meet me in the afterglow

Если человек является вашей родственной душой, то при прикосновении к нему вы будете видеть его ауру. Это первое правило жизни, которое Минхо выясняет и накрепко запоминает. Это был теплый апрельский вечер. Улицы утопали в нежно-розовых лепестках вишни и сливы, и их сладкий аромат забивал нос. Минхо тогда было семь с половиной. Это десятая годовщина свадьбы его родителей, и они решают отметить ее в небольшом, но очень хорошем ресторане. Отец ловко жарит красивые кусочки мяса на встроенном гриле, так что вокруг клубится яркий аппетитный аромат. Хозяин заведения подает к блюдам кимчи собственного изготовления, и от его остроты Минхо жмурится до слез. Мама смеется над ним и ласково гладит по голове, предлагая стакан молока. Разговор подходит к этой теме плавно. Родители вспоминают школьные годы, и Минхо спрашивает, как они познакомились. Его мама мечтательно вздыхает с легкой улыбкой на лице. Отец подкладывает ему готовое мясо на тарелку. Они решают отложить эту историю до возвращения домой, чтобы поговорить в более тихой обстановке. — Мы заодно покажем тебе наши фотографии с того времени, — говорит тогда ему мама. — Твой папа в школьные годы был похож на мрачную и хмурую грозовую тучу. Просто умора. Отец лишь тихонько посмеивается, не споря с ее словами. Минхо интересно посмотреть на эти фото, потому что он совсем ничего не знает о таком отце. Его красные от жара огня щеки и широкая улыбка не похожи на хмурость. Рядом с мамой он всегда выглядит добрым, сколько Минхо его помнит. Может быть, именно это и делает с людьми связь с родственной душой. Меняет их. Минхо семь с половиной — он еще не сильно сведущ в вопросах межличностных отношений и… всякого подобного. Он начнет лучше понимать устройство этого мира, когда впервые отпразднует свой день рождения в полном одиночестве. Ему тогда исполнится двадцать один. Уже дома, довязывая край свитера, его мама таки рассказывает эту историю. Хмурый парень, вслед которому вздыхали девочки и которому было все равно на отношения и любовь. Отличница и любимица учителей, которая даже и не думала еще о том, кто ей предназначен. Отец случайно налетел на маму в школьном коридоре, вихрем вырвавшись из кабинета, в котором его за неуспеваемость отчитывал учитель по математике. С ее слов все вокруг в миг окрасилось в глубокий синий. Будто на небе вдруг сгустились тяжелые грозовые тучи — настолько ярко она увидела его ауру. Так они впервые и познакомились: мама смотрела на взбешенного парня снизу вверх со школьного пола, пока колено горело новой ссадиной, а отец даже сначала не понял, что сбил какую-то девушку с ног во всех смыслах — и в буквальном, и в фигуральном. Он потом лишь шутливо поделился, что дразнил маму «утенком» до конца школы, потому что ее аура солнечная, желточно-желтая. Чуть ли не пушистая, как у настоящих утят. На ранних школьных фотографиях его отец и правда выглядит… довольно недовольным. Мама всегда говорила, что, когда дуется, Минхо очень похож на своего папу в молодости. Он не спорил, а теперь и сам увидел тому подтверждение. Да и из рассказа мамы он понял далеко не все. В таком возрасте говорящие взгляды, мелькающие между родителями, и мимолетные прикосновения проходят мимо детского внимания. Как и расплывчатые описания ощущений и чувств еще слишком сложны. И Минхо понятия не имеет, как выглядит аура. Слова мамы похожи для него на сказку или простую выдумку. Он ставит эту историю куда-то в один ряд с Санта Клаусом. И все-таки запоминает на всю жизнь. Вплоть до каждой морщинки от эмоций на мамином румяном лице. «Ты поймешь, когда встретишь нужного человека», — говорит лишь его отец и ласково треплет по макушке. Мама не отвечает на вопросы Минхо о том, как его встретить или когда он появится. Только жмет плечами и поправляет на нем свитер, бормоча что-то о том, что нужно распустить несколько рядов петель. Подобные слова для ребенка — «ты поймешь позже» и все такое — все равно что пустой звук. Благодаря любви родителей он и сам растет романтиком. Лелеет мечту о мгновении, когда отыщет свою родственную душу. Втайне любит лиричные баллады, романтические фильмы и книжные истории о том, как два совершенно незнакомых человека находят друг друга вопреки и несмотря на. Рассказ родителей о своей истории все же подселяет Минхо в душу огонек. Маленький и полупрозрачный, как от слишком тонкого фитиля, но даже так способный обдать внутренности приятным теплом, стоит юному Минхо обратить на него внимание. Вот только спустя годы, единственное, что он получает от него — маленькие зудящие ожоги. Терпимо, но все равно неприятно. Он получает их снова, снова и снова. Они становятся все больше. Все уродливее. Став взрослее, Минхо посчитает историю родителей чересчур кинематографичной — уж слишком идеально у них все случилось. Как в фильме про самую красивую и «удобную» любовь. Но таково знакомство его родителей, и спустя годы он будет очень сильно завидовать им в глубине души. Этот день все равно ассоциируется у него с теплом и мягкостью даже через много лет. С чем-то хорошим. Как их ужин в ресторане и свитер, который за тот разговор заканчивает вязать его мама. Воспоминание о том дне похоже на песчинки, которые Минхо ловит из последних сил, чтобы и они не ускользнули от него сквозь пальцы.

