meet me in the afterglow

Несмотря на то, что мама была с ним в Южной Корее до тех пор, пока он не выпустился со школы, последние два года до этого мыслями она была уже в Японии — отец уехал туда из-за предложения по работе, от которого не мог отказаться, когда Минхо было семнадцать. После его выпуска мама тоже переехала в Японию, и он остался тут совсем один. Иногда он думает, что нужно было переехать в Японию с ними. Тогда он бы жил в Осаке, навещал по выходным родителей в их уютном домике в пригороде и тискал двух белых кошек, которых они подобрали на соседней улице пять лет назад из картонной коробки. Ему бы хватило способностей поступить в японский университет и окончить его. Выучить японский язык. Возможно, если бы не его упрямое стремление стать полицейским, жизнь сложилась бы получше. Он бы не отдалился от родителей из-за кучи ссор и не оказался бы как будто совсем один в этом огромном мире. — Мне жаль, что мы не смогли приехать на Чусок. И что сейчас тоже не вырвались. Папа постарается освободиться, чтобы мы прилетели зимой. Мы тоже скучаем по тебе. И я понимаю, что тебе бывает тяжело. Быть самому по себе сложно. Но не переживай из-за этого, сынок, ладно? — раздается из динамика ласковый голос его мамы. Он наполнен любовью и искренним переживанием. Ее лицо мягко ему улыбается с экрана. Минхо ставит телефон на полку на уровне глаз и принимается складывать футболки аккуратной стопкой. Он отрешенно кивает. — Мои слова, конечно, вряд ли тебя успокоят. Ты с самого детства мечтал поскорее встретиться со своей родственной душой. Она появится перед тобой, когда ты и сам этого не будешь ожидать. Вот увидишь. Тебе не стоит опускать руки. — Мам, — только лишь предупреждает Минхо. Ему не нравятся эти разговоры. Больше нет. В четырнадцать, в день впервые-разбитого-сердца, мама сделала ему холодный лимонад и сказала, что расстраиваться — нормально, но переживать слишком сильно не нужно: у него еще вся жизнь впереди. Он несмотря ни на что встретит свою родственную душу. Так устроен их мир — родственные души обязательно находят друг друга. Минхо повторял себе эту фразу так часто — несмотря ни на что, — что спустя пару лет она потеряла всякий смысл. Но закрепилась на подкорке. Это как семантическое пресыщение, только гораздо, гораздо глубже. В наступившие двадцать восемь разговоры о предназначении и нужном человеке вызывают только неприятный зуд по телу. — Ладно, ладно, я молчу, — вздыхает женщина. — Я просто переживаю, что ты совсем не отдыхаешь. Как ни позвоню — ты все на службе или только с нее. Или собираешься на нее, как сейчас. — Я приложил много усилий, чтобы оказаться здесь. И мне нравится моя работа. Между прочим, у меня наконец-то новый собственный помощник появился. Через год или полтора, если повезет, получу повышение, — он цокает языком. — И у меня, кстати, вчера был выходной, так что ты перевираешь. — Ага, ну. А какие планы на вечер? — У меня через два часа начнется смена, так что из планов только работа. Мама фыркает, будто бы говоря «что и требовалось доказать». Минхо поджимает губы и стойко игнорирует ее наполовину сочувствующие и наполовину дразнящие смешки. Она вдруг тяжело вздыхает, черты ее лица смягчаются. — Ты обязательно получишь повышение. Я уверена, что у тебя все получится, сынок, — кивает мама со знанием дела, резко меняя тему. — Ты достаточно упертый, когда это нужно. Жизнь таких любит. — Довольно смелые слова, — лишь сомневается Минхо и покачивает головой. — Я бы не говорил подобное вслух. — Не учи маму. Я верю в то, что говорю. — Ладно. Пускай твои слова окажутся правдой, мам. — Ты просто вылитый отец, я схожу с ума, — шуточно ворчит она и улыбается. — Такой же угрюмый, а какой голос-то мягкий все равно. Актер. И что ты забыл в полиции? Тебе на сцену надо было. — Мам. — Ладно, ладно, — смеется она. В кадр влезает папа, специально оказавшийся дома в обеденный перерыв, чтобы поздравить его. На его висках прибавилось седины, но его лицо до сих пор точно такое же, каким было, когда они еще все вместе жили здесь. Словно не прошло практически десять лет с тех пор, как их жизни медленно начали идти каждая своим путем. Минхо рад видеть, что они хорошо живут, и что между ними все еще царит та же любовь, что и когда он был ребенком. Это не позволяет огоньку внутри него погаснуть окончательно. Где-то в огромном мире все еще существует и его родственная душа, с которой он постарается создать что-то похожее. Когда звонок завершается, Минхо долго смотрит в окно. Он в квартире, в которой прожил всю жизнь до университета. Раньше она была их с родителями, а теперь просто его. Даже ремонт в ней сделал, чтобы провести границу между «было» и «стало». У соседей напротив на подоконнике пышно цветет петуния, как и лет пятнадцать назад. На верхних этажах до сих пор натянута бельевая веревка. Минхо никогда не понимал, зачем она там нужна, если соседи никогда не развешивали на ней белье. Может, это и не она вовсе? А он, дурак, с детства думал, что это как картинка прямиком из мультфильмов? Он усмехается и отворачивается, когда солнце попадает в его квартиру и слепит глаза. Все вокруг так… по-старому. Будто тут время немного застыло. Завязло во временной патоке. Будто засахарилась смазка между шестернями, благодаря которым этот громадный механизм движется. И тут же Минхо чувствует все так… иначе. Может, потому что ему уже давным-давно не десять лет, когда впору верить в Санта-Клауса и другие сказки, в замеревшее по щелчку пальцев время. А может потому, что он знает: время движется неумолимо, уносит песчинками за собой воспоминания. По крупицам размывает то, что некогда было твоей крепкой опорой. Есть у этой опоры, этой неподъемной скалы, и обратная сторона: если за ней не ухаживать, она стачивается до хрупкого, но очень острого кинжала, который с каждым днем только ранит все глубже. За девять лет, проведенных по разные стороны Корейского пролива, Минхо успевает очень соскучиться по родителям. Даже если они изредка навещают сына, это совсем не то. Он скучает по тому, как папа треплет его по макушке каждый вечер, возвращаясь домой с работы. По ласковым маминым рукам, от которых пахнет увлажняющим кремом и ужином, который она только закончила