meet me in the afterglow

В больнице тепло и тихо. После зимнего воздуха — почти что уютно. Особенно в крыле с обычными палатами. В реанимации было тревожно. Минхо рад, что оттуда Джисона перевели уже через четыре дня. Рад, что он достаточно легко отделался для человека, получившего несколько проникающих ножевых ранений в живот. Он сжимает в руке небольшой букет, приближаясь к палате. Последний раз они разговаривали в день, когда Джисон попал в больницу — перед тем, как он отключился практически у него на руках. Минхо о многом думал, и им многое стоило бы обсудить, но ему кажется, что еще чуть-чуть — и голова взорвется. Нужно начать с малого. Для начала он просто хочет убедиться, что Джисон в порядке. Увидеть, что он живой и идет на поправку. И несмотря на то, что Минхо чувствует себя глупо, примчавшись в больницу с цветами в свой обеденный перерыв — возможно, цветы все-таки были лишними, — трижды стучит и делает шаг внутрь. В противном случае, Минхо знает, он бы места себе не находил. Дверь поддается нажиму, бесшумно отъезжая в сторону. В палате нет кипенно-белых стен, от которых мутит, и только слышатся звуки битвы из какого-то аниме. Джисон лежит на койке, немного приподняв себе спинку. Услышав гостя, он поворачивает голову в сторону входа, забавно округляя глаза. И весь подбирается, насколько позволяет его состояние. — Сонбэ, — выдыхает он. — Вы наконец-то пришли. Призрак улыбки, уставшей и взволнованной, появляется на его лице. Минхо дергает уголком губ в ответ. Один из узлов в груди распускается, принося ощутимое расслабление. — Здравствуй. Я ненадолго. Хотел проведать тебя, — говорит он, осматривая Джисона. Он весь растрепанный и помятый, сонный. Мягкий. Волосы потеряли свой привычный блеск из-за отсутствия должного ухода. Из сгиба локтя одной руки торчит трубка от капельницы. Больничная рубашка делает его кожу бледнее, но он не выглядит плохо. Учитывая, сколько крови он потерял, он мог выглядеть гораздо хуже. — Как ты себя чувствуешь? Минхо набирает в небольшой кувшин воды и присаживается на стул у окна, когда Джисон ставит аниме на паузу и поправляет на себе одеяло. Его взгляд намертво приклеивается к Минхо, и от этого по телу бегают мурашки. — Мне временно увеличили дозу обезболивающих, так что сносно. Разве что пить хочется, но пока нельзя, — медленно отвечает он и облизывает губы. — От всех этих лекарств постоянно кружится голова и сильно клонит в сон. На самом деле, я проснулся буквально минут за десять до вашего прихода. Но я снова сонный. Вы лучше скажите, — он прочищает горло, — вы поймали тех преступников? — Конечно, мы их задержали, — хмыкает Минхо. — Я лично надел на них обоих наручники. Благодаря Чанбину выяснилось, что та девочка была не первой, кто пострадал от их рук, — он кособоко улыбается Джисону, поджав губы. — Но вы с ней точно стали последними в их досье. Не переживай. Теперь тебе нужно спокойно отдыхать, чтобы побыстрее восстановиться, — он замолкает ненадолго, а потом решает добавить: — Без тебя в участке гораздо тише. Джисон невесело усмехается и прочесывает волосы пальцами. Минхо аккуратно ставит букет в импровизированную вазу под его пристальным взглядом. Он поворачивает его так и этак, оставляя наиболее симпатичной стороной к койке. Какое-то время между ними царит тишина. — Сонбэ. Я, по-вашему, похож на девчонку? — без злобы спрашивает вдруг Джисон, кивая на букет на тумбочке. Он даже пытается немного улыбнуться. Минхо и бровью не ведет, разглядывая сначала цветы, а потом Джисона. Куда бы он не отводил взгляд, все равно возвращается к нему. Даже если уши горят. Даже если ничего не видит, он не может перестать смотреть на него. Он столько хочет ему сказать, но в горло будто песка насыпали. Минхо хочет извиниться за то, что так упрямо и эгоистично отрицал очевидные вещи, прекрасно понимая, что это вредит как Джисону, так и ему самому. За то, что продолжал отрицать это даже тогда, когда в его ложь невозможно было поверить. За то, что из-за его упрямства Джисон теперь торчит здесь, перемотанный бинтами и трубками. Если бы он не выскочил из машины на эмоциях, он бы не ввязался в драку с вооруженными преступниками в одиночку. — Не похож, — вместо этого не соглашается Минхо. — Но тебе пока нельзя приносить ничего съедобного. Я… подумал, что они немного разбавят обстановку, — он немного смущается. — Не нравятся? Или у тебя аллергия? — Нет. Нравятся, — тихо отвечает Джисон и прикасается к мягким лепесткам самыми кончиками пальцев, не отрывая от них глаз. Он жует губу, раздумывая о чем-то, и продолжает оглаживать нежные бутоны. Минхо ощущает желание сделать или сказать хоть что-нибудь, чтобы это мрачно-уставшее выражение пропало с его лица. Что он может сделать, чтобы снять это проклятье? Люди постоянно делают из-за него такое лицо. Джисон постоянно делает из-за него такое лицо. Минхо устал от этого. Стоит Джисону вернуть Минхо свое внимание, тот весь замирает. — Они очень красивые. Спасибо. Просто не ожидал такого от вас. Он последний раз поддевает бутон, заставляя его покачнуться, и отнимает руку от цветов. Кладет ее на покрывало рядом с собой и перебирает ткань пальцами. Переводит взгляд на серо-белое небо за окном. Минхо следит за белым больничным браслетом на его запястье, за тем, как он цепляется за аккуратную выступающую косточку. Слова просятся наружу, бурлят в основании горла. Они вырываются, хоть Минхо, скованный тревогой, и не был до конца готов: — Прости меня, Джисон, — с хрипотцой говорит он. Я эгоист и трус. Боюсь за свою шкуру, не думая о других. Ты здесь из-за меня, и ты не должен так на меня смотреть после этого. Ты должен злиться. Лучше бы попросил меня проваливать. Это я и имел в виду, когда говорил Чану, что тебе не нужен такой человек. Этого всего Минхо не говорит. Только сглатывает плотный ком и отворачивается к улице. Продолжить он не может. Прямо сейчас последствия каждого выбора Минхо смотрят прямо на него. Он не может от них убежать, скинуть эту ответственность на какие-то обстоятельства. Не имеет права искать себе оправданий. Все, что ему остается сейчас — оставаться с ними лицом к лицу, несмотря на жгучий стыд и раскаяние. Взять за них ответственность на себя. Начать делать шаги, чтобы попытаться все исправить. С приоткрытого окна доносится шум улицы и обрывки разговоров у выхода из больницы. Там, снаружи, жизнь ни на мгновение не замедляется. В этой палате же, кажется, время идет в разы медленнее. Джисон тяжело вздыхает, но скорее устало, чем разозленно. Он, может, и злился бы на Минхо, не будь в его крови сейчас столько лекарств. Ему стоило бы. Но теперь правда висит над ними тяжелой грозовой тучей, и возникает вопрос: есть ли вообще смысл в этой злости? — Сонбэ, — зовет Джисон. Звучит так, будто на самом деле ему незачем звать его — просто хочется. Он затихает в ожидании, но у Минхо не находится сил снова посмотреть ему в глаза. В чужом взгляде плещется столько всего, что Минхо не уверен, что будет в состоянии выдержать нечто подобное. Он может только гипнотизировать его руку. Джисон перестает теребить покрывало и скользит ладонью в сторону Минхо. Предлагает. Просит. Может ли Минхо на самом деле отказать ему? Мог ли он хоть раз отказать ему до этого? До того, как Джисон вывалил на него пугающую правду, прежде чем отключиться на несколько дней? Джисон видит его ауру. Джисон – его родственная душа. — Хён, — пытается он еще раз. Минхо до сих пор не может в это поверить. Разворачивает ладонь. — Пожалуйста. Минхо чувствует, как у него спирает дыхание. Волна обжигающего тепла тяжело обволакивает его мышцы и кости. Он кое-как выдыхает и отмирает. Прикасается к центру чужой ладони только подушечками пальцев, прослеживая линии жизни. Обхватывает пальцы Джисона. Чувствует, как собственное сердце сжимается от чужого тихого задушенного вдоха. Видит, как у них обоих подрагивают руки. Как воздух вокруг снова идет