***

— Скажу сразу: я не прикасаюсь к людям и не люблю, когда прикасаются ко мне. Так что настоятельно прошу уважать мое личное пространство. Это понятно? Эта фраза — первое, что Минхо говорит Джисону, стоит им впервые выйти на совместный патруль. Подобный выход кажется единственно верным: пресечь любые контакты со всеми людьми, чтобы не чувствовать, как от от несбывшихся надежд и ожиданий к горлу подступает тошнота. В очередной раз. Эти дурацкие надежды и ожидания живут у Минхо на подкорке. Их не получается выкурить никакими методами. Минхо уже не знает, что с ними делать. Джисон стоит напротив него с комично круглыми глазами. В одном ухе в серьге у него подрагивает многогранный камушек, поблескивая на свету. Он делает его образ будто бы более трогательным. Легкие волны в волосах ловят холодный солнечный свет и отливают густой, насыщенной медью. Они, наверное, очень мягкие. Так блестят только те волосы, за которыми хорошо ухаживают. Минхо не до конца понимает, что такой юный на вид парень забыл в полиции. И каким образом Джисона угораздило в первый патруль попасть в пару именно с ним. Эмоции на его открытом лице сменяют друг друга быстро. Он успевает растеряться, открыть рот, закрыть его, вздохнуть и нахмуриться. На его щеках уже виднеется едва заметный румянец. А Минхо только заканчивает рассматривать его волосы. Джисон не совсем разделяет его позицию. Это видно по его лицу. Он послушно кланяется, но цокает языком: — На тебе проклятие, и ты от прикосновения в морского конька превратишься, или что? (Когда Минхо было четырнадцать, он влюбился в девочку со своей параллели. На сумке с ланч-боксом у нее были главные герои его любимой истории «Корзинка фруктов», и Минхо казалось, что они созданы друг для друга — настолько хорошо они сблизились за несколько месяцев. Скромная, красивая, нежная — как будто такая, какая идеально подошла бы ему. Минхо не один день набирался смелости, чтобы взять ее за руку и признаться. И решился сделать это одним знойным летним вечером на каникулах. Вот только все пошло немного не по плану. — Минхо-я, ты что делаешь? — ее круглые глаза с разочарованием смотрели на него. — Я не могу тебе нравиться. У меня уже есть соулмейт! Неужели я не говорила? Да если бы я знала, почему ты не стремишься побыстрее ко мне прикоснуться, то ни за что бы не решила с тобой дружить! Зачем ты сделал это?! Он хорошо запомнил, какими нежными и прохладными были ее пальцы. Она тогда схватила его ладонь, что есть мочи, и затем отбросила, будто ей было неприятно держать его за руку. Но кроме этого не было ничего. Они и правда не были соулмейтами). В чужом голосе нет издевки и злобы, но Минхо все равно недовольно щурится из-за неприятного укола глубоко внутри. Будто он снова школьник, а Джисон посмеялся над его любимым аниме. И над ним самим. Такая глупость. На его лице не дергается ни одна мышца, когда он спустя несколько секунд отвечает ровным голосом: — Да. И если узнаешь об этом, мне придется стереть тебе память. Можешь считать так, если тебе от этого будет веселее. Но следи за своей речью. Я старше тебя и по возрасту, и по званию. Выстраивать стены легко. Не нужно большого ума, чтобы сложить кирпичи друг на друга и закрыться от всех вокруг. Между ними сразу сквозит холодом. Как из форточки, которую забыли закрыть, а за окном разбушевалась непогода. В машине воцаряется некомфортная, вязкая тишина. Минхо ощущает в груди давление из-за того, как Джисон на пассажирском сидении сдувается, словно воздушный шарик, и хмурится еще сильнее. Отстраняется. Закрывается. Минхо не любит быть холодным. Но в его груди горит так ярко и сильно, что от этого очень, очень больно. Слишком свежая боль, чтобы закрывать на нее глаза. Он не хочет заставлять себя проходить через это снова. Очевидно, он не такой непробиваемый, как ему казалось. — Ладно. Я понял. Прошу прощения за неподобающее поведение, лейтенант Ли. Этого больше не повторится. Минхо может смело говорить, что совсем не одинок по жизни — у него есть сожаление. Оно следует за ним по пятам. Куда бы он ни шел. С кем бы ни знакомился. Иногда приводит своего «плюс один» в виде досады. Из них получается убийственное для тепла и дружелюбия трио. Джисон просто неудачно попадается под горячую руку. Он смотрит в окно, перебирая пальцы на стиснутых коленях, и Минхо морщится. Оглаживает прохладное колесо руля, шурша тонкими кожаными перчатками по его обивке, и вздыхает. — В двух кварталах отсюда есть кофейня, в которой все еще есть летнее меню. Там вкусные напитки. Десерты тоже ничего. Джисон смотрит в окно, подперев подбородок ладонью, когда отвечает: — Если хотите — заедем. Если по пути. И если так… можно. — Можно, — снова вздыхает Минхо. Он прикусывает язык, когда с него хочет сорваться «прости за грубость». Вместо этого он говорит: — Я угощу. Минхо не удается прочитать косой взгляд, которым Джисон его одаривает. В нем будто бы есть вопрос, который сам Минхо еще не успел себе задать. На который еще сам не знает ответ. Или презрение. От этого по рукам бегут мурашки.