готовить. Еще она никогда не любила обниматься так, как папа, но оттого ее объятия таили в себе настоящее волшебство. Исцеляющее. Единственное, в которое верит Минхо, выросший одновременно законченным романтиком и жестоким реалистом. За эти девять лет тоска по прикосновениям, в которых чувствуется любовь, выела в нем дыры, как тля на свежих сочных листьях. И теперь его тяга к романтике только засаживает иглы под кожу. Как же это глупо — так отчаянно хотеть всего лишь простых нежных и любящих объятий, когда тебе двадцать восемь. Глупо иметь хорошую работу и признание старших коллег, собственную крышу над головой и хорошую машину, но тосковать по чьим-нибудь бережным рукам. А еще глупее — самому отстраняться от людей и в то же время по этому скучать. Невольно он думает о Джисоне. О его круглых темных глазах, в которых плещется невинность, растерянность и в то же время горит какой-то медленный, непредсказуемый огонь. О том, как он сжался на пассажирском сидении чуть ли не в комок, когда Минхо установил между ними четкую границу. Он вспоминает, как Джисон напрягся всем телом, ожидая, что Минхо грубо поставит его на место за сорвавшуюся фразу. И снова сжимает руку в кулак, ощущая на кончиках пальцев фантом желания крепко стиснуть чужие плечи и выпрямить их, чтобы Джисон поднял голову. В его глазах Минхо видит вызов, и это одновременно раздражает и цепляет на крючок. Он не понимает Джисона. Часть его хочет понять, а часть хочет отвернуться, отвернуть. Но у него есть оправдание: люди не вкладывают в свои прикосновения смысл. Ему такое не по нраву, вот и все. Приходится жертвовать чем-то, чтобы сохранить то, во что веришь. Так бывает. Из всех, с кем он встречался за жизнь, такое же отношение к прикосновениям было лишь у Чана. Они поэтому и сблизились. И к чему это привело, усмехается он сам себе.

…

К концу октября погода становится переменчивой. Не угадаешь, когда вдруг набегут тучи и обрушатся на город ливнем и сильным ветром. Крупные капли барабанят по капоту и лобовому стеклу, будто вот-вот пробьют их. Минхо стучит пальцами по рулю в такт скрипу дворников, ожидая зеленого сигнала светофора. Впивается взглядом в показатель пробега и понимает, что на неделе придется отправить служебную машину на техосмотр. Одна лишь мысль о возне с бумажками заставляет его тяжело вздохнуть, и именно тогда давящая тишина в машине прерывается: — Сонбэ, — Джисон подает голос внезапно. До этого он копался в телефоне, лишь изредка поглядывая на дорогу. Минхо вопросительно мычит и трогается с места, выезжая с переполненного перекрестка. — Не могли бы мы заехать кое-куда перед патрулем? Это по пути. Минхо краем глаза смотрит на часы на приборной панели. Из-за непогоды и конца рабочего дня в городе пробки — они немного не успевают оказаться на патрульном маршруте вовремя. Ему хочется ответить, что у них нет времени. Что придется писать рапорт, если они не отчитаются в срок. Что любые вопросы личного характера стоит решать в нерабочее время. Выехав на более спокойную улицу, Минхо поворачивается к Джисону. Он теребит телефон в пальцах и жует губу, неотрывно глядя на него. Городской свет дробится дождевыми каплями и переливается на его лице, подсвечивая широко распахнутые темные глаза и идеально гладкие щеки. Минхо снова вздыхает. — Ладно. Куда ехать? — На следующем перекрестке налево. Там почти сразу нужно будет остановиться. Джисон выскакивает из машины под ливень, даже не захватив с собой зонт. Он накрывает голову курткой и торопится в маленькое заведение, вход в которое оформлен композицией из лиан и цветов. Минхо откидывается на сиденье, следя за дверью в зеркало заднего вида. Гадает, что там. Довольно быстро Джисон возвращается, завернув что-то в свою куртку. Он приносит с собой в машину запах дождя и уличную прохладу. На его волосах дрожат капельки воды, посверкивая под фонарями, словно маленькие драгоценные камни. Напоминает его серьги. Минхо следит за тем, как Джисон устраивается на месте, пристегивается, как встряхивает волнистые волосы, которые от влажности закрутились на концах еще сильнее. А потом он поворачивается к нему лицом, и Минхо вдруг оказывается не в силах выдерживать этот взгляд. В нем слишком много того, что Минхо не может понять. — Спасибо, сонбэ. Мы можем ехать. Минхо трогается с места, не позволяя себе размышлять о том, зачем Джисону понадобилось заходить куда-то так срочно. И что лежит на их заднем сидении, таинственно завернутое в куртку. Ему не должно быть интересно. — Надеюсь, там ничего нелегального или опасного, — последний раз театрально покосившись на сверток, говорит Минхо. — Я тоже на это надеюсь. Минхо хмыкает. Против воли уголок его губ тянется вверх. Это вообще не его дело. Они с Джисоном друг другу никто, чтобы он лез дальше. Дежурство идет спокойно. Минхо успевает вовремя отчитаться о прибытии на маршрут патрулирования, пару раз немного срезав путь. Они неторопливо проезжают по опустевшим улицам. Джисон просит прибавить громкость у радио и, сам того не замечая, едва слышно подпевает знакомым песням, пока смотрит в окно или делает пометки в служебном журнале. Невольно Минхо вслушивается, постукивая пальцами по рулю в такт мелодиям. У Джисона приятный голос. Даже когда это неразборчивые бормотания, он все еще мелодичный и почти что нежный. А салон автомобиля создает достаточно уединенную атмосферу, чтобы Минхо вдруг ощутил мурашки по спине. Как будто оказался где-то, где не должен быть; услышал что-то, предназначенное не ему. Против воли он размышляет. Джисон живет один? Он выглядит так, будто работа — единственное место, где он взаимодействует с людьми. Чем он занимается, находясь дома? Учитывая его пение, Минхо предполагает, что у него наверняка есть гитара или пианино. Может, синтезатор. Может, он играет на них время от времени. Может, он играет не для себя — для кого-то другого. Может, он совсем не одинок. Может, дома его ждет родственная душа — кто-то, предназначенный ему самой вселенной, идеально ему подходящий. Кто-то, прикосновение к кому заставляет его глаза зажечься так же, как когда Чан говорил о Юнхи. Он дергает головой, заставляя мозг замолчать. С наступлением ночи Минхо останавливает машину у одного из