едва уловимой рябью. У него такие теплые ладони. Нежная, шелковистая кожа на тыльной стороне. Даже внутренняя сторона мягкая, несмотря на парочку мозолей. Минхо поджимает губы, склоняя голову к плечу, и борется со жгучими мурашками, покрывающими все тело. Он медленно ведет пальцами по пальцам Джисона и вот-вот соскользнет с них, но Джисон не позволяет: захватывает его ладонь и крепко сжимает, поглаживает. Будто никак не может до конца насытиться ощущениями. Если это вообще возможно. У Минхо кружится голова, и он не может никуда от этого деться. У его тела происходит легкая тактильная перегрузка. Она одновременно будоражит его и нежит. Они сидят так какое-то время. В палате тихо: слышен лишь шорох кожи о кожу и еще немного — шелест простыней. Джисон наконец выпускает дрожащий выдох и произносит на грани шепота: — Это так красиво, — он смаргивает едва заметные слезинки, — если бы ты только видел это. Минхо чувствует, как глаза начинает пощипывать. Он с досадой морщится, ощущая весь вес предательства, которое приготовило его сознанию собственное тело. Под ним кости трещат, вот-вот готовые раскрошиться. Так оно ощущается. Чтоб его. — Да. — Когда я прикасаюсь к тебе, аура в этом месте становится немного другой, — бормочет Джисон, продолжая скользить кончиком пальца вдоль выступающих вен и сухожилий у Минхо на руке. — Такой красивый цвет. Я даже никогда не читал об этом. Не знал, что так бывает. Минхо тянет вторую руку к лицу Джисона. Как в тот раз. Замешкавшись лишь на секунду, обнимает его щеку. Подбирает большим пальцем влагу с ресниц. Джисон ластится к прикосновению, продолжая смотреть Минхо в глаза, и только сильнее стискивает другую ладонь. Его взгляд горит так, как Минхо еще никогда не видел. Очередная волна мурашек бежит по позвоночнику. — Не надо плакать, — мягко бормочет он, растирая нежную кожу под глазом. — Раздражение пойдет. — Это все лекарства. Я не такая плакса, — сипит Джисон и шмыгает носом. Беспомощно зовет: — Хён. — Знаю, — шепчет Минхо. Он ступает босыми ногами по стеклянной крошке, когда проводит рукой выше и зарывается в пушистые волнистые волосы, чтобы убрать Джисону челку со лба. Ему и самому, кажется, не хватит этих ощущений на кончиках пальцев. Джисон теплый, теплый, теплый. Мягкий. Каждый сантиметр его тела реагирует на прикосновения Минхо, и Минхо больше не может. Не сейчас. Он тяжело вздыхает. Опускает мимолетный взгляд на часы. — Мне уже пора. Хватка на его руке тотчас усиливается. — Пожалуйста, не сбегай сейчас, — просит Джисон. Он смотрит на Минхо уязвимо, открыто. В самую глубину. Он все там переворачивает с ног на голову. Его взгляд вскрывает в Минхо залежавшуюся концентрированную нежность, и от нее становится тяжело дышать. Ну как он может отказать ему? — Минхо-хён. Минхо поднимается со стула, несмотря на умоляющий взгляд Джисона и его цепкую хватку. Сердце колотится в груди загнанным зверем, и все же он наклоняется к нему, чтобы прижаться губами к чужому теплому лбу. Джисон под ним даже дышать перестает. Минхо и сам борется с комком в горле. — Я не убегаю от тебя. Мне правда пора возвращаться в участок, — Минхо вздыхает и зажмуривается, легонько бодая его лбом. Внутри все искрит и горит. — Я еще приду. — Обещаешь? — Конечно, обещаю. Я приготовлю тебе куриный бульон в следующий раз. — Если мне можно будет есть человеческую еду к этому моменту. — Значит, придется постараться, чтобы достаточно восстановиться к этому моменту, — напоследок говорит Минхо и убирает с Джисона руки. Фантомы прикосновений взрывной карамелью оседают на пальцах. — Отдыхай, Джисон. Оказавшись снаружи палаты, Минхо опирается на стену и давит ладонями на глаза до ярких радужных кругов. Он дышит с присвистом, но так и не плачет. Только чувствует себя отвратительно до головокружения. Какого хрена он ничего не видит?

***

Минхо не хватает смелости признаться кому-либо в том, что Джисон оказался его родственной душой. Чан допытывает его, поймав во время обеденного перерыва, но не получает никакой информации. Он всегда читал Минхо, как открытую книгу: по тону голоса, по тому, насколько спокойно он выдерживает его взгляд, по языку тела. Сейчас он тоже видит, что произошло что-то еще кроме ножевых ранений, но стоит Минхо лишь задуматься о том, чтобы произнести это вслух, горло сжимает спазмом. Поэтому он уходит от ответа первый раз, второй. А в третий раз вопрос уже не звучит — Чан отступает на шаг, давая ему такое необходимое сейчас пространство. А что ему говорить? «Мы выяснили, что у нас друг к другу чувства, а потом Джисон оказался моим соулмейтом, и он видит мою ауру, и она такая красивая, что он из-за нее плачет, а я ничего не вижу и теперь понятия не имею, что делать, потому что все это сразу — слишком для меня»? Неудачник. С годами ему все сильнее кажется, что его жизнь, в отличие от родительской, напоминает сюжет второсортной клишированной драмы. Это почти иронично — то, насколько противоположна его судьба той, которая выпала его отцу и матери. Судьба издевалась над ним, позволяя влюбляться не в тех людей снова и снова. Будто специально лишала его надежды и веры с каждым днем. А потом столкнула с Джисоном. Позволила чувствам зарождаться даже несмотря на то, что Минхо изо всех сил пытался им противостоять. Он не хотел влюбляться и не был готов к этому: не опять, не снова. Даже если чувствовал, что Джисон притягивал его внимание, словно магнитом, и с каждым днем в нем все увереннее горел тот самый маленький огонек, который почти успел потухнуть. И теперь судьба пошутила над ним особенно жестоко: оставила ни с чем, когда Минхо захотел получить все. Когда оказался так близко к собственной мечте, как никогда прежде. Даже если он остался в той машине наедине со своим смятением, в его груди полыхала ярким пламенем надежда. Вдруг Джисон – наконец-то тот самый? Тот самый человек, который переплывет ров с крокодилами и разберет кирпичную кладку крепости, чтобы пробраться внутрь? Еще более упрямый, чем Минхо, чтобы перебороть его в этом самом упрямстве и подавить любое сопротивление? Минхо с детства хотел отыскать свою родственную душу. Узнать, кто это. Какая у этого человека аура. Какого она цвета и что бы ему напоминала. Он выяснил, что почти всегда она связана с чем-то очень дорогим сердцу. Отец Минхо всегда питал слабость к животным, и его любимой историей из собственной юности было спасение утят, которые потерялись среди жилых домов в их городке. Его мама предпочитала тишину и пасмурную погоду яркому солнцу, а грозы всегда ее завораживали. Чан только подтвердил его теорию, когда сказал, что аура его соулмейта напоминает ему об океане, рядом с которым он вырос. Джисон видит зеленый. Это единственное, что он сказал Минхо, и больше они не поднимали эту тему. Ему хочется узнать, о чем напоминает этот зеленый, с какой историей из прошлого Джисона он связан. Минхо понимает, что очень плохо знает его. Он рубил на корню любые попытки сблизиться и подружиться, а теперь это не дает ему покоя. Что он любит? О чем мечтает? Что ему нравится? Чем он занимается в свободное время? У Минхо есть лишь жалкие крупицы, которых теперь недостаточно. А что бы увидел Минхо? Он знает, что не отыщет ответ на вопрос, почему не видит ничего. Не знает, увидит ли однажды хоть что-нибудь. Так что ему остается лишь фантазировать. Перебирать собственные воспоминания и размышлять, какое из них вызывает больше трепета в его сердце. Какое бы хотелось связывать с родственной душой. Это и есть то, что стойко держит язык Минхо за зубами. Помимо его природной сдержанности в эмоциях и скрытности. Оно лишает его нормального сна несколько дней кряду. Он не видит ауру Джисона. Он так и не сказал ему об этом. Джисон тоже сам ни разу не спросил его об этом. Минхо не верит, что ему не интересно. Джисон слишком умный, чтобы просто об этом забыть или не додуматься спросить. Это давит на Минхо каменной плитой.