…

— Ты совсем запугал бедного парня, — с поучением в голосе говорит Чан, отхлебнув добрый глоток пива из кружки. — Он после патруля вернулся бумаги доделать, так на нем лица не было. Я еле выяснил, что стряслось. Думал, что-то случилось во время дежурства. А оказалось, что всего лишь ты в напарниках попался. Они сидят в баре неподалеку от работы. С первого совместного патруля Минхо с Джисоном прошло несколько дней. Птичка должна была разнести новости о том, как все прошло. И теперь он ожидает у своего порога очередь из друзей, желающих помочь ему советом. Вот и первый из них. — Я его не запугивал. Я сделал ему одолжение, оказавшись мудаком, с которым не захочется подружиться. Чан качает головой, толкая в сторону Минхо тарелку с закусками. — Джисон хороший парень, зря ты с ним так. Минхо. Ты разве счастлив жить… так? «Так — это как? — хочет спросить Минхо. — Шарахаться от прикосновений, как от огня? Или я должен вести себя как извращенец и лапать всех вокруг?» «Да если бы я мог, я бы и тебя послал к черту, — думает Минхо вслед. — Ты тоже к этому руку приложил». — Я не счастлив, — вместо всего этого бормочет Минхо, слизывая с губ пивную пену, — но и не несчастлив, — наполовину правда, наполовину ложь. Значит, можно округлить. — Мне нормально. — Что-то слабо верится, — не убедившись, хмыкает друг. — Я давно тебя знаю, Минхо-я. Тебе даже необязательно было когда-либо признаваться в этом вслух, чтобы я понимал, как для тебя важно найти свою родственную душу. И какое у тебя на самом деле ранимое сердце где-то глубоко внутри. (Когда Минхо переезжает в общежитие в Асан, чтобы учиться в Национальном Полицейском Университете, он знакомится с Кристофером-но-все-зовут-меня-Чан — его старшим соседом по комнате. Это его выпускной курс, и он во многом помогает Минхо. Но они так и не становятся близкими друзьями. Они даже ни разу не попадают вместе в передряги. И не пьют вместе кроме одного раза. На двадцатый день рождения Минхо Чан приходит вечером с коробочкой кексов, из которых торчат цветастые подожженные свечи, и звякает бутылками соджу в пакете. Он тогда нехотя признается, что у него тоже был день рождения пару недель назад, но он его не празднует. Без близких это совсем не то, говорит. Но с тобой вдвоем будет уже другое дело, говорит. От этих коротких слов в душе Минхо растекается вязкое тепло. Оно легко вытесняет одиночество, уже успевшее осесть внутри прохладой. Минхо отчетливо запоминает химозный чернично-клубничный вкус кремовых шапок на этих кексах и то, как пришлось заставлять Чана задуть свечи вместе с ним. Как они морщились, допивая третью бутылку виноградного соджу и заедая его размякшими кексами. Запоминает он и то, какие мягкие у Чана объятия. И то, как чужое лицо едва заметно искажается в сожалении, когда они отстраняются друг от друга, не чувствуя ничего, кроме контакта кожи с кожей. У Чана она бледная, прохладная и тонкая, и под ней перекатываются тугие мускулы. Он даже кажется хрустальным, обманчиво хрупким из-за этого. Что ж. Не то чтобы Минхо предполагал, что Чан тот самый. Но это все равно добавляет ему еще один шрам, но уже где-то поглубже. Первый из тех, которые уродливо зарубцевались. Минхо даже не ожидал, что в этот раз неудача заденет его настолько сильно. Весной Чан выпускается и возвращается в столицу. В свой последний день в общежитии он дает Минхо наставления не теряться, писать и звонить, если захочется. И все-таки крепко обнимает, хотя за все месяцы, прошедшие со дня рождения Минхо, держал дистанцию. Будто видел его насквозь. В его объятиях хорошо и безопасно. Но это все еще не то самое. Минхо совсем не был влюблен в Чана. Даже немного. Но он оказался бы везунчиком, будь он его родственной душой. Шесть лет спустя Чан приветствует Минхо у дверей полицейского участка в Инчхоне, объявляя, что ему поручили провести вводную экскурсию для новенького. В одной руке у него банка энергетика, в другой — протеиновый батончик. Завтрак чемпиона. Минхо усмехается и неторопливо приближается. Он обнимает его так же, как тогда. Еще и приговаривает, как Минхо вырос. От этого тепло кружит по телу вместе с кровью). — Не лезь ко мне в душу, Чан, — резко перебивает его Минхо, чувствуя знакомую горечь на языке. Он собирается сказать вслух гадкие эгоистичные вещи. — Если ты так хорошо меня знаешь, то какого хрена согласился на всю эту чушь, которую я по пьяни тебе предложил? Лучше бы в нос мне дал. Тяжелый вздох, нахмуренные брови. Минхо сглатывает, краем сознания прекрасно понимая, почему Чан согласился. У них много общего, если так подумать. Было много общего. Теперь его меньше. — Минхо… Чан тянется, чтобы схватить его за руку, пока Минхо не спрячет их под стол. И когда он чувствует его ледяные пальцы своими, не находит сил, чтобы выдернуть ладонь. Хотя знает, что должен — прикосновение зудит на коже. И уже не его руки Чан должен с такой заботой держать. Все люди вокруг него только и делают, что хмурятся. Может, на нем и правда проклятие? Правда не такое безобидное, как превращение в морского конька. Он решает один-единственный раз высказать все, что