круглосуточных магазинов. Он не любит этот район. И плохо знает его, хотя сам вырос в Инчхоне. В его детстве здесь было много нелегальных мигрантов, и родители всегда строго наказывали ему обходить его стороной. Сейчас ситуация лучше, но это все еще неспокойное место. Навевает воспоминания о местных сводках новостей, в которых мелькали поножовщина, кражи и драки. В этом плане мало что изменилось. Каждый патруль в этом районе добавляет Минхо тревоги. Он немного беспокоится, что произойдет, когда она перельется через край. Несколько мужчин среднего возраста сидят за столиком снаружи, еле попадая горлышком бутылок в рот. Ничего интересного. Минхо вздыхает, а Джисон вдруг тянется на заднее сидение и одним движением выуживает на свет белую коробку. Он сверяется с наручными часами. — Сонбэ, — зовет он. Минхо поворачивается, и удивление на его лице появляется так стремительно, что Джисон не сдерживает кривоватую улыбку. — Это вам. Он принимает коробку из его рук. На крышке нанесен логотип заведения и красуется скромный, но аккуратный бант из розовой ленты. Ни прозрачных вставок, ни подсказок, что внутри. — Что это? — Откройте. В коробке его встречают шесть кексов. У них объемные кремовые шапки, и в полутьме салона видно, что они как минимум двухцветные. На двух кексах расположена шоколадная надпись «с днем рождения». (Следующий после Чана сосед Минхо оказывается странным и довольно недружелюбным парнем, так что оставшиеся годы учебы он лишь обменивается с ним вежливыми фразами и старается пересекаться как можно реже. Никаких уютных празднований дней рождения и совместных походов на редкие вечеринки. Он появляется там время от времени, но всегда один. И ему не подворачивается никаких шансов встретиться с кем-то подходящим или просто хотя бы влюбиться. Все знакомства кончаются одним и тем же. Ничем. Двадцать первый день рождения Минхо встречает в полном одиночестве. Контраст из воспоминаний больно кусает за ребра. За барной стойкой шумно и многолюдно — приходится держать свою бутылку обеими руками, иначе ее унесет с потоком пьяных посетителей. Раз или два кто-то случайно наваливается на него, не удержав равновесие. Люди пьяно извиняются, бездумно хватают за плечи, не скрытые футболкой, за руки, смотрят прямо в глаза. Никаких проблем, говорит Минхо, но в горле копится ком, мешающий дышать. Это так глупо и так по-детски — расстраиваться, что даже среди толпы этих глупых пьяниц нет ни одного, кто был бы ему предназначен. Ну, правда глупо же. Глупее только то, что каждое из этих случайных прикосновений оставляет ему маленькие шрамы. Тонкие белые полоски, как от острых кошачьих когтей. Жжет и щиплет каждый раз так же. Незадолго до полуночи Чан отправляет ему фотографию: телефон в вытянутых руках, сам он почти лежит на столе, до сих пор одетый в полицейскую форму, а перед уставшим лицом два кекса. В одном стоит синяя свеча, в другом — розовая. А шапки у кексов противоположных цветов. «Один за тебя, другой за меня. Еле нашел их в такой час. С днем рождения, Минхо-я», — гласит подпись. Минхо смотрит на эту фотографию до тех пор, пока не засыпает. Чувство абсолютного одиночества намертво придавливает к матрасу. Утонуть бы в нем. Минхо еще никогда не чувствовал себя настолько маленьким и одиноким, как в свой двадцать первый день рождения. Даже если на его ресницах и выступает немного слез, к утру от них остается только едва заметная краснота. И сердце, за ночь отяжелевшее. Именно тогда его впервые посещает мысль о том, что, может быть, его подростковая мечта тоже никогда особо ему не предназначалась). Минхо молча смотрит на кексы, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. Горло будто сдавило широкой грубой ладонью — он даже простое «спасибо» выдавить не может. Жалкое зрелище. — С днем рождения, сонбэ, — подает голос Джисон. Он звучит немного неуверенно, но искренне. Минхо все еще не отвечает, и Хан вдруг ахает: — Боже, только не говорите, что я перепутал даты. Когда Минхо прочищает горло и сглатывает, ему кажется, что он протолкнул по пищеводу целый валун, посыпанный песком. — Не перепутал, — жгучее, болезненно-приятное тепло вопреки горьким воспоминаниям заливает шею и грудь, заставляя Минхо криво улыбнуться. — Спасибо тебе, Джисон. Они красивые. — Главное, чтобы были вкусными. Он поднимает на него глаза, прекрасно осознавая, что их блеск на грани заметен не только ему. Джисон смотрит на него тем самым взглядом, который забирается под кожу и царапает кости. Но сейчас Минхо не хочется отворачиваться. Он обещает себе позволить дать слабину только сегодня. Потому что это его день рождения. И потому что кто-то приготовил целую коробку долбанных разноцветных кексов с надписью «с днем рождения» именно для него. Заранее сделал заказ в какой-то милой пекарне, попытался устроить сюрприз настолько незаметно, насколько это возможно в пределах тесного салона автомобиля на совместном дежурстве. Это всего лишь кексы, а он расклеился так, будто ему звезду с неба достали. Пусть это и противоречит образу, который Минхо с таким упорством себе создает, какая-то уязвимая часть внутри него отчаянно желает, чтобы Джисон все-таки увидел его. С таким пронизывающим взглядом это не должно быть сложно. Пусть увидит, сколько эмоций горит в Минхо. Пусть продолжит искать в нем что-то, что ищет еще с момента знакомства. Пусть найдет это. Пусть лишь не прекращает. Может, этот момент откровенности оставит ему подсказку, в каком направлении двигаться. Минхо шмыгает носом. Злость на самого себя облизывает позвоночник. Ты чертов эгоист, Ли Минхо, говорит он себе и знает, что прав. Иначе как объяснить, почему он в глубине души надеется на нечто подобное? И это после того, как он только и делал, что вел себя с Джисоном, как козел. А Джисон и правда не прекращает пытаться. Он не понимает Джисона. Чертов Хан Джисон. Ну, серьезно. — Эм, — он прочищает горло, вытягивая Минхо из мыслей. — Я забыл свечки. Простите. — Не страшно, — Минхо резко выдыхает через нос и включает потолочную подсветку. Все именно так, как он думал: шапки кексов двухцветные. Немного розового, немного зеленого. Надпись из белого шоколада. Яркая разноцветная посыпка. Он чувствует, как к глазам снова подступают колючие