…

Обещание, данное Джисону, сдержать легко. Минхо даже борется с собой, привлекая весь оставшийся рационализм, чтобы не срываться в больницу каждый день. Хотя это сложно. Он чувствует себя не в своей тарелке, не видя Джисона, не общаясь с ним. Сходит с ума, иными словами — потому что даже не пытается заставить себя перестать чувствовать столько всего сразу. Как будто вместе с правдой в Минхо вскрыли замок на двери к его эмоциям. Или вовсе сорвали эту тяжелую дверь с петель. Спустя несколько дней он приходит ровно к началу часов посещения. В этот раз без цветов и все еще без бульона — лечащий врач Джисона сообщил, что первую еду ему можно будет попробовать в небольших количествах только на следующей неделе. Минхо тихо стучится и проскальзывает в палату под драматичную музыку с телевизора. Джисон даже не замечает его прихода: он неотрывно смотрит на экран, комкая в пальцах бумажную салфетку. Шмыгает носом. — В этом все еще виноваты лекарства? — с невольным весельем спрашивает Минхо и слабо усмехается, когда Джисон подскакивает на койке и шипит. — Привет. Кажется, тебе лучше? — Ты меня напугал, хён, — он торопливо вытирает слезы с лица и высмаркивается, пока Минхо располагается рядом. — Нет, мне… мне уменьшили дозу до первоначальной. Уже не так больно. Это просто очень грустный момент, и… — в его глазах снова дрожат мелкие слезинки, и Минхо молча протягивает ему коробочку с салфетками. — Я знаю. Я смотрел, — кивает он. — Лет в семнадцать. Я тоже сильно плакал. Пока Джисон приходит в себя, в палате стоит тишина. Но что-то в ней изменилось по сравнению с прошлым разом. Она не такая чугунная и густая. В ней легче дышать. Во взгляде Джисона больше нет того затравленного, болезненного отчаяния, которое прожгло в Минхо дыры в прошлый раз. Он все еще неотрывно наблюдает, но теперь Минхо проще находиться под этим взглядом. Возможно, потому что сам он смотрит на него точно так же. С каждым днем все тяжелее становится придерживаться своего тщательно выстроенного образа. Да и не хочется уже. Толку от него? Он готов сидеть так сколько угодно, если это позволит ему разглядеть хоть что-нибудь. Может, он просто не обратил внимание? Может, из-за стресса не заметил? — Прости, — вдруг говорит Джисон, тяжело вздыхая и укладывая руки поверх одеяла. Он говорит немного в нос. — Я все еще немного отхожу от препаратов, которые делали меня амебой. Да и тут находиться в одиночестве почти все время немного тоскливо. И в голове… бардак. Поэтому я немного… ну, мне пока немного трудно контролировать эмоции. Но мне не нравится быть размазней, если что. Прости, что тебе приходится видеть меня таким. И прости, что я так много болтаю. Я всегда такой, когда нервничаю, — он чешет затылок и немного хмурится. Минхо хотел бы назвать Джисона милым, когда он смущается, но это только сильнее смутит его. Так что он только криво улыбается ему уголком рта. — Ты не должен за это извиняться, — качает головой Минхо. Он подцепляет его пальцы своим указательным и пару секунд играет с ними. — К тебе приходил кто-нибудь еще? — Чан-хён заглядывал вчера, — кивает Хан, не отрывая глаз от их рук. Переплетает пальцы, чтобы сжать ладонь Минхо в своей. — Он раз в пару дней приходит и по видео звонит Чанбин-хёну. И Ёнбок тоже заезжал, когда у него выдался выходной, — он прочищает горло и все-таки расцепляет их ладони. Минхо становится немного холоднее. — Это мой лучший друг. Может, когда-нибудь вы познакомитесь. С ними мне не так сложно держать лицо и делать вид, что я в порядке. Ну, кроме пары дырок в животе. С тобой не получается. Прости. Значит, Джисон тоже не говорил никому об их связи. Он сминает покрывало в пальцах. Отводит взгляд. Кусает губы. Нервничает. Минхо изучает язык его тела, ощущая всем нутром желание сделать хоть что-нибудь, чтобы напряжение ушло из тела Джисона. Ему не нужно говорить конкретнее, чтобы Минхо понимал, почему в его голове образовался бардак. В его голове такой же. Разобраться с ним они смогут только вдвоем. И начать нужно с малого. Когда Джисон снова смотрит на Минхо с какой-то одновременно слабой, но упрямой надеждой, он в очередной раз доказывает, что гораздо смелее Минхо. Он с ним честен и открыт, даже если это вынуждает его быть уязвимым и напуганным. Он не отступается от своих желаний, если действительно хочет чего-то. В отличие от Минхо. В отличие от Минхо, он не боится этого. Меньшее, чем Минхо может ответить — тоже сделать шаг навстречу, даже если небольшой. Особенно если это то, чего он на самом деле хочет. Подумать он успеет, когда снова вернется в свою пустую квартиру, где будет только он и тишина. — Подвинешься ненадолго? Все тело Минхо прошивает ознобом, когда они укладываются на узкой одноместной койке вдвоем. Джисон прячет лицо в его плече, и горячее дыхание щекочет открытую шею. Даже через все слои одежды Минхо чувствует, как у него колотится сердце. Джисон в его руках мягкий и теплый. Податливый, как влажная глина. Как и казалось со стороны, практически миниатюрный, и за время в больнице похудевший еще немного. Теперь он полностью умещается в объятиях Минхо. Его обнимать хорошо. Густое тепло обволакивает Минхо все сильнее с каждой секундой, что они проводят вот так — телом к телу, в тишине. Он поворачивает голову и утыкается носом в кудрявую макушку, прикрывает глаза. Джисон гладит его предплечья и жмется еще ближе, будто нет другого места, где он бы хотел сейчас оказаться. Минхо жалеет, что часы посещения такие короткие. — Минхо-хён. Тебе не нужно делать что-то подобное только ради меня, — тихо говорит Джисон спустя какое-то время. — Что? — Ну, ты… не знаю. Ты ведешь себя странно. Я много об этом думал. Твоя реакция… Я ведь не должен нравиться тебе только потому, что мы все-таки оказались родственными душами. Это нормально, — чужой голос дрожит, но Джисон сразу же берет себя в руки, — если я правда тебе не нравлюсь… так. Поэтому ты не должен делать что-то подобное только из-за того, что я тебе наговорил. Минхо тяжело вздыхает и подтягивает его чуть ближе. Ему приходится на несколько секунд задержать дыхание, чтобы тревога осела внутри и не путала мысли. — Все не так, Джисон, — немного хрипит он и смотрит в потолок. — Я не делал бы ничего из этого, если бы не хотел. — Тогда я снова не понимаю, — бормочет он, недолго подумав. — Минхо-хён, объясни. Пожалуйста. Я же чувствую, что что-то не так. Мне же не кажется? — секундной заминки хватает, чтобы Джисон заворочался, чтобы кое-как приподняться на локте. — Я… подожди. От того, как резко Джисон обрывает сам себя, у Минхо холодеет внутри. Развеивается атмосфера, казавшаяся ему облегченной. Возвращается в воздух чугунность. — Ты… ты ее не видишь. Ауру. Я ведь прав? — Джисон… — Ответь. Джисон весь подбирается, поджимая колени, насколько позволяет повязка на животе и швы. Без ощущения его тела на своем Минхо становится холодно. Он садится, свесив ноги с койки, и трет руками лицо. Упирается локтями в колени. — Прав. Я ее не вижу. Я не знаю, почему, — Минхо судорожно выдыхает. — Но то, о чем ты говорил… про кабинет капитана и тогда в машине… Это я видел. Я не знаю, Джисон. Прости. Молчание между ними чуть ли не гробовое. Слышно только то, как Джисон тихо сопит у него за спиной из-за заложенного носа. Минхо не может поднять голову. Не может на него посмотреть. Ему страшно узнать, какое выражение сейчас на лице Джисона. — Почему ты не сказал сразу? — его голос звучит неуверенно, чуть ли не умоляюще. Джисон громко сглатывает. — Что не видишь ее. — Почему я не сказал об этом сразу и тем самым не признал, что во мне есть огромная ошибка? — горько усмехается Минхо и качает головой. — Даже не знаю. Как только правда вскрылась, Минхо одновременно стало легче и тяжелее на душе. Будто одну каменную плиту заменили на другую. Они ощущаются неподъемными. А потом Джисону достаточно лишь прижаться мягкой щекой к острому выступу его лопатки, чтобы вес этой плиты сразу же исчез. Даже если ненадолго. — В тебе нет ошибки, — спорит Джисон, потираясь лицом о спину Минхо. — Послушай. Связь родственных душ — никому не понятное до конца явление. Может быть всякое. Я читал, что какой-то человек за жизнь дважды видел ауры у разных людей. Это… — он прочищает горло и кладет ладони на лопатки. Не вторгаясь, не давя. Грея и обозначая свое присутствие. — Ты ведь больше, чем эта связь. Она не определяет тебя и твои чувства. Ты ведь и сам знаешь это. Хотя я понимаю, что это важная часть. — Знаю. — Я бы все равно… чувствовал к тебе то, что чувствую, независимо от того, оказался бы ты моей родственной душой или нет, — Джисон затихает до застенчивого бормотания, утыкаясь лицом в ткань толстовки Минхо. Но все равно продолжает. — Ты, ну… не то чтобы позволял что-то проверить или убедиться. Но я мало что мог поделать с этим. Так просто случилось. Я не жалею. Я хочу, чтобы ты знал об этом. Аура — это скорее вторично. Ну, как мне кажется. — Спасибо