накопилось на душе, чтобы больше не поднимать эту тему. Выговариваться полезно, вроде как. «Не держи в себе» и все такое. — Ладно, ладно. Все равно не могу назвать это, — он обводит пространство между ними пальцем, — чем-то серьезным и полноценным. Или отношениями. Разве что взаимной выгодой. Но ты меня вроде в каком-то смысле все равно бросил, понимаешь? — он недолго молчит, гоняя остатки рисовых колбасок по тарелке палочками. Он придает голосу напускную легкомысленность и продолжает размышлять вслух: — Вот так коротаешь с кем-то одиночество, а потом оказываешься за бортом, позади. И самое дурацкое знаешь, что? Что я все равно с тобой сижу здесь. И понимаю, что хочу продолжать это делать, несмотря ни на что. Хотя и вышло все дерьмово. Ты мог бы и сразу сказать обо всем, а не выжидать момент. Бесит. И ведь даже не расстаться с тобой по-человечески. Дай тогда хоть правильно похандрить из-за этого, хён-а. Тишина между ними не неловкая, но тяжелая. Минхо не сказал ничего нового. После перевода в новый участок они сблизились достаточно, чтобы особенно тоскливые дни проводить вместе. Они не вешали на эти отношения ярлык, не устанавливали границ и сроков. Возможно, это было ошибкой — ввязываться в подобную авантюру не со своей родственной душой. Потому что Минхо знал, чем это кончится: однажды один из них принесет радостную новость, которая пустит трещину по одинокому сердцу другого. Так и вышло, но отчасти он даже был к этому готов. Было у него тревожное предчувствие. Оно следует за ним лет с семнадцати расплывчатой тенью. — Не пойми меня неправильно. Я за тебя рад. Правда, — твердо чеканит он, гипнотизируя поднимающиеся со дна кружки пузырьки. Будто пытается убедить в этом не только Чана, но и себя. — Юнхи — очень славная девушка. Вы хорошо подходите друг другу. Как и полагается. Мне просто немного больно, но это пройдет. Это уж точно не значит, что тебе нужно отказываться от собственного счастья из-за меня или сдерживаться. Минхо делает большой глоток пива, обозначая конец своего монолога. — Я знаю, Минхо-я. Минхо рад, что Чан не извиняется. Рад, что терпит его неудачную клоунаду. Что не строит сострадающее выражение лица. Что не пытается оправдаться за нечто, решенное вселенскими алгоритмами, никому не известными. Минхо находит свое утешение в том, как Чан вздыхает и по-отечески треплет его по макушке, принимая таким, какой он есть — эгоистичный, брошенный актер. Злой, голодный до унизительных крошек любви и ласки, как бездомный преданный кот. Так себе портрет получается. Прямо-таки завидный жених. Минхо подхватывает палочками ттокпокки в ярко-красном жгучем соусе, чтобы занять рот и руки. — М-да. Мудак пока что из тебя так себе, Минхо-я, — хмыкает Чан, подводя итог. Он с миром возвращается к кружке пива. — Я знаю тебя слишком давно, чтобы отвернуться, даже если это — именно то, чего ты добиваешься подобным поведением. Тебе не нужно всегда держать лицо. И спасибо за то, что только что ты все-таки был честен со мной в том, что думаешь. Редко ты так делаешь. Я тоже честно скажу: я оставлю тебя в покое, только если ты серьезно и прямо скажешь, что хочешь этого. Они какое-то время молча едят. Чан спокоен, и это раздражает Минхо. Он, черт возьми, сильно ему завидует. Но никакие толковые слова для ответа так и не приходят на ум. Друг вдруг усмехается: — Но мы оба знаем, что ты так не скажешь. Ты только что это сам подтвердил. — Да пошел ты, — лишь бормочет он, смаргивая слезы и толкая его ногой. Чан коротко хихикает. Это все кочуджан в соусе. Сегодня он острее обычного. Они доедают ужин в тишине, пока Минхо не приходит на ум один вопрос: — Какая она? — А? — Аура. У Юнхи. Что ты видишь? — Она напоминает мне океан. Цвет такой же лазурный. И она такая же… мягкая. Обволакивающая? Иногда даже кажется, что можно увидеть волны, если сосредоточиться. Я не могу это объяснить. Все лицо Чана переполняется эмоциями, пока он думает об этом. Такое выражение кажется слишком интимным, чтобы Минхо продолжал разглядывать друга. Он отводит взгляд. Он не может понять, какое именно чувство теснится в его груди. Перспектива толкаться в метро не сильно привлекательна, но Минхо заранее оставил машину у дома, зная, что будет вечером пить. В такси он проторчит в пробках до полуночи, отдав водителю неоправданно много денег. А свежий октябрьский воздух поможет проветрить голову и подумать, так что выбора не остается. Минхо натягивает на руки тонкие кожаные перчатки под пристальным взглядом Чана, стоит им вывернуть ко входу на ближайшую станцию. — Ты замерз? — вдруг спрашивает. Он кивает на его руки. Еще утром термометр показывал температуру, при которой просто невозможно так замерзнуть, если нет проблем с терморегуляцией. — А, — он выдыхает и невесело улыбается уголком губ. — Нет. Просто дерматит обострился. Не хочу усугублять. Стараюсь вне дома особо без перчаток не ходить. Чану требуется несколько секунд, чтобы осознание чего-то накатило на него подобно волне. Он открывает рот, но так ничего и не говорит, позволяя этой нелепой лжи тяжело повиснуть между ними, как мокрому белью на