слезы. — И без свечей хорошо. — Нет. Без свечей нельзя. Это же ваш день рождения, — оживляется Джисон, отстегивая ремень безопасности. — Я сбегаю до магазина и вернусь. Пожалуйста, не трогайте кексы, пока я не вернусь. Минхо наблюдает, как Джисон торопливо шагает ко входу в круглосуточный. Мужчины за столиком провожают его взглядами и о чем-то переговариваются. Когда один из них пытается встать, не спуская глаз с дверей в магазин, Минхо ставит коробку на пассажирское сидение и выходит из машины. Не то чтобы он сомневается в Джисоне. Он бы не попал в их участок, не будь он в состоянии разобраться с пьяницами. Он взрослый парень, не нуждающийся в защите. Минхо это понимает и все же идет за ним. Просто на всякий случай. Ему не нравится ни этот район, ни его обитатели. И его лицо и телосложение выглядят более устрашающими, чем нежные черты лица Джисона и его аккуратное тело. Проходя мимо пьяниц, он специально поворачивается так, чтобы свет от вывески попал на кожаную кобуру на его ремне. Тревожное удовлетворение давит в груди, когда мужчина плюхается обратно на стул и делает еще глоток, испепеляя его недовольным взглядом. Сегодня Минхо предпочел бы обойтись без потасовок. — О, сонбэ, а вы чего? — Джисон удивленно выглядывает из-за стеллажа, услышав звук колокольчика. — Если вы что-то хотели, могли бы просто меня попросить. — Все нормально, — он подходит к холодильнику и берет готовый стаканчик со льдом. — Кофе будешь? Джисон смотрит на него пару секунд, прежде чем кивает. — Можно. Они находят свечки, наполнение для напитков и пару закусок. К чеку в последний момент добавляется пачка каких-то мармеладных червячков с пометкой «новинка!», и Минхо оплачивает их покупку до того, как Джисон достанет бумажник. Он качает головой и прикладывает палец к губам, призывая прекратить ворчания. — Вот, — Джисон убирает зажигалку в карман и забирает коробку из рук Минхо. — Со свечами другое дело. Я же говорил. Теперь загадывайте желание. Минхо криво улыбается. Из года в год его желание одно и то же. Ему даже себе стыдно признаваться в этом. Он исподволь желал этого в четырнадцать, в двадцать, желает и в двадцать восемь. Сколько бы ни кривил лицо и не отнекивался — Минхо хочет полюбить кого-то. Хочет, чтобы его полюбили в ответ. Желает быть нужным и значимым. Вот и все, что ему нужно. Остальное у него уже есть. Такая вот глупость. — Мне уже нечего желать. И я не люблю повторяться, — со смешком отнекивается он. Врет и не краснеет. — У всех есть что-то, чего они желают, сонбэ, — тихо говорит Джисон, устраиваясь боком на своем сидении. — Не придумывайте отмазки. Иначе скоро воск начнет на крем капать. Минхо со вздохом прикрывает глаза. Тяжело сосредоточиться и держать лицо, когда он знает, что Джисон сидит на расстоянии вытянутой руки. Сидит там и неотрывно наблюдает за ним, изучает. Минхо слышит его тихое дыхание и чувствует едва уловимый аромат чистого хлопка. Джисон всегда пахнет так: чистотой, светом. Едва ли не непорочностью. Она же сверкает в его глазах, если завязнуть в них на секунду-другую дольше, чем то диктуют правила этикета. И все тот же медленный огонь, от которого невинностью и не пахнет. Как они уживаются в одном человеке, Минхо не знает. Он не понимает всего Джисона. Он как одеяло из разноцветных заплаток — все из разных тканей, разного размера, но вместе составляют единое целое. Про себя Минхо думает: это последний раз. Он дает себе последний шанс. Если его заветная мечта действительно несбыточна, он должен ее отпустить и двигаться дальше. Года должно хватить, чтобы сделать это. Он винит Джисона и его кексы с дурацкими волнистыми свечками: если бы не они, в Минхо бы не шевельнулась полудохлая надежда. Не обдала бы теплом подреберье. От нее горло стиснуло еще сильнее. Черт бы тебя побрал, Хан Джисон, думает Минхо. Он открывает глаза, чтобы задуть свечи. Джисон замирает с рукой, поднятой в воздух. Его пальцы вот-вот коснулись бы влажной от дождя челки Минхо, чтобы она перестала цепляться за его ресницы. Минхо замирает напротив него. Момент — всего лишь секунда или две, но в салоне патрульной машины он будто растянулся, как застывающая карамель. Минхо кажется, что он даже не дышит. Джисон слишком близко. Он чувствует его запах, еще чуть-чуть — и смог бы почувствовать тепло. Видит темноту его радужек и то, как теплый свет мягко отражается от гладкой кожи. Оставшиеся крохотные капли дождя сверкают на завитках в волосах. Брови едва заметно подрагивают. Он и сам выглядит так, будто задержал дыхание. И тут Минхо чувствует… еще что-то. Что-то вроде еле ощутимых вибраций там, где чужие пальцы в миллиметрах от его лба. Минхо вспоминает утро, когда Джисона назначили его помощником: воздух между ними тоже шел легкой рябью. Как от сильного потока тепла. Тогда это можно было списать на сонливость, но сейчас? Они смотрят друг другу в глаза. Будто оба застали друг друга врасплох. Пальцы Джисона слегка подрагивают, и он сжимает их в кулак. Медленно кладет обратно на край коробки. Поджимает губы. Отводит взгляд. — Простите, — тихо говорит он. Прочищает горло. — Вы загадали, сонбэ? Момент — всего лишь секунда или две, и он рушится, как хрупкий карточный домик. Минхо задумчиво кивает, разглядывая чужое лицо с танцующими по нему тенями. Джисон был слишком близко. Это опасно. Минхо чувствует себя оленем, пойманным в свет фар на пустом шоссе. — Тогда задуйте свечи, — продолжает хрипеть Джисон. Прочищает горло еще раз. — Иначе не сбудется. Один легкий выдох, и салон вновь погружается в темноту. Тонкие струйки дыма поднимаются к потолку, и Минхо прослеживает витиеватый узор, пока он окончательно не рассеивается. — Если мое желание не сбудется, — тихо говорит он, вновь рассматривая Джисона, ожидая реакцию, — ты понесешь за это ответственность? — Оно сбудется, — настаивает он. Минхо не может разобрать, что видит в глазах Джисона, но по спине все равно пробегает волна мурашек. Его знобит от ощущения, как этот взгляд проникает в самую его суть, к самым темным и потаенным, самым уродливым уголкам его сознания, вытаскивая их содержимое наружу. — Если вы ему позволите это сделать. Минхо чувствует, как туго сжимается грудь. Его будто ботинком в солнечное сплетение ударили.