тебе, Джисон, — говорит спустя время Минхо. Язык тяжело ворочается во рту. Джисон так и лежит на его плече щекой, и Минхо очень хочется увидеть его. Он осторожно разворачивается, чтобы обхватить одной рукой его щеку и погладить шелковистую кожу кончиком пальца. Минхо так засматривается на то, как у Джисона подрагивают веки, что не сразу замечает чужую ладонь на собственном лице. Он прикасается к нему настолько бережно, словно Минхо хрустальный. Словно хочет запомнить каждую черту его лица даже кончиками пальцев. И под этими ласковыми прикосновениями Минхо задыхается. Но совершенно не хочет отодвигаться. — За то, что ты всегда честен со мной, — тихо продолжает он. Темные глаза внимательно рассматривают его лицо. — Мне есть, чему у тебя поучиться. Они близко, так близко, что если бы Минхо не был дефектным, он бы видел яркие всполохи тут и там. Джисон их видит прямо сейчас. Его глаза сверкают, пока он рассматривает Минхо, не в силах оторваться, и горечь напополам с нежностью туго перетягивают грудь. Джисон с ним с самого начала вот такой. Искренний, честный, открытый. Как оголенный провод. Только с ним одним. Только он. У Минхо от него теперь перехватывает дух в самом лучшем смысле этого слова. И медленно, но верно все мысли сводятся лишь к нему каждый раз, как он пытается подумать о чем-то другом. — Ты тоже по-своему честный, — так же тихо отвечает Джисон. — Я не всегда понимаю тебя, но я хочу научиться понимать всегда. — Что же ты делаешь, Джисон, — сокрушенно шепчет Минхо и наклоняется, чтобы прижаться к его лбу губами и прикрыть глаза. Слишком много чувств горит в груди. Но наконец-то не больно. Им просто крайне мало места. И они в полном беспорядке. Они сидят так еще немного, пока в палату скромно не стучится медсестра, чтобы сообщить, что часы посещения окончены. — Хён, — Джисон зовет его, когда Минхо уже спустился с койки и направился к двери. Тот оборачивается. Джисон до сих пор не отпустил его рукав, и есть снова в этом жесте что-то отчаянное. Он смотрит на него круглыми глазами, абсолютно лишая сил. — Ты же не думаешь, что я соврал тебе? Об ауре и всем этом. Я правда вижу ее. Минхо сжимает его пальцы в своих перед тем, как отпустить и сделать еще один шаг к выходу. Он не сомневается в ответе ни секунды: — Я знаю, что ты мне не врешь, Джисон, — он осматривает его лицо. В груди щемит досада из-за того, что он не может остаться еще ненадолго. — Я уже пойду. Я еще приду. Я вижу, не говорит Минхо. Люди не могут лгать и смотреть при этом так, как ты.

***

Рождественская суета нагоняет Минхо слишком незаметно. Его голова и без того переполнена мыслями, планами, делами, а после сообщения от родителей о том, что они приедут погостить на Новый год, в ней начинается абсолютный бардак. Все это здорово отвлекает от работы, мешая сосредоточиться, и Минхо приходится задерживаться на сменах, чтобы успевать необходимые дела. Так и в этот раз — парковка уже почти пустая, людей вокруг нет. Разве что Чанбин, их главный следователь, стоит у дверей и посматривает на экран телефона. Чанбин стал первым человеком после Чана, с которым Минхо знакомится в этом участке. Чан представил их друг другу за обедом и сказал, что «они с Хёнджином что-то вроде самой популярной школьной парочки здесь». Минхо усмехнулся и даже не успел спросить, когда рядом с ними появился еще один человек — высокий и тощий, с волнистым маллетом и кучей проколов в ушах. Он похож на сотрудника полиции так же, как Чан — на беззащитного котенка. Так он познакомился с Хёнджином. И в тот же день узнал, что они с Чанбином — родственные души. Это объяснило попытки Чана подобрать самые сахарные эпитеты для описания этих двоих, а также засадило Минхо под ребра тонкую длинную иглу. Через нее туда тогда впрыскивалась едкая тихая зависть. Кажется, что это было целую вечность назад. Теперь все совершенно иначе. Эти мимолетные воспоминания о первых днях в новом участке заставляют Минхо отчего-то замереть у входа рядом с Чанбином. Они оба молчат, но недолго. Чанбин открывает рот, чтобы спросить, но Минхо уже знает, что тому нужно: — Когда я уходил, Хёнджин ругал своего новенького лаборанта за неправильно оформленный отчет. Думаю, он вот-вот выйдет. Чанбин усмехается, убирая телефон в карман: — Я настолько очевидный? — Хёнджин мне сказал, что мы с тобой пересечемся на выходе. Попросил передать. Но вообще… да, пожалуй, — Минхо улыбается уголком рта. — Ты довольно предсказуемый. — Ну, — Чанбин даже не отрицает. — Какой уж есть. Может, это звучит глупо, но я всегда успокаиваюсь, когда думаю о нем. Типа того. Это часто помогает мне взять себя в руки даже на работе. Минхо отворачивается и прикусывает губу. Столько лет он мечтал почувствовать, каково это — снова и снова возвращаться мыслями к одному конкретному человеку и чувствовать при этом, как на душе устанавливается штиль. Одновременно находить в ком-то спокойствие и из-за этого же человека ощущать жар, бурлящий глубоко внутри. Теперь он понимает, каково это. И до сих пор не может до конца поверить, что это действительно происходит с ним. Это не сон, не фантазия, а его новая реальность. В этой новой реальности он поцеловал Джисона. В палате царил полумрак, потому что у Джисона болели глаза после многочасового аниме-марафона. Он потянул его к себе под бок. Схватился за предплечья и плечи, словно ни за что бы никуда не отпустил. Позволил Минхо убрать отросшие волосы с глаз, обвести овал лица кончиками пальцев. А потом это просто случилось. Медленно, мягко, тепло и глубоко. Правильно. Хотя у Минхо сердце все равно колотилось, как сумасшедшее. Но счастливая улыбка Джисона, которую он изо всех сил пытался спрятать, и звезды в темных глазах заполнили все мысли Минхо. Так что напоследок он решил: пускай себе колотится, сколько ему захочется. И они поцеловались еще раз и еще. Это впервые случилось меньше недели назад, но у Минхо так и не прекращают гореть губы, стоит вспомнить тот вечер. Прошло всего четыре дня, а Минхо кажется, что это было слишком давно. — Не мне тебя судить, — вернувшись в реальность, просто отвечает Минхо, пожимая плечами. — Вы еще со школы знаете о том, что являетесь родственными душами. Вы вместе так давно. Было бы странно, если бы ты не думал о нем часто. Наверное. — Мы почти десять лет просто дружили, прежде чем начали встречаться. — Серьезно? — Минхо делает круглые глаза. Чанбин кивает. — Мы с Хёнджином всегда хорошо ладили. Хотя со стороны так и не скажешь, но мы действительно подходим друг другу. Балансируем друг друга, если так можно сказать. Мы познакомились, когда ему было пятнадцать. И в школе и в университете нам было достаточно просто находиться в поле зрения друг друга и проводить вместе время иногда. Больше ничего. Это уже потом… — он замолкает и улыбается чему-то своему. Но Минхо уже слишком интересно. — Что «потом»? — Мы выросли. Повстречались с разными людьми. И как-то сами собой вернулись друг к другу всего несколько лет назад. К этому моменту наша родственная связь была уже такой давней, что совершенно не играла решающей роли. Это было скорее приятным бонусом. Я просто… — он вздыхает, но без тяжести, — я думаю, я всегда так или иначе его любил. Просто за то, какой он есть. В первую очередь Хёнджин — это просто Хёнджин. Я бы полюбил его, даже если бы мы не были соулмейтами. Может, конечно, все взаимосвязано, и он подходит мне как раз потому, что он моя родственная душа, но это уже больше похоже на разговор не для парковки у полицейского участка, не думаешь? — Чанбин улыбается Минхо, но так спокойно и уверенно, что сдержать ответную улыбку никак не получается. — Пожалуй. Разговор на этом мирно затихает. Минхо дрейфует на собственных мыслях. После этого разговора они постепенно складываются в его голове немного иначе. Через минуту-другую к ним вылетает растрепанный Хёнджин в распахнутом пальто и с шарфом в руке. Торопился. — Сходим как-нибудь выпить вместе, хён, — напоследок бросает Чанбин, — ты только не теряйся. Ты мой друг, — уже тише говорит он, — я бы хотел заботиться о тебе. — Хорошо, Чанбинни, — с неподдельной лаской в голосе соглашается Минхо и машет им пальцами. — Хорошего вам вечера. — И тебе. Они почти уходят за поворот к машине, но краем глаза Минхо все же видит, как Чанбин легко приобнимает Хёнджина за талию, залезая рукой под пальто, и смешно потряхивает его из стороны в сторону. Интересно, какого цвета их ауры? Может быть, Минхо спросит в следующий раз, когда это будет уместным вопросом. Может быть, Чанбин и сам расскажет, если они сходят вместе выпить. В конце концов, это и правда неплохая идея. Почему-то теперь все кажется чуть проще. Минхо смотрит на черное небо над головой и глубоко вдыхает. В первую очередь Минхо — это Минхо. Джисон — это Джисон. Нужно ли что-то здесь усложнять? Делая первый шаг в сторону собственной машины спустя несколько минут, Минхо чувствует, насколько легче ему стало дышать.