веревке. В его глазах вдруг плещется столько сожаления, что Минхо становится тошно. От ситуации. От Чана. От собственной слабости. Они оба знают, что никакого дерматита у Минхо и в помине не было. Это всего лишь жалкая отмазка, которой Минхо прикрывает ту жалкую часть себя, пострадавшую от собственной глупости. Ему хотелось бы злиться на родителей за то, какую красивую, практически идеальную, любовь они показывали ему с самого детства — со всеми этими «мы и не мечтали об этом, но встретились еще в школе», и все такое. Из-за этого он и в двадцать семь в глубине души остается романтиком, который жаждет любви от своей родственной души. Мечтает отыскать ее. И не может искоренить эти желания, даже когда обжигается снова и снова. Когда хочет, чтобы эти желания наконец оставили его в покое. Поэтому возводит последнюю линию обороны, чтобы никто не мог прикоснуться к его голой коже и вызвать острое разочарование в очередной раз. Когда Минхо возвращается в квартиру, он может распознать чувство в груди. Оно странное. Что-то вроде тоски по тому, чем ты даже никогда не обладал. Очередной шрам, кривой белесой полосой расползающийся на чувствительной коже. Зудит едва ли терпимо. Это самый уродливый его шрам, и новых он теперь боится, как огня. Такие шрамы получать больно. Он долго сидит у окна на кухне со стаканом виски, не включая свет. Ему уже пора спать — завтра рано утром на работу, на которой предстоит сделать много дел. Некогда расклеиваться. Не все в его романтичной натуре плохо: есть для него что-то в том, чтобы служить на благо народа, помогать тем, кто в этом нуждается, и обеспечивать безопасность. Он умный, здоровый и сильный. Ему претит идея сидеть в четырех стенах, занимаясь наукой или составляя квартальные отчеты о продажах. Он хочет быть полезным. Хочет спасать людей. Хочет чувствовать причастность к чему-то большему. Это тоже романтика, просто какого-то иного толка. Его движущая сила. Пока в нем теплится преданность своему делу, одиночество и отсутствие родственной души не смогут полностью его сломать. Минхо не непробиваемый, но уж точно покрепче, чем это. Люди переживают расставания, оставаясь целыми и невредимыми, так ведь? Вот и Минхо переживет. Своими способами.

***

Когда нога Джисона впервые ступает в их участок, стеной идет ливень. Грохочет гроза, провожая последние по-летнему жаркие дни. Знаменуя перемены. — Какой он милаш, — заключает Чанбин, стоя рядом с Минхо. — Но документы я бы у него все равно проверил. Больно молоденький. Минхо следит за новеньким с момента, как он заходит в помещение. У него неестественно прямая спина и бегающий сверкающий взгляд. Нервничает. Минхо осматривает его с ног до головы, мысленно соглашаясь с другом. Этот парень, Хан Джисон, выглядит очень юным. А круглые глаза и мягкие щеки делают его образ слишком мягким для кого-то, кто должен быть способен в одиночку усмирить буйного правонарушителя, если того потребует ситуация. — Остынь, Шерлок. Это его первый день испытательного срока, — возникает рядом с ними Хёнджин. На нем, как и всегда, белый лабораторный халат с ключ-картой на прищепке. — Ты погляди, какой он напряженный. От твоих шуток у него только первые седые волосы появятся. Минхо-хёна я бы к нему тоже не подпускал. — Из нас двоих я детектив или ты? Откуда ты уже все знаешь? Хёнджин только легкомысленно жмет плечами. Минхо возвращает внимание на парня. Чан, который и привел его, что-то объясняет, размахивая руками, и на чужом юном лице появляется маленькая улыбка. Затем он смеется, и его кудряшки мило подрагивают. Чан подталкивает паренька в спину, чтобы начать небольшую экскурсию по участку. Тот легко поддается ненавязчивому прикосновению и продолжает улыбаться, глядя на старшего с благодарностью. Что-то в том, как Джисон очевидно слегка расслабляется от пары дружелюбных шуток, заставляет Минхо пропустить часть диалога между друзьями. Чан всегда умел разрядить обстановку парой фраз. И парой прикосновений снять напряжение. Минхо знает это по собственному опыту. Он возвращается к друзьям где-то на середине нытья: — Ты же знаешь, что твое лицо — мое любимое, — канючит Чанбин, толкая Хёнджина в плечо и получая возмущенный возглас в ответ. — Ну что ты начинаешь? Я даже не так сильно ударил! — Ты мое лицо «кислой рожей» только что назвал! Кстати, Минхо-хён, твое тоже. Они продолжают толкаться, что-то бормоча. Минхо провожает взглядом небольшую фигуру, думая о своем. На фоне Чана паренек кажется еще меньше. Он практически миниатюрный. Возня под боком продолжается и становится громче, так что Минхо устало вздыхает, переключая свое внимание на друзей: — Хорош уже шуметь, — пресекает он, качая головой, а потом поворачивается к Хёнджину. — А ты тут вообще что делаешь? Твое рабочее место в другом конце здания. — Так обед же. Пойдем с нами. Джисон быстро становится любимчиком среди их коллектива. Он немного застенчивый, но веселый и старательный. Он внимательно слушает, что ему говорят, и охотно делится деталями своей жизни, когда его об этом спрашивают. Хёнджин находит в нем радость для души: Джисон с удовольствием