***

Первый легкий снег хрестоматийно выпадает в начале декабря. Минхо недовольно морщится, оглядывая черное небо. Холодные снежинки падают на открытый лоб, сразу же тая. Чтобы пойти к служебной машине, он тяжело вздыхает, собираясь с мыслями. Потому что видит, что Джисон уже на пассажирском сидении и листает что-то в телефоне. Минхо знает это ощущение. От него собственная кожа ощущается слишком тесной, и все конечности будто деревенеют. Попытка полностью расправить легкие, чтобы провести дыхательную технику, приносит только боль. Минхо ненавидит чувствовать тревогу. Она напрочь лишает покоя и устойчивости. Одновременно заставляет видеть слишком много и не видеть самого важного. Путает мысли. Оголяет нервы. Его работа не допускает отсутствия бдительности. Его жизнь тоже. Он чувствует себя в опасности, когда тревога овладевает его телом. И это чувство становится еще сильнее, когда он не может выяснить причину. Будто его интуиция кричит, что вот-вот произойдет что-то ужасное, а он не в состоянии на это повлиять. Безвыходная ситуация. Олень в свете фар, неумолимо приближающихся. — Эй, — Чан легко прикасается к его плечу, оказываясь рядом. Он переступает с ноги на ногу, оставляя следы на свежем слое снега. Вынимает из нагрудного кармана пачку и крутит ее в руках. — Будешь? Минхо даже не нравится курить, но иногда возникает необъяснимое желание. Особенно в компании Чана. Он всегда рад предложить угоститься импортными японскими сигаретами. А в том, чтобы покурить в тишине, но не в одиночестве, есть своя романтика. Делая первую затяжку, Минхо думает о том, что Чан иронично всю жизнь понимал его лучше других людей. Будто они встретились специально, чтобы быть друг у друга. Увы. Он всматривается в сверкающие под фонарным светом снежинки, наблюдает за сменой цветов светофора на ближайшем перекрестке. Новая волна тревоги, еще сильнее предыдущей, настигает его прямо здесь. Минхо хочется убежать от нее куда подальше. Спрятаться под тяжелым одеялом. Завернуться в еще один слой одежды, чтобы никто и ничто не смогло дотянуться до него. Невольно он сжимает и разжимает руки в перчатках. Будто бы проверяя, что самая свежая возведенная стена между ним и миром все еще существует. Это помогает немного заземлиться. Чан выдыхает облако дыма, прежде чем спрашивает: — Ты чего тут стоишь-то? — он поворачивается туда, куда смотрит Минхо. Сразу понимает. — У вас что-то произошло? — Я не верю, что ты действительно не знаешь подробностей, — увиливает Минхо. Джисон нашел в Чане что-то вроде старшего брата. Или лучшей подружки. Минхо кажется, что он обсуждает с ним все. Чан в ответ лишь кряхтит и тяжело вздыхает. — Я пытался узнать. Но Джисон ничего не рассказал. Поэтому я спрашиваю у тебя. Я переживаю. — Наивно с твоей стороны предполагать, что Джисон что-то рассказывает мне, — Минхо усмехается, стряхивая пепел. — Он вообще почти не разговаривает со мной последние дни. Весь в своих мыслях. — Мне кажется, это связано с тобой. Поэтому я и спрашиваю тебя, — давит Чан. Он торопливо затягивается последний раз и бросает окурок в урну. Минхо едва заметно передергивает от его слов. — Вдруг что-то произошло между вами. — Нет, все нормально. Я не знаю, что с ним, — только и может ответить он. Возможно, немного беспомощно. Чан переживает, а Минхо никак не может помочь и ему тоже. — Я ничего не делал. — Ладно. Попробуй поговорить с ним, если получится. Или хотя бы не будь грубым. Когда Минхо садится в автомобиль, салон давит. Пространство кажется слишком маленьким, словно клетка. Он оттягивает ворот рубашки и снимает перчатки. Все его тело тревожно гудит. Уже ведя машину на маршрут патрулирования, Минхо продолжает думать. В разговоре с Чаном он не упоминает, что кроме молчания между ними натягивается тетивой напряжение. Оно растет и растет, сгущая воздух в салоне служебного автомобиля, и набивает в легкие вату вместо воздуха. Это началось после его дня рождения. С того момента Минхо ведет себя особенно осторожно и отстраненно. Одна лишь мысль о том, чтобы Джисон прикоснулся к нему, заставляет Минхо замереть. Он тоже умеет наблюдать. И эта способность приводит его к неутешительному выводу. Когда Чан треплет Джисона по макушке или разминает плечи, возвышаясь над ним, Джисон льнет ближе и весь размягчается. Он с улыбкой принимает грубую ласку Хёнджина, когда тот начинает щекотать и тискать его. Если Чанбин в приступе умиления хватает его за щеки и что-то воркует, Джисон морщится, но позволяет делать это с собой. Ноет, стонет, возмущается, но не убегает. Но что-то в этом с самого начала не сходилось. Что-то было не так. И несколько дней назад Минхо наконец-то понял, что именно. — Сонбэ, — мягкий, но неуверенный голос Джисона заставляет мысли в голове расступиться. — Я хочу спросить вас кое о чем. Джисон думает, что он незаметный. Что никто не замечает, как меняется его лицо, отражая все мысли и эмоции. Что он умеет быстро вернуть себе самообладание, сделать вид. Это не так. Как минимум для Минхо. Он наблюдает за ним с первого дня, когда никто этого не замечает. Поэтому Минхо видит больше. Он видит тоску, которая затапливает все его тело сразу после. Джисон сжимается перед собственным компьютером чуть ли не в комок, прячет руки в рукава куртки, вжимает