***

Как только Минхо бросает спортивную сумку Джисона на заднее сидение и открывает ему дверь, на него накатывает чувство, похожее на возвращение домой. Они всю осень провели вот так: на водительском и пассажирском местах в одной машине, пока радио с хитами негромко играло между ними. Правда теперь Джисон сидит с ним не в служебном автомобиле, а в его собственном. Это немного более интимно, но Минхо не против. Это позволяет Джисону узнать его чуть ближе, чем до этого. Рассмотреть его машину и залезть в бардачок, покопаться в хламе в подлокотнике. Его привычное копошение на соседнем месте действует на Минхо, как успокоительное. И теперь он может положить ладонь на чужое трясущееся колено и несильно сжать, чтобы успокоить. Даже оставить руку на этом месте, пока им горит красный. Почувствовать, как невесомо Джисон подбирает его пальцы и мнет в собственных, завороженно рассматривая. Он не прекращает так делать, хотя с их первого прикосновения прошло уже несколько недель, за которые они регулярно виделись. Минхо и сам рад отвезти его домой. Увидеть ту сторону жизни Джисона, с которой до сих пор не был знаком. Хотя бы на один вечер почувствовать себя полноценной ее частью. Несмотря на умиротворенное молчание, воздух между ними не перестает электризоваться. Что-то после их поцелуя стремительно меняется; перерастает в нечто совершенно новое. Напряженное, объемное. Жадное. Минхо чувствует эту прожорливую жадность всем нутром, стоит оказаться рядом с Джисоном. Он хочет держать его рядом, близко. Хочет, чтобы Джисон прикасался к нему с тем же упрямым желанием, что и всегда. Помешивая куриный бульон на медленном огне, он ловит себя на мысли, что хочет большего. Это одновременно так странно и так правильно поджигает его тело. Озноб в очередной раз приятно прошивает позвоночник, когда Джисон приходит к нему на кухню и прижимается со спины. От него пышет жаром после горячего душа, а капельки воды на челке холодят чувствительную кожу на загривке. Он обхватывает Минхо за пояс и прячет нос в воротнике. Ничего не говорит. Только глубоко и медленно дышит, но даже этого достаточно, чтобы Минхо все сильнее плавился в его руках. — Тебя так непривычно здесь видеть, — бормочет Джисон, задевая губами кожу на плече. Это пускает по телу Минхо маленькие искорки. — Только пришел, а уже хозяйничаешь у меня на кухне. Готовишь мне суп. С ума сойти. — У тебя в холодильнике шаром покати, — легко отвечает ему Минхо, проверяя готовность риса в рисоварке. Он немного откидывается на Джисона, млея от чужого тепла. — И я обещал тебе суп. Я уйду, если ты попросишь. — Нет, — голос Джисона снижается до хрипловатого полушепота. — Я очень хочу, чтобы ты остался здесь, хён. Сможешь? Хотя бы сегодня. Минхо выключает плиту и разворачивается в кольце рук. Джисон легонько припирает его к кухонной стойке, чуть наклонив голову. В его глазах сверкает неуверенность, будто Минхо правда может сейчас сказать ему «знаешь, пожалуй, я все же пойду». Сейчас, когда в его голове оглушительная тишина, потому что единственное, чего ему хочется — почувствовать Джисона немного ближе и еще раз поцеловать. Это он и делает. Мягко притягивает его за шнурки в капюшоне и веско прижимается к блестящим от гигиенички губам. Его ладони находят свое место на теплых щеках, кончики пальцев зарываются в мокрые корни волос. Джисон тихо вздыхает, размякая, и теснее стискивает его талию в руках. — Смогу, — бормочет Минхо, как только немного отстраняется. Его рот растягивается в едва заметной нежной улыбке. — У меня завтра еще один выходной. Джисон ластится к его рукам, довольно мыча и кивая. Он прикрывает глаза и глубоко вдыхает, и Минхо прижимается губами к его лбу. Есть что-то в том, как Джисон увиливает от ответов, когда Чан звонит ему позже этим вечером. Они валяются в кровати, обнимаясь и целуясь, сытые и разморенные, из света — только настольная лампа на минимальной яркости. На ноутбуке поставлена на паузу программа про глубоководных морских существ. Он старательно убеждает старшего, что все в порядке, что он без проблем добрался домой благодаря другу, что заказал себе доставку «и нет, хён, точно ничего острого и жареного», что сейчас уже отдыхает в тишине, спокойствии и одиночестве, все как он любит. Минхо криво улыбается, глядя в потолок, и чувствует, как Джисон вырисовывает прямо поверх футболки какие-то фигурки на его солнечном сплетении. Цветочки, мультяшные молнии. Смайлики. Сердечки. Кошачьи мордочки. Чан расстроится, когда узнает, сколько всего они оба скрывали от него столько времени. Если он уже не догадался обо всем. Минхо немного выдает себя сдавленным смехом, когда старший начинает что-то ворчать в трубку. В этом есть что-то интимное. В целом мире, сплетенном из проводов и линий связи, из нулей и единиц, у них есть маленький уголок, в котором они существуют лишь вдвоем. Где никто больше не знает о том, что происходит между ними и какие чувства медленно, но верно расцветают нежными пышными цветами под ребрами. Где никто больше не знает о них. Они расскажут остальным. Само собой, расскажут: у них обоих есть близкие друзья, которые столько времени волновались за них. Но пока Минхо хочет побыть эгоистом еще немного — и оставить все это лишь себе. Хочет вдоволь насладиться мгновениями, которые они делят между собой. Пока что. С этими мыслями он случайно засыпает несмотря на то, что это только ранний вечер. Мягкий матрас, тяжесть тела Джисона и его легкий аромат убаюкивают не хуже монотонного бубнежа ведущего, когда он перечисляет интересные факты об удильщиках.