ведется на его провокации и отпускает достойные шутки в ответ, еще и не находит сил отцепить от себя его длинные конечности. Ну просто подарок. Чанбин хлопает его по плечу при встрече и прощании, полностью очарованный милым младшеньким. Он даже не из его отдела, чтобы так его называть. Чан ерошит его густые волосы, нависая над чужим столом, когда у Джисона возникают вопросы. Тот смотрит на него снизу вверх круглыми большими глазами, полными невинности, за что получает порцию воркований, похожих на старческие. Дружелюбный, веселый парень. С большим и добрым сердцем. Милый. С его приходом в помещение будто просачивается упрямый луч солнца, пробившийся через тучи. Но есть в нем кое-что, что Минхо не понимает. Он во все глаза наблюдает за Минхо, практически не скрывая этого. Его темный взгляд направлен на него после каждой шутки, когда их стол во время обеда взрывается смехом. Их рабочие места расположены напротив, и Минхо необязательно поднимать голову, чтобы почувствовать, что он смотрит. Это не то же самое, что и пустой взгляд Хёнджина, направленный на Чанбина, когда они собирают в кучу свои выводы по лабораторным исследованиям по делу, которое расследуют. Этот взгляд — анализирующий. Он будто пытается пробраться Минхо под кожу. Разобрать его, как механизм из шестеренок и цепей. Изучить. Понять. Под ним хочется съежиться. Этот взгляд совсем ненадолго исчезает после их первого совместного патруля. За все дежурство они с Джисоном едва ли пять минут разговаривали. Он блуждал взглядом по улицам за окном, но ни разу не повернулся к Минхо. А по окончании смены его сдуло из патрульной машины, словно ветром. И он явно избегал его пару раз после этого. Минхо казалось, подобного первого впечатления было достаточно, чтобы Джисон утратил желание подобраться к нему ближе. И на несколько дней взгляды и молчаливые вопросы и вправду прекратились, позволяя Минхо вновь вернуться к своему выученному наизусть дню сурка. Вот только этот взгляд возвращается всего через несколько дней. Минхо знает, что на выходных их компания позвала Джисона в бар, чтобы познакомиться поближе и хорошо провести время. Они готовы были перенести встречу на другой день, чтобы и Минхо смог присоединиться, но он уговорил друзей не делать этого. Так что он уверен почти на все сто, что кто-то из них (его взгляд падает на Чана, сидящего ближе всех к кабинету капитана) рассказал Джисону нечто. Что-то, из-за чего Джисон снова изучает его. Он пытается заводить с ним небольшие разговоры ни о чем в очереди за едой или по пути к рабочим местам. Так Минхо узнает, что Джисону не по душе слишком острое, что он может заснуть в любое время в любом месте и что он хотел стать полицейским еще с пятнадцати лет. Что он сдал экзамен по приему в полицию только со второго раза и что он все-таки и правда более чем совершеннолетний. И много других мелочей, которые по крупицам соединяются в образ. Самое дикое, и Минхо понимает это каждый раз слишком поздно — Джисон умудряется вытягивать из него случайные факты в ответ. Не всегда, но время от времени. С его способностью удачно вворачивать вопросы несмотря на полное отсутствие разметки ему стоило с самого начала подаваться в отдел расследований. К Чанбину. Джисон теперь знает, что Минхо интересуется кулинарией, но живет один. Что вырос в Инчхоне. Он знает даже и то, что родители Минхо давно переехали в Японию, а он с ними не улетел. В общих чертах, но все же. Милый, дружелюбный и веселый. Теперь еще внимательный, цепкий. Смышленый. Ловкий. Минхо злится, когда осознает происходящее. Минхо не хочет позволять ему приближаться. Он не хочет и сам делать шаги навстречу, потому что сближение все предыдущие разы приносило ему лишь боль разочарования. Среди стольких людей, с которыми он пересекался — в школе, в университете, за два года испытательного срока и за время в этом участке, — никто так и не оказался его родственной душой. Но его глупое сердце сжимается каждый раз, когда Джисон смотрит на него своими круглыми глазами, когда ищет в его образе что-то, за что можно зацепиться в разговоре, и будто намеренно игнорирует холодные ответы Минхо. Позволяет снова и снова отмахиваться от себя, как от мухи, и терпит колкости. Минхо видит, как его поведение гасит в чужих глазах огоньки. Вообще-то, этого он и добивается. Вот только никакого удовлетворения от этого не чувствует. И не понимает, какого черта Джисон продолжает пытаться добиться от него чего-то. Минхо не хочет этого и потому, что знает: ему среди таких людей не место. Джисон как минимум не шарахается от прикосновений. Не выпускает колючки. Он сближается с людьми без страха и горькой обиды. Как нормальный человек. Минхо в курсе, что принимать решения и додумывать за других вредно для ментального здоровья. Ему просто хочется избавить их обоих от неловких «прелюдий», после которых Джисон поймет, что с Минхо ловить нечего. Он надломленный и обозленный человек, все еще не способный преодолеть эти эмоции, чтобы тоже быть нормальным. Он не даст Джисону того, что тот, кажется, так тщательно в нем ищет. Минхо проще быть одному. Так он