голову в плечи. Будто бы хочет закрыться от всего мира. Или спрятать что-то внутри, не дать ему волю. А потом всегда смотрит на Минхо. Он думает, что Минхо этого не замечает, и его взгляд всегда задерживается на нем дольше, чем если бы он был случайным. Минхо мычит, призывая Джисона говорить. Он ощущает комок в горле и старается протолкнуть его глубже. Плохое предчувствие продолжает расти. Джисон молчит до тех пор, пока они не въезжают на маршрут патрулирования. Это снова неблагополучный район, и Минхо злится на снег, который продолжает идти и мешает четко видеть обстановку. Дворники неприятно скрипят по лобовому стеклу. — Скажите, — он прочищает горло, — я настолько вам неприятен? Тоска Джисона каждый раз врезается в него подобно шквалистому ветру. Колет и посылает озноб по всему телу. Она становится чуть ли не ощутимым на коже липким слоем, когда кто-то прикасается к Минхо. Особенно Чан. У него особое отношение к прикосновениям, и как бы ни старался, он не в силах это скрыть. Это видят все. Это не ревность. Не зависть. Что-то тяжелее и отчаяннее. Это что-то, плещущееся в глазах Джисона, будто спрашивает у Минхо: почему все, кроме меня? почему не я? — Что? — Я просто не понимаю, — Джисон сглатывает и поворачивается к Минхо, — не понимаю вас, сонбэ. Но я хочу понять. Я настолько вам не нравлюсь? — Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, Джисон. Джисон полон любви. В нем ее столько, что Минхо не понимает, как он еще не лопнул. Малейшего прикосновения достаточно, чтобы он зажегся. Он так отчаянно впитывает ее из прикосновений других людей. Копит ее в себе. Но не отдает никому взамен. Минхо только недавно понял, что Джисон никогда не тянулся ни к кому первым. Никогда. Зато оказываясь с Минхо рядом, он постоянно ходит по кромке. Почти сталкивается с ним руками, когда они одновременно тянутся за стаканами кофе в подстаканнике посередине. Оказывается ближе, чем к кому-то еще, когда они стоят в одной компании и разговаривают о чем-то. Весь подбирается, стоит им оказаться рядом. Чуть ли не вибрирует от напряжения. Его лицо подсвечивается надеждой, когда Минхо первый подходит, когда первый заводит разговор. Даже если строго по работе. Несмотря на слои одежды и перчатки, ставшие верным спутником Минхо, каждое такое мгновение жжется электрическими разрядами на коже, под кожей. Где-то еще глубже. Когда Минхо улыбается Джисону, даже если совсем чуть-чуть, черты его лица пронзительно смягчаются. И самое страшное, на чем ловит себя Минхо со дня своего рождения — он делает то же самое. Что-то в нем отзывается теплом на маленькие улыбки и смешки Джисона, даже если они адресованы не ему. Он забрасывает в дальний угол призрачное желание быть тем, кому это должно принадлежать. — Вы сами сказали мне в самом начале, что не любите прикосновения. Но это, похоже, распространяется только на меня. Остальным это не запрещено. Почему? — Здесь нет ничего личного, — только и получается выдавить у Минхо, когда они останавливаются на светофоре. — Это никак не связано с тобой. Минхо не врет. Джисон оказался в его жизни в неудачный момент, попал под горячую руку. Не то чтобы это как-то оправдывало Минхо. Кроме этой правды все равно есть еще кое-что. — Ваше поведение, — Джисон запинается. Он сидит, стиснув колени, и выкручивает пальцы. Минхо хочется положить на них ладонь, чтобы он перестал. — Ваше поведение ранит меня. И вы знаете, что это так. Но продолжаете. Вы с самого начала делаете это специально. Машина позади сигналит, и Минхо резко отвисает, чтобы тронуться с места. Сердце в его груди колотится, словно запертая в клетке напуганная птица. — Вы специально ведете себя холодно и грубо. Но зачем потом вы вдруг делаете что-то совершенно противоположное? — Джисон неосознанно повышает голос, и каждое слово врезается в мозг Минхо, как лезвие кирки. — Сначала вы грубите в ответ на безобидную шутку, а потом предлагаете угостить сезонным кофе. Сначала шарахаетесь, как от огня, а потом говорите обращаться по любому вопросу. Игнорируете очевидно грубые слова в свой адрес, хотя могли много чего мне сказать. Платите за меня в магазине. Позволяете спорить с вами и в кои-то веке видеть вас таким искренним, чтобы потом вести себя так, словно вы бы лучше оказались где угодно, кроме как рядом со мной? — Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? — спрашивает Минхо, обращая на него взгляд, когда сбавляет скорость на узкой улочке. В горло будто насыпали стеклянную крошку, и каждое слово отзывается болью. — Что дело в тебе? Это не так. Как я уже сказал, ты тут не при чем. — Я хочу, чтобы вы объяснили, — давит Джисон. Его голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Чем я хуже Чан-хёна? Чанбин-хёна? Хёнджина? Почему вы даже шанса мне не даете? Определитесь уже, как вы ко мне относитесь. — Ты ничем не хуже. И сравнивать вас бессмысленно. Почему тебе так важно мое расположение? Чем тебя не устраивает расположение всех остальных? Они останавливаются на очередном долгом светофоре. Минхо смотрит на Джисона и чувствует, как у него кружится голова. Дело не в том, что Джисон хуже. Дело в том, что Джисон поднимает из глубин Минхо то, что он очень старательно запихнул туда из последних сил уже очень давно. Заставляет его чувствовать