…

Минхо находит Джисона глухой ночью на кухне со стаканом воды. Он просыпается из-за затекшей руки, но обнаруживает, что вторая половина постели холодная. Тем не менее, отыскать пропажу легко по следу из включенных светильников. — Попросил меня остаться, а сам пропал, — бубнит Минхо, подходя ближе и растирая глаза. Джисон оглядывает его с головы до ног и делает еще глоток. — Не спится. Я выспался в больнице, — он вздыхает и отставляет стакан в сторону. — Не хотел тебе мешать. Я бы скоро вернулся. — Ну, теперь уже я пришел к тебе, — Минхо с легкостью запрыгивает на столешницу рядом с Джисоном и берет его стакан, чтобы тоже сделать пару глотков. — Чем займемся? Раз уж мы оба проснулись. Можем досмотреть документалку, если хочешь. Или что-нибудь другое. Джисон задумчиво смотрит на него бесконечно долгие несколько секунд, прежде чем двигается. Разворачивается и встает между коленями Минхо. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Кладет теплые ладони на его бедра и легонько сжимает сквозь ткань спортивных штанов. У Минхо вспыхивают уши, но он не подает вида. — Что-то не так? — Хочу просто побыть с тобой, — тихо говорит ему Джисон, оказываясь еще ближе. Ведет руками выше, оставляя их на боках. — Не могу заснуть, потому что знаю, что ты прямо здесь. Не хочется тратить время на сон. Минхо немного задыхается, по телу у него бегают мурашки, но он все же укладывает руки на плечи Джисона и начинает перебирать мягкие волосы на затылке. Они у него снова блестящие и шелковистые, как и до больницы. Тепло накатывает волной от самой шеи и ниже. Прикосновения Джисона заставляют все те маленькие искорки танцевать на коже Минхо, выстреливая мелкими разрядами. Они разжигают внутри пламя, которое до этого лишь едва заметно тлело в угольках. — Я здесь, — кое-как отвечает он. — Ты же попросил меня остаться. Минхо хочет, чтобы Джисон был еще ближе. Хочется вплавить его в собственное тело. — Я рад, что ты не отказался. — Да разве я мог, — игриво хмыкает Минхо и чувствует удовлетворение, когда Джисон прячет маленькую улыбку в наклоне головы. Он гладит его ноги и талию, и Минхо ловит себя на мысли, что хочет почувствовать эти прикосновения не через одежду. — Сначала ты именно так и делал, — беззлобно спорит Джисон, оказываясь лицом у его шеи. Минхо сглатывает и прикрывает глаза. Жар постепенно плавит мысли. — Но я бы тебя все равно догнал, хён. Столько раз, сколько потребовалось бы. — Тебе больше не придется меня догонять. — Это одни из лучших слов, которые я только мог услышать от тебя. Когда Джисон прижимается приоткрытым ртом к пульсирующей жилке, Минхо поверженно выдыхает. Он обхватывает ногами его пояс и притягивает к себе. Джисон опускает широко расправленные ладони на внешнюю сторону его ляжек и едва сжимает, но уже одно это заставляет Минхо прогнуться в пояснице и прижаться бедрами к бедрам Джисона. Тот шумно вздыхает ему в кожу, не прекращая оставлять небольшие поцелуи. — Что же ты со мной делаешь, — шепчет Минхо, нежно оглаживая острые лопатки. — Джисон. Джисон-а. Джисон лишь вопросительно мычит, впечатывая поцелуи под нижнюю челюсть. — У меня от тебя голова кругом. — У меня от тебя тоже, — бормочет Джисон и делает небольшое движение бедрами вперед. — Я иногда боюсь, что с катушек слетел, потому что один ты на уме. Уже давно. — Иди сюда, — у Минхо сердце стучит так, что мешает нормально дышать. — Ко мне. Он ведет плечом и грубовато подтягивает голову Джисона за волосы, чтобы поцеловать. Джисон шумно вздыхает и наклоняет голову, углубляя поцелуй. Впивается пальцами в мякоть бедер и снова ведет руки дальше. Впивается в ягодицы и подтягивает еще теснее к себе. Минхо капитулирует, тихо мыча ему в губы, и позволяет себе растечься в чужих руках. Он никогда не думал, что однажды будет так отчаянно жаждать прикосновений другого человека. Не представлял, что кто-то будет способен поджигать его кожу всего за несколько секунд. А судьба даже здесь утерла ему нос. Минхо не ожидал, что столкнется с этим чувством вот так: глубокой ночью, сидя на чужой кухонной столешнице, пока его целуют до немеющих пальцев. Оно накатывает подобно огромной морской волне. Пугающей и теплой. Пугающей настолько, что первым желанием становится отстраниться и убежать. Но Джисон держит его так крепко, что никакая сила не сможет сбить Минхо с ног или сдвинуть с места. Когда Джисон отстраняется и заглядывает ему в глаза, Минхо может только смотреть в ответ на его немой вопрос. Как в тумане, он спускается со столешницы и позволяет увести себя обратно в комнату. По пути они выключают весь свет, и в ночном мраке все происходящее кажется Минхо более нереальным. Они оказываются на краю обрыва, в той самой точке невозврата, после которой между ними все станет иначе. Минхо хочет шагнуть дальше, если Джисон будет рядом и продолжит так крепко за него хвататься. Он делает этот шаг, падая спиной на постель. Джисон смотрит на него несколько секунд, остановившись у изножья. Но теперь Минхо не боится пламени в его взгляде — он хочет окунуться в него с головой. Он обходит кровать, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки, и только потом опускается на Минхо. Волна тепла накатывает от пяток до макушки, когда Джисон нависает сверху и заполняет собой все пространство: звуки, запахи, ощущения — все лишь он. Шорох одежды тонет в вакууме. Минхо лишь краем сознания отмечает, в какой момент оказывается обнаженным перед Джисоном. Тело приятно сжимается в легком спазме от чужого завороженного взгляда. Еще немного — и Минхо попытался бы прикрыться, но Джисон умещается между его ног и скользит приоткрытым ртом от подбородка вниз. — Я вижу ее даже в темноте, — бормочет он в кожу на груди Минхо. — Она как дымка. Это самое красивое, что я видел в своей жизни, хён, — шепчет, не прекращая гладить и сжимать его. Смотрит исподлобья прямо в глаза. — Ты и твоя аура. Господи. — Расскажи, — тихо просит Минхо, дрожа под поцелуями. Джисон обнимает его бедра и мажет губами по чувствительной коже на внутренней стороне. В каждом движении столько пронзительной нежности. Кажется, словно он копил ее слишком долго, и теперь не в силах остановиться. Минхо жмурится, дрейфуя в плотном жаре. — Я расскажу тебе утром. Ни о чем сейчас думать не могу. Когда Джисон легко прикусывает кожу, Минхо тихо ахает. Это и приятно, и щекотно, и он выдыхает смешок, на который Джисон улыбается ему так, что слабеют колени. Минхо чувствует себя пьяным. Комната идет кругом, смешиваясь с темнотой. Даже если он и дефектный, даже если с ним и вправду что-то не так — это последнее, что его сейчас волнует. В его мыслях только Джисон, Джисон, Джисон. Его руки. Его глаза. Его тепло. Его нежность и бережность, его томленое желание и такая же обжигающая жадность, какая сочится и из самого Минхо. Невозможно вечно убегать от своей реальности, и сейчас пришло самое время остановиться и признать ее: Минхо увяз настолько глубоко, что у него нет шансов выбраться. После всех неудачных шуток вселенной этот шквал эмоций похож на вознаграждение в конце длинного пути. На уютную мягкую постель, ожидающую тебя дома, когда ты весь день провел на морозе. Сейчас ему уже почти плевать, видит он ауру Джисона или нет. Джисон видит его ауру, и это именно к нему он льнет с таким жаром; именно им, Минхо, хочет обладать. Ему нужен именно Минхо. Он с самого начала говорил ему об этом, и Минхо только сейчас смог действительно услышать это. А Минхо нужен Джисон. До самой последней капли, до самой последней клеточки. Вот и все. Все остальное не имеет значения. Чувство закипает на изнанке ребер, но еще не переливается через край, когда Минхо снова притягивает Джисона к себе. Он дергает его футболку и заставляет раздеться. Даже сквозь сбившуюся челку он может хорошо разглядеть его силуэт в тусклом уличном свете, и в голове Минхо неоновой вывеской горит лишь красивый, красивый. Джисон завораживающий. Когда он возвращается к нему, соприкасаясь кожа с кожей, Минхо стонет и утягивает его в глубокий поцелуй. От Джисона жарит, как от печки, и Минхо с радостью расплавится в этом тепле, если ему позволят. Он обхватывает его ногами и возит руками по телу, собирая на кончики пальцев всю мягкость его медовой кожи, впивается в мякоть мышц, старается запомнить каждый изгиб. Почти что клеймит. Мое. Наконец-то мое. Джисон обхватывает оба их члена рукой, и Минхо тихо вздыхает. Он хочет его до звезд перед глазами. И когда отсвет уличного освещения ловит взгляд Джисона, задыхается от таких же сверкающих звезд в темных глазах напротив. Минхо был близок и с другими людьми до Джисона, но вот так — никогда. Никогда ему не сводило живот от предвкушения, и он никогда не хотел быть с человеком как можно ближе. Никогда его тело не реагировало на легкие прикосновения