себе говорит. По большей части он даже в это вполне верит. Минхо привык держаться особняком: ненавязчивых похлопываний по плечам и рукопожатий хочется избегать. Он не любит, когда ему портят прическу. Когда хватают за руки. Когда оказываются слишком близко, заставляя чувствовать на коже чужое дыхание. Все это отзывается только стиснутой грудиной. Будто на нее наступают тяжелым армейским ботинком. А на его подошве маленькими шипами колются мысли: ты слишком драматизируешь; никто не придает прикосновениям такое значение; не будь такой недотрогой. С каждым разом держать лицо становилось все сложнее, не становиться мрачнее грозовой тучи — тоже. Бессмысленные касания «якобы невзначай», на деле переполненные подспудным эгоистичным любопытством, раздражали и кололи кожу, как мешающая бирка на воротнике, как бы Минхо ни объяснял себе, что таково устройство их мира — к людям нужно прикасаться, чтобы в конце концов отыскать друг друга. Несмотря на это, Минхо попросту осознанно отступил на шаг, сведя контакты к минимуму. Его уважительные поклоны и строгое соблюдение субординации все равно нравятся начальству и коллегам больше, чем расслабленность на манер американских сериалов о крутых полицейских. Для него прикосновения — до сих пор нечто сакральное. Долгожданное. Интимное. Он безнадежный романтик, помните? Он пытается сохранить этот огонек в себе даже тогда, когда поднимается хлесткий северный ветер. Даже если для этого потребуется построить вокруг сердца стену-другую. Припорошенное пеплом и пылью времени, в его груди до сих пор ютится мамино «ты отыщешь свою родственную душу несмотря ни на что». Именно поэтому он принимает подобное решение. «Не навсегда, — обещает он себе. — Ненадолго. Пока не почувствую, что настало время». Он оставляет небольшой проем — ненадолго, — чтобы эти стены не стали монолитными. На случай, если кто-то подходящий обойдет эту крепость по кругу и все-таки отыщет вход. А Чан невольно устраивает вокруг нее ров с крокодилами. Проблема в том, что через него не оказывается моста. А крокодилы голодные. Но Минхо сам виноват. Он это понимает. Они оба взрослые люди, и он не может просто переложить вину на одного лишь Чана. Сердце Минхо теперь заточено в высокой башне в самой глубине этой крепости, надежно спрятанное от целого мира. Одинокое, но в каком-то смысле в абсолютной безопасности. Это почти можно назвать внутренним спокойствием. Нарушить его сможет лишь кто-то достаточно упрямый и своенравный. И Минхо уже знает, что он будет далеко не в восторге от подобной напористости. Кто бы ни попытался подобраться к нему. Джисона вскоре назначают помощником Минхо. Капитан вызывает их к себе в кабинет ранним пасмурным утром, чтобы сообщить, что в конце концов было принято решение поставить Джисона в пару именно с Минхо. «Ты ответственный и хорошо разбираешься в теории, и сам еще недавно был таким же зеленым, так что ты поможешь ему лучше остальных», — говорит он, будто не замечая, насколько неловкой стала атмосфера. Минхо чувствовал, что так случится. Джисон отправлялся в еще несколько патрулей с другими полицейскими, но за ними были закреплены другие помощники. С Минхо же отправляли свободных, кому повезло оказаться с ним в одну смену, потому что его прошлый помощник перевелся в другой участок. Они искоса посмотрели друг на друга, стоя почти плечом к плечу перед капитанским столом. Джисон явно нервничал из-за перспективы вновь оказаться с ним в одной машине. И в то же время смотрел ему прямо в глаза смело, не отводя взгляд. Минхо, может, и почудилось из-за раннего часа, но пространство между ними будто бы пошло едва заметной рябью. Он зажмурился на секунду, сгоняя сонную дымку. Не сказать, чтобы Минхо был в восторге от новости о назначении. Но и не сказать, чтобы это было ужасно. Это очень даже нормально. — Ты так многословен, дружище, — качает головой Чан и отправляет порцию риса в рот. — Мне нужно составить об этом рапорт и принести тебе на стол? — цокает языком Минхо. — Я ничего об этом не думаю. Я знал, что так будет. Это… нормально. Как я и сказал. — Джисон хочет поладить с тобой, — Чан стойко игнорирует его язвительный тон. В ответ на это Минхо лишь усмехается и игнорирует хмурый взгляд друга. — Не будь с ним грубияном. Ты не такой. И он этого не заслуживает. И ты это тоже понимаешь. О. Минхо это понимает. Выйдя из кабинета капитана, Джисон тихо прикрывает за ними дверь. Вокруг никого нет — только парочка дежурных сидят за столами в другом конце помещения. Их никто не слышит. Никому до них нет дела. — Лейтенант Ли, — зовет тот его. Минхо оборачивается, вздернув бровь. — Что такое? — Я обещаю, что не создам проблем, — твердо говорит Джисон и вдруг кланяется. — Я еще не до конца освоился, но постараюсь изо всех сил. Вы можете на меня рассчитывать. Минхо вздыхает, не зная, что ответить. Рука дергается в желании взять его за плечо и выпрямить — Минхо не тот, кому нужно так образцово кланяться. Он только сжимает пальцы в кулак и прижимает к телу. — Пожалуйста, распрямись, — он дожидается, когда Джисон снова встанет ровно. — Все в порядке. — Вы… не