то, что чувствовать страшно. — Шанс на что я должен тебе дать, Джисон? Он весь горит, и несмотря на сильную дрожь на грани, говорит: — Мне не нужны другие. Вы… Вы же тоже видели это. Тогда, в кабинете у капитана. И когда я… в ваш день рождения. Видели же. Я знаю, что видели. Вы постоянно за мной наблюдаете. Вы не могли не заметить. Минхо задыхается. В этом салоне, в этом узком пространстве — он задыхается. Ему тесно в собственном теле, и одновременно оно слишком большое, чтобы он смог вернуть себе равновесие. — Это ничего не значит, — слабо отвечает он, сворачивая на улицу, параллельную той, на которой они обычно останавливаются. Минхо хочет себя убедить, что это ничего не значит. У него получалось это вплоть до сегодняшнего вечера. Джисон цокает языком. — Это значит охренеть как много, сонбэ. То, что вы лжете, лишь доказывает это. Вы видели то же, что и я. Почему вы продолжаете отрицать это? — Что ты хочешь услышать от меня, Джисон? — снова спрашивает Минхо. У него не получается добавить голосу достаточно твердости. Всему его телу ее недостает — руль так плохо поддается рукам, будто у него пропал гидроусилитель. Педали едва нажимаются. — Что вы чувствуете то же, что и я, — его напор слабеет, и Минхо отчетливо слышит ту уязвимость, от которой все в его животе закручивается в тугие узлы. — Что на самом деле вы тоже думаете, что это не просто так. Что между нами что-то есть. Есть, с позором признает сам себе Минхо. С самого первого дня между ними было что-то, вызывающее у Минхо леденящий ступор. Животное желание оказаться в безопасности. Невозможность противостоять чему-то, что поднимается при виде Джисона из самых глубин. Слишком много всего. Именно поэтому одна лишь мысль о том, чтобы позволить Джисону прикоснуться, заставляет Минхо замереть в ужасе. Потому что ему охренеть как страшно. Он видит накопленные Джисоном любовь, нежность и обжигающий огонь. Когда они впервые прикоснутся друг к другу, оно обрушится лавиной. И если все это доберется до Минхо и обернется очередным ничем, его это сломает. Он отдал бы все, чтобы обладать этим. Чтобы называть все это своим. Чтобы это было предназначено именно ему. Еще никогда в жизни он не хотел так отчаянно, чтобы какой-то конкретный человек оказался его родственной душой. Джисон прав, и это не позволяет надежде в сердце Минхо окончательно сдохнуть. Оно вынуждает ее барахтаться из последних сил и доставлять ему боль. Минхо не отвечает ему слишком долго. Джисон воспринимает это по-своему. Он разозленно стонет и всплескивает руками. — Дерьмо. Блять. С меня хватит. Сонбэ, остановите машину, — он трет лицо руками. — Пожалуйста. Мне нужно на воздух. Сонбэним. Как только Минхо тормозит у тротуара, Джисон сразу начинает выбираться из салона. Вместо него внутри оказывается морозный воздух, от которого по рукам пробегают мурашки. Если бы Джисон нелепо не зацепился ногой за рычаг под сиденьем, его бы уже и след простыл. Только тогда Минхо отмирает и хватает его за рукав куртки. — Возьми рацию. И не сходи с маршрута патрулирования. — Оставьте меня в покое, — шипит Джисон и пытается выдернуть руку. — Я разберусь. — Я сказал возьми рацию. Это не просьба, — они встречаются взглядами. Спорят без слов. — Это приказ, Джисон. Он с нажимом вкладывает в чужую ладонь рацию и отпускает рукав только тогда, когда вокруг нее наконец сжимаются пальцы. — Вы опять делаете это. Играете со мной в «горячо-холодно», — Джисон хлопает дверью и стремительно уходит. У Минхо звенит в ушах. Его будто ударили обухом по голове. Он роняет голову на руль и зажмуривается до радужных кругов перед глазами. Часы на запястье вибрируют, уведомляя о резком скачке пульса, и он чувствует, как между ударами сердца о ребра не получается дышать. Он не хотел, чтобы этот разговор свернул в подобное русло. Минхо казалось, он держит всю ситуацию под контролем с первого дня, а теперь ему в лицо грубо впихнули истину: все вышло из-под контроля именно в тот день, когда нога Джисона переступила порог участка. Он не знает, сколько сидит так. Шум в голове нарастает и утихает, как морские волны, не давая зацепиться ни за одну мысль. Он трет лицо руками до жжения, пытаясь привести себя в порядок. Тревога так и не проходит. Минхо мог до утра остаться со включенной аварийкой на обочине, совсем потерянный, если бы из рации не раздался шипящий сигнал, грубо вырвавший его из толщи воды. Грубее, честно говоря, и не придумаешь. Это Джисон. Трескучий голос говорит что-то о краже с нападением на соседней улице, о подкреплении. Минхо достаточно услышать и половину, чтобы выскочить из машины и отправиться к нему. Сознание в миг сужается до одной мысли, принося ему желанную тишину в черепной коробке. Минхо слышит звуки борьбы, когда оказывается у круглосуточного магазина, и торопится к темному переулку, откуда идет шум. Он подсвечен лишь одним тусклым настенным фонарем. Как на подбор. Завернув за угол, он четко различает несколько стоящих фигур, одну сидящую. Разглядывает в темноте кудрявые волосы Джисона. Все происходит слишком быстро. Двое мужчин сцеплены с Джисоном в драке, слышится топот, треск ткани, глухие звуки ударов и несколько болезненных вскриков. Как только они замечают бегущего к ним Минхо, оба преступника бросаются в другую сторону. Он