так ярко и резко. Это что-то совершенно новое, и от волнения у него темнеет в глазах. Он даже не представлял, что может чувствовать сразу столько всего. Это граничит с эйфорией. Он вздыхает, когда Джисон размазывает смазку по членам. Он твердо и неторопливо двигает рукой, когда спрашивает: — Ты хочешь, чтобы я?.. Вторая рука Джисона скользит по его ягодице, сжимая мышцы, и движется дальше. Он проводит пальцами по ложбинке, и мурашки прошивают позвоночник Минхо сотней маленьких иголок. Он тихо стонет. Невольно он представляет, как это может быть. Джисон, погруженный в него до упора, твердый и горячий. Его бедра, вплотную прижатые к бедрам Минхо. Джисон брал бы его медленно и глубоко, находясь лицом к лицу, и они были бы так близко, что дышали бы одним и тем же воздухом. Он бы заставил Минхо задыхаться и метаться под собой от удовольствия, и продолжил бы это делать даже за гранью. Минхо знает, что увидит что-то гораздо ярче и дальше простых звезд, когда это случится. Это слишком. — Да, пожалуйста, — шепчет он и опускает руку ниже, чтобы прижать их бедра друг к другу. Смазки более чем достаточно, и член Джисона гладко скользит вдоль его собственного. Когда он окажется внутри, будет так же мокро. У тебя между ног будет хлюпать от каждого движения, думает Минхо. Он шипит из-за очередной волны жара и жмется ближе. — Не могу больше ждать. — Хорошо, милый, — ласковый голос Джисона доносится до него, как сквозь вату. Он целует его в ухо, за ухом, чуть ниже. — Я тоже. Боже, хён, — его голос срывается, — какой же ты… — Какой? — чуть запоздало хнычет Минхо, когда Джисон уже кружит смазанным пальцем вокруг входа. Он чувствует его улыбку кожей и даже не замечает, когда палец проскальзывает внутрь. Ему кажется, он сходит с ума. — Драгоценный, — шепчет Джисон. — Красивый. Открытый. Весь мой. — Да, — стонет Минхо, вздрагивая от мурашек по всему телу, когда Джисон раздвигает в нем два пальца. — Твой. Джисон продолжает неторопливо целовать его, постепенно раскрывая все сильнее. Его губы отвлекают Минхо, унося сознание куда-то далеко. Он не знает, сколько времени они проводят вот так, но удовольствие накрывает его такой плотной, тяжелой волной, что ему уже абсолютно все равно. Все, чего ему хочется — ощутить Джисона еще ближе. — Хён, — зовет его Джисон и гладит по щеке. Убирает налипшие волосы с лица. Минхо переводит на него осоловелый взгляд и тихо мычит. Джисон усмехается и смазанно целует его в нос. — Можно я включу свет? — Делай, что хочешь, — бормочет он и замирает на секунду, когда тусклый золотистый свет ночника подсвечивает Джисона. Растрепанный и с румяными щеками, губы — малиновое пятно. В глазах лихорадочный блеск. Он такой из-за Минхо. Для Минхо. Боже. — Хочу видеть тебя, — продолжает Джисон. Он кладет широко раскрытую ладонь Минхо на левую грудь и немного поглаживает взмокшую кожу, после чего вжимает центр ладони, словно может почувствовать, как быстро трепыхается сердце Минхо. Устроившись между его бедер, он надевает презерватив и наносит на себя еще немного смазки. Минхо дрожит под его горящим взглядом. — Я никогда не устану наблюдать за этим. Лишь кончиком пальца Джисон ведет дальше. Обводит углубление в солнечном сплетении, спускается по ложбинке в середине живота к пупку. Обхватывает его член, покрасневший и влажный. Минхо прогибается под ним и тихо хнычет. — Джисон. — Я даже не могу это описать, — шепчет он. Его рот оказывается на соске Минхо, теплый язык нежно обводит его по кругу. Тот вздыхает и зарывается пальцами в волнистые волосы. — Будто всполохи у тебя на коже. И они следуют за моими прикосновениями. Иногда бледнее, иногда ярче. Оттенки тоже разные. Это просто невероятно. — Джисон-а, — Минхо цепляется за его лопатки и слегка царапает влажную кожу ногтями. — Пожалуйста, не тормози. Когда Джисон медленно погружается внутрь, Минхо может только беспомощно смотреть на него, открыв рот. Ощущение заполненности накатывает так же постепенно, как выдавливает из легких весь воздух. И когда Минхо чувствует давление чужих бедер на своих, он закрывает глаза. Джисон твердый и горячий, как он и представлял. Минхо чувствует, как сам сжимается вокруг него, как легкие уколы боли ползут по пояснице, но потом растворяются в неге. Он растягивает его сильнее, чем пальцами, но делает это так неторопливо и нежно, что Минхо лишь вздыхает и растекается по подушке. Он громко и глубоко дышит, не переставая чувствовать головокружение. Это просто безумие. Это гораздо лучше, чем он успел вообразить. Джисон везде, и он без слов чувствует его — когда нужно прижаться ближе, когда толкнуться сильнее, а когда сдвинуться так, чтобы Минхо передернуло от вспышки удовольствия. Джисон зарывается носом во взмокшие волосы у Минхо за ухом. Его горячее дыхание пускает по телу приятный озноб. — Боже мой, — выдыхает Минхо и откидывает голову назад. Слышит сверху тихий смешок и чувствует, как Джисон кивает. Жмурится, ощущая пощипывание в глазах. — Да, вот так. Джисон подлезает рукой и крепко обнимает его за спину. Они сталкиваются грудью и лбами, и он снова целует его, целует, целует, и не остается никаких сил сдерживать мелкие слезы, которые так и норовят проступить на ресницах. Минхо шмыгает носом и тихо стонет, когда Джисон немного меняет угол и задевает самые чувствительные точки. Его пальцы путаются в чужих волосах. То, что происходит — выше простой страсти и вожделения. Глубже желания и голода. Это нечто, что не поддается словам: оно танцует по телу полутонами и оттенками. Оно искрит на нервных окончаниях и сдавливает сердце в тисках. В самом лучшем смысле. Всю жизнь Минхо желал ощутить нечто подобное и одновременно боялся. И столько лет он чувствовал, как тоска по любви жрет изнутри. А теперь он в ней задыхается. Ее так много вокруг него, она везде: в воздухе, который он вдыхает, в его теле и даже снаружи; она переливается через край раскаленной лавой и плавит последние стены, так старательно возведенные за годы одиночества. В Джисоне. Джисон этой любовью переполнен, и она наконец лавиной обрушивается на Минхо, но теперь он раскрывает руки ей навстречу. Он нуждается в ней. Он смаргивает слезы и судорожно обхватывает чужое лицо руками. Дыхание сбито из-за глубоких долгих поцелуев и тихих стонов, и в горле пересохло, и сердце колотится так, будто вот-вот выпрыгнет изо рта. Грань удовольствия так близко, что собственное тело не слушается, но он все же пытается вытолкнуть звуки наружу. Джисон его опережает. Он не прекращает наблюдать за Минхо, когда ластится к его рукам и замедляется, позволяет беспорядочно гладить свое лицо и совсем не отстраняется. — Мне кажется, я охренеть как сильно влюблен в тебя, — шепчет он, широко распахнув глаза. — Нет. Я люблю тебя. Хён. Минхо. Минхо громко всхлипывает и морщится. Слезы скатываются по вискам и холодят разгоряченную кожу. Джисон подбирает их большими пальцами и бодается лбом, оставляя на губах Минхо легкие поцелуи. Он снова двигается, и когда он так близко — ближе, чем раньше, будто он вот-вот вплавится в его кожу — Минхо чувствует, как разваливается на части и тонет в густой эйфории. Но сейчас ему совсем не страшно. Потому что Джисон держит его так крепко, что будет неудивительно, если останутся красные следы. Стоит ему протиснуться рукой между их телами и обхватить член Минхо скользкими пальцами, достаточно всего нескольких секунд, чтобы подвести его к краю, а потом с легкостью толкнуть дальше. Минхо стонет, зажмурившись, и кончает так сильно, что сладкие спазмы охватывают все тело. Он сжимает Джисона в объятиях еще крепче, не позволяя отстраниться и прекратить двигаться, и в конце концов краем сознания улавливает чужие тихие задушенные стоны. Джисон утыкается лицом ему в волосы и тяжело дышит. Зарывается носом и глубоко вдыхает. Его бедра и спина едва заметно подрагивают, но Минхо все равно чувствует это всем своим телом. Все его внимание сосредоточено на этих ощущениях. И он хватается за них, даже когда Джисон осторожно выходит из него и ложится рядом, притягивая Минхо к своей груди. Проходит несколько минут, прежде чем он полностью возвращается в реальность. Джисон легко поглаживает его по руке, водя пальцами от плеча до запястья. Он такой же потный и липкий, как и Минхо, но это не мешает ему притереться щекой к шелковистой коже и оставить на ней ленивый поцелуй. Едва прикоснуться кончиками пальцев к нежной коже на двух затянувшихся шрамах. — Я тоже, — тихо хрипит Минхо и прочищает горло. Язык еле ворочается во рту, но он заставляет себя напрячься. Ему нужно сказать это. Он прячет лицо и выдыхает, когда чувствует чужую пятерню в волосах. — Тоже люблю тебя, Джисон-а. Минхо в жизни бы не поверил, что всего лишь за три недели в его груди могло разрастись что-то настолько огромное и всеобъемлющее.