злитесь? Мне показалось, что… — Я не злюсь, Джисон, — он спешит прервать его. Они встречаются взглядами, и Минхо требуется немного времени, чтобы вернуться к мысли. Он коротко вздыхает. — Мне вроде как не на что. — По вашему лицу так и не скажешь, — говорит он, и Минхо поднимает брови, готовый отчитать Джисона, как в тот раз. (В семнадцать он сидел за одной партой с девушкой на подготовительных курсах. Они жили недалеко друг от друга, так что Минхо провожал ее, когда у них совпадали расписания. Она была тихой, но милой и веселой. У них были схожие вкусы в музыке и аниме, и Минхо был в нее влюблен. Это она же сказала ему, что его лицо чересчур пугающее, и что будь оно попроще, у него бы отбоя от поклонниц не было. И пошутила, что зато благодаря этому ей не страшно возвращаться домой по темноте вместе с ним. Минхо хотел признаться ей в симпатии и, может, взять за руку по пути домой. Но после этого шуточного диалога так и не нашел в себе смелости. А еще через неделю узнал, что ее соулмейтом оказался бариста, который всю зиму делал им сезонные напитки. Она не сказала ничего ужасного, но слегка насмешливые слова про пугающее лицо засели в его памяти, как заноза). Минхо набирает в легкие воздух, но он застревает на полпути. Он заставляет себя в этот раз не грубить Джисону. Что-то очень уязвимое мелькает в его взгляде, а плечи за несколько секунд очевидно напрягаются. Он, кажется, и сам понял, как может звучать то, что он сказал. — Простите. Это прозвучало грубо. Во всяком случае, я рад слышать, что оказался не прав, лейтенант Ли. — Угу. Что ж, — решает Минхо проигнорировать эти слова, — ты можешь обращаться ко мне с вопросами, если потребуется. С любыми. Я помогу. А теперь я пойду. Минхо повезло, что у него нет глаз на затылке. Иначе он бы снова увидел тот нечитаемый взгляд, от которого по рукам прошивает мурашками. «Я тебя не понимаю», — вот о чем он. Минхо объяснят это, как маленькому ребенку, в немного не подходящий момент. — Я не знаю, что ты ему наговорил про меня, но ты зря это сделал, — качает он головой, направляя в Чана палочки. — Я вроде как не просил никого отстаивать мою честь. Ваша компания вполне подходит ему и без меня. — Но ты тоже наша компания, Минхо-я, — тихо спорит Чан, заглядывая ему в глаза. Он не отказывается от слов о том, что это он что-то ему наговорил. — Ты сейчас ведешь себя, как проблемный подросток. Тебе лет сколько вообще? Минхо фыркает, протыкая палочкой жидкий желток на своей порции риса с кимчи. Такими темпами он растеряет весь аппетит. — Я не смешиваю личную жизнь и работу, хён. Нам не нужно становиться друзьями, чтобы мы нормально работали в паре. Я не хочу становиться друзьями, так понятнее? — непреклонно отвечает он. Ему не нравится этот разговор. Минхо все прекрасно понимает и сам. Он просто хочет молча доесть свой обед, а не выслушивать нравоучения. — Я не доставлю проблем. И устраивать Джисону ад из испытательного срока я не собираюсь. Успокойся. — Минхо-я, — друг вздыхает, сжимая палочки в одной руке. Ну вот, сейчас он скажет Минхо что-то неприятное. — Я не об этом. Ты ведь даже не знаешь, что ты можешь упустить, если продолжишь его отталкивать. Вдруг… Кончики пальцев холодеют. Это «вдруг» всю жизнь сидит под его ребрами и больно впивается когтями в сердце. Одна лишь мысль о «вдруг» вызывает у Минхо приступ тошноты. Он уже достаточно понадеялся в своей жизни. И столько же раз получил взамен целое ничего. Минхо так отчаянно хочет избавиться от тоски под ребрами. Он устал чувствовать боль и одиночество — он хочет перестать ощущать их. Он хочет, чтобы эти чувства, наконец, отпустили его и позволили дышать полной грудью. Минхо поднимает мрачный взгляд на Чана, который, кажется, понимает, что немного перешел за грань. Если бы они не были в полицейском кафетерии, где вокруг полным-полно других офицеров, Минхо было бы гораздо сложнее сдержать себя в руках. А так он лишь бросает палочки на поднос и шипит: — Нет. Не переходи чертовы границы, Кристофер. Не вздумай пытаться урезонить меня этим. Он встает из-за стола, шумом привлекая пару человек вокруг. — И куда ты? — громче обычного зовет Чан, приподнимаясь со своего места. — Минхо, постой! — Я больше не голоден. Заканчивайте обедать без меня. На выходе из кафетерия он в последний момент успевает обогнуть компанию из Чанбина, Хёнджина и Джисона, идущих к их столу. Он даже не смотрит в их сторону, уходя дальше по коридору к своему рабочему месту. Игнорирует оклики. Злость — в очередной раз на Чана, в очередной раз на себя, и новая — на Джисона и на всех вокруг, неожиданная— клокочет в груди, словно вот-вот разорвет его и польется раскаленной лавой на пол. Он, черт возьми, знает, что его нынешний образ жизни идет вразрез со вселенским замыслом. Но так он хотя бы не трещит по швам от всех эмоций, которые копятся под кожей и кипят. Не думая о своих надеждах и мечтах, запирая их под семь замков, он делает себе огромное одолжение, сохраняя здравый рассудок. Чан хочет от него слишком многого. Минхо не из тех, кто быстро отходит от разбитого сердца и других подобных потрясений.