текст написан на языке, уроки по которому в школе не прогуливал один лишь Ким. С Сынмином ему не приходилось выбирать между любить и быть любимым. Не нужно было прятаться, когда казалось, что мир вот-вот рухнет, потому что Сынмин всегда умеет его удержать и помочь наладить. Ким всегда честен в своих эмоциях и мыслях, поэтому его редкие слёзы пусть и разбивали сердце, но навсегда оставались в памяти Хёнджина как неотъемлемый кусочек Ким Сынмина. — Ладно, тогда давай дальше, — Хёнджину страшно, когда Сынмин так улыбается. — Сверху или снизу? — Ты о чём? — О сексе, конечно, — Хван благодарен себе из прошлого, когда решил оставить глоток чая на потом. — Ты знаешь. С Сынмином ему не приходилось выбирать между "любить" и "быть любимым"... — Давай закончим это, какая-то бесполезная херня, — Хёнджин морщит нос, помогая составить опустевшие стаканы на поднос официанта. — Согласен, ты и так мне всё рассказываешь, — Сынмин зеркалит его движения. — И ты запоминаешь? — парень вновь опускает руку под стол, где его пальцы уже ловят чужие, чтобы машинально переплестись. — А как иначе мне сделать тебя счастливым? Улыбка трогает пухлые губы, которые в один момент начинают зудеть от желания поцеловать хитрого Сынмина. Солнечный луч пробивается сквозь окно, прокладывая долгий путь через наклеенные завитки букв вывиски, салфетки в подставке, опустевшую солонку, и падает на стол. Хёнджин поворачивает голову в ответ свету, заведомо готовясь к худшему, ведь штормовой ветер всё ещё шумит у кирпичных стен. И улыбается второй раз. Тучи падают на землю чем-то мягким и пушистым, накрывая асфальт детской сказкой и отпечатками следов от ботинок. В конце ноября выпал снег.