…

Предрассветный зимний воздух особенно сильно колет в носу и заставляет чихать. Минхо поджимает пальцы ног, закрытые пушистыми тапками, и сильнее закутывается в пуховое одеяло. Зевнув, он наблюдает за тем, как облачко пара развеивается в городской синей дымке. С минуты на минуту взойдет солнце. Они задремали всего на час или около того. Потом Джисон растолкал его, чтобы сходить в душ, и пообещал Минхо кофе. Краем уха он слышит, как на кухне шумит кофемашина. Произошедшее до сих пор не до конца уложилось у него в голове. Минхо опирается локтями на перила балкончика и прислушивается к ощущениям в теле. В голове — блаженная тишина. В теле — легкая усталость. Приятная. Он подставляет лицо легкому ветерку и прикрывает глаза. Джисон совсем не незаметно шаркает к нему на балкон и отодвигает дверь. Его рука обхватывает Минхо прямо поверх одеяла, подтягивая к себе. Вторая просовывает в поле зрения кружку с дымящимся кофе. — Спасибо. Минхо чувствует, как Джисон прижимается к его спине щекой и с нажимом трется об лопатки. Как сонный кот. Это вызывает маленькую ласковую улыбку на его лице. Не отрывая руку от его талии, Джисон перемещается вбок и опирается свободным локтем на перила. У него вместо волос гнездо, на носу кривовато сидят очки в тонкой оправе, и Минхо от этого вида ощущает прилив теплой нежности. Она затапливает ему межреберье. Он вздыхает, рассматривая чужой профиль, и никак не может отвести взгляд. — Чего? — скосив глаза, спрашивает Джисон. От морозца у него уже порозовели щеки, и Минхо улыбается. — Ничего, — он делает глоток из кружки. Вкус терпкий и не водянистый, как он любит. Мягко продолжает: — Просто смотрю. На горизонте у Джисона за спиной едва заметно рябит желтым и розовым. Появляется самая верхушка солнечного диска. Первые полупрозрачные лучи переливаются в его кудряшках медным. Часть челки из-за ветра спадает ему на глаза, но Джисон совершенно не торопится поправлять прическу. Только разворачивается лицом к Минхо и говорит: — Хён. То, что ты сказал раньше… это правда? — он прячет пальцы в длинных рукавах толстовки и продолжает. — О том, что тоже любишь меня. Ты уверен? — Да, — сделав несколько больших глотков кофе, легко и просто отвечает Минхо. Улыбка все еще играет на его губах. У Джисона в глазах сверкает скромная радость, и его попытки оставаться серьезным выглядят довольно мило. — Уверен. Я бы не стал говорить подобное, будь это не так. Джисон усмехается и опускает голову. На его лице появляется улыбка, которая может соперничать по яркости с Солнцем. Минхо чувствует, как от этого вида сердце спотыкается и принимается биться в ином темпе. Он оставляет кружку на металлическом столике рядом с собой, потому что руки чешутся от желания притянуть Джисона к себе. Спрятать его в коконе из одеяла вместе с собой, если места хватит. — Когда я был маленьким, мы с родителями жили в Малайзии, — вдруг говорит он. На его лице возникает небольшая улыбка, пропитанная ностальгией. — Я очень любил местные джунгли и часто ходил туда гулять. Один или с отцом. Там столько разных растений и животных, куда ни посмотри. Там всегда кипит жизнь, представляешь? — его глаза сияют, и Минхо неосознанно улыбается ему в ответ. — Что днем, что ночью. Меня всегда это завораживало. В лесу чувствуется какая-то свобода. В природе вообще. Эти джунгли, пожалуй — это мое самое дорогое воспоминание с тех лет. Вот, о чем мне напоминает твоя аура. Она переливается так же, как лес в течение дня меняет цвета из-за положения солнца. Как-то так. Тихая горечь оседает в груди Минхо пылью. Он вряд ли будет способен когда-либо прогнать это чувство из своего тела, да и не уверен, что стоит: оно напоминает ему о том, что он может чувствовать такую любовь даже несмотря на то, что лишен чего-то важного. Что аура не определяет, каков он. Минхо — это Минхо. Джисон — это Джисон. И гори оно все синим пламенем. Пока Джисон смотрит на него вот так и пока у Минхо в груди из-за него горит так — все остальное не имеет значения. — Спасибо, что рассказал мне, — Минхо не позволяет голосу дрогнуть. — Это очень ценно для меня. — Я сейчас так счастлив, — шепчет Джисон. Минхо немного задыхается от искренности в его голосе. Он сдавленно усмехается. — Так недалеко и в рождественские чудеса поверить. — Что? Уже? — Джисон кивает. — Я и сам понял, только когда кофе варил. С Рождеством, хён. Минхо раскрывает одеяло, приглашая. Джисон делает к нему шаг и обхватывает за пояс, пряча лицо в стыке плеча и шеи. Минхо с удовлетворением запахивает одеяло обратно и притягивает Джисона ближе. — С Рождеством, Джисон-а. Он утыкается в его висок носом и закрывает глаза. Последние пазлы в его жизни наконец-то встают на свои законные места. Они стоят так до тех пор, пока солнце не выглядывает более чем наполовину. Когда Минхо открывает глаза, небо похоже на сахарную вату — настолько, что даже утренний туман вокруг них окрашивается в нежный розовый. Я тоже сейчас счастлив, тихо признается он сам себе. А спустя несколько секунд он понимает. Это не туман заливает розовым все вокруг. Это Джисон. Минхо кое-как отстраняет его от себя и обнимает за щеки, не веря собственным глазам. Джисон смотрит на него мягким, чуть осоловелым от тепла взглядом, и Минхо задыхается. В глазах щиплет. Его медовая кожа переливается розовым там, где Минхо прикасается к нему. Щеки, подбородок, виски, шея — повсюду за его дрожащими пальцами тянется нежно-розовый след. Воздушный и невесомый, словно вишневые лепестки, опадающие с деревьев по весне. Эта аура разрастается вокруг всего Джисона дюйм за дюймом и растекается еще дальше. Вокруг теперь так же розово, как тем самым апрельским вечером, когда Минхо впервые узнал обо всей этой истории с родственными душами. Он почти может уловить тот самый сладковатый аромат вишни и сливы. Минхо в жизни не видел ничего красивее. В эту секунду он осознает, что чувствовал Джисон каждый раз, стоило им соприкоснуться. Господи. К моменту, когда Минхо снова обнимает лицо Джисона обеими ладонями и потирает местечки у нижних век, в его глазах дрожат крупные слезы. Джисон замечает это — конечно, он замечает, — и его брови обеспокоенно хмурятся. — Хён? Что такое? — Мне кажется, мое желание только что исполнилось, Джисон. Он торопливо прижимается к его лбу губами, не справляясь с собственными эмоциями. Из груди вырывается тихий всхлип, и Минхо негромко смеется, когда слезы все-таки катятся по щекам. Что-то он уже совсем расклеился — столько даже Джисон не плачет. — Ты меня пугаешь. — Она розовая, Джисон-а, — шепчет Минхо и снова всхлипывает. У него даже щеки тянет из-за того, какая широкая на лице выросла улыбка. — Твоя аура розовая. Самый красивый розовый на свете. Быть может, красивее только глаза Джисона в мгновение, когда он осознает.