торопливо запрашивает дополнительный наряд полиции и скорую по рации, приближаясь к Джисону, сразу получает подтверждение. Сидящей фигурой оказывается до смерти напуганная старшеклассница. Ее форма испачкана и порвана в нескольких местах. Он бегло осматривает ее на предмет серьезных травм, но не замечает следов крови и хочет броситься в погоню, как вдруг слышит этот звук. Тихий, слабый стон. Такой сдавленный, как будто он не должен был вырваться. Минхо неуклюже поворачивается обратно, чувствуя, как смятение карабкается по костям к горлу. Джисон стоит, оперевшись на стену плечом, и обхватывает себя за живот. Другой рукой он активно машет: — Ну что вы стоите?! — негодует он, крича, и морщится. — Они же сейчас сбегут, и хрена с два вы их найдете! Сонбэ! — Что с тобой? — Минхо приближается, и чем ближе он оказывается к Джисону, тем отчетливее он видит на его темной форме блеск, которого там не должно быть. — Джисон? — Со мной порядок. Лучше бегите за ними! Минхо его не слушает. Он тянет к нему руку и нащупывает на рукаве влагу. Много влаги. И спустя долю секунды понимает, что это кровь. Джисон роняет голову вперед и покачивается. Минхо отнимает его руку от живота, игнорируя болезненный стон, и видит расплывающееся на форме темное пятно. Его ладони тотчас пачкаются багровым. Ужас — вот что ползет ледяными мурашками по позвоночнику. Воздух из его легких выталкивает будто грубым пинком под дых, и он не может выдавить ни звука. Джисон начинает оседать, и Минхо перехватывает его крепче, чтобы осторожно положить на землю. На автомате сгибает его колени и пытается понять, откуда течет столько крови. Пытается совладать с нарастающей паникой, вспоминая все правила первой помощи при проникающих ранениях живота. Твою же мать. — Вот же дерьмо, — хрипит Джисон и морщится. Его голос срывается на хныканье. Он скребет затылком по асфальту, припорошенному снегом, — как же это больно. Блять. Блять. Дышать тяжело. Мне попали в легкое? — Я уже вызвал скорую и еще один экипаж. Они скоро приедут, Джисон. Потерпи немного, — Джисон жалобно стонет, когда Минхо раскрывает его рубашку и прижимает ладони к двум кровоточащим ранам немного выше пупка. — Потерпи. Я знаю, что больно. Знаю, — Минхо осматривает его живот. — Твои легкие целы. Ты паникуешь. Постарайся дышать, Джисон. Посмотри на меня. Минхо чувствует, как чужая горячая кровь продолжает вытекать по его рукам наружу. Он морщится от болезненных звуков, которые издает Джисон, и до боли кусает губу. Сердце колотится так громко, что перебивает звон в ушах. Его рук недостаточно, чтобы придавить раны. Слишком много крови. Но Джисону не обязательно знать об этом прямо сейчас. Важнее, чтобы он привел в порядок дыхание. Возможно, спокойствие Минхо сможет ему помочь в этом. Джисон, послушавшись, поворачивает голову и переводит поплывший напуганный взгляд на Минхо. Он вдруг сдавленно ахает и хватается обеими руками за его запястье, когда тот с нажимом прикладывает к его животу собственную свернутую куртку. Джисон широко распахивает глаза, чуть ли не в ужасе, и приоткрывает рот, но не произносит ни слова. Пытается что-то прохрипеть. Его взгляд бегает между лицом Минхо и его руками. По рации передают сообщение, что скорая и полиция в двух минутах езды. — Они скоро будут, — сбивчиво говорит Минхо, осматривая Джисона, и старается поддерживать свою сосредоточенность. Тот жалобно стонет, сильнее сжимая запястье Минхо. Это уже довольно больно, но он игнорирует это ощущение, хоть и знает, что после такой хватки на коже выступят синяки — Джисону больнее, а он вполне перетерпит. Минхо проводит ладонью по волосам Джисона, убирая его челку с лица. Они встречаются взглядами. — Все будет в порядке. Слышишь меня? Сейчас не время впадать в панику. Давай дыши, говорю. На глаза Джисона наворачиваются слезы. Ему удается совладать с дыханием, только когда Минхо негромко считает ему секунды. Мелкие капли дрожат в уголках его глаз, и Минхо подбирает их пальцем до того, как они потекут по лицу. Его рука немного пачкает чужую кожу кровью, оставляя полупрозрачные разводы. Когда Джисон всхлипывает, Минхо обхватывает его за щеку и возвращает внимание на себя. Он борется с тем, чтобы не закрывать глаза и смотреть на Минхо, но веки тяжелеют, а хватка на запястье становится все мягче. — Я уже слышу сирены. Ты молодец, Джисон. Осталось совсем чуть-чуть. С тобой все будет хорошо. Джисон тихо хрипит что-то в ответ, но разобрать не получается. Он облизывает губы и закрывает глаза, игнорируя негромкие просьбы Минхо, и пытается еще раз. Снежинки перемешиваются с новыми слезами на его ресницах. — …зеленая, — едва слышно шепчет он на выдохе. Как будто только что сбросил огромный груз с плеч. Минхо хмурится. — Чего? — он осторожно похлопывает Джисона по щеке, вынуждая снова приоткрыть глаза. Когда хватка на запястье снова становится крепче, Минхо переспрашивает: — Кто зеленая? Что ты сказал? — У т-тебя аура… зеленая. Минхо кажется, что его окунули в ледяную прорубь. Он беспомощно осматривает Джисона, издавая тонкий отчаянный звук, но не осмеливается еще раз его тормошить. Перед его глазами только темно-красная, густая кровь, которой снаружи Джисона оказывается слишком много, чтобы он оставался в сознании. Минхо не видит ничего.