Army Dreamers

      Однажды, ещё в детском саду, когда Виктора сажали одного на скамейку во время спортивных игр, он от скуки придумал себе Армию Мечтателей. Целое войско в его голове, которое обороняло его, как короля, и никому не позволяло сказать что угодно поперёк. Его линия обороны и неприступная стена.       Это была наивная, детская фантазия, взращённая сказками и средневековыми романами; невоплотимая мечта. Он помнил, как лежал в кровати с температурой, провалявшись так почти всё детство, как в его глазах плыло, какими обжигающе горячими казались щёки и как на руках ощущалось тяжестью увесистое собрание сочинений братьев Гримм с гравюрами настоящих рыцарей и монархов — и именно о таком существовании стал мечтать он сам.       Мир, который создал Виктор и который навсегда останется лишь в его голове, чтобы сбегать из реальности и утешать себя. Целый мир, созданный лишь для того, чтобы таким образом защититься, создать хотя бы в своём воображении ту вселенную, где он не сдаётся после одного удара под дых, отдавая всё, что у него попросят.       В школьные годы его Армия стала ещё больше. Это были целые батареи и кавалерии с копьями и мечами, окружающие его; на пятаки со сдачи он покупал страшненьких, деревянных солдатиков, а сам в своей голове сидел верхом на роскошном, разрисованном слоне, как настоящий султан.       В жизни же оставались только учителя, позорно уводящие его за руку, когда снова начиналась драка. Учителя, которые не делали лучше, отчитывая толпу оборванцев, потому что в следующий раз «стукачу» будет ещё больнее.       Тогда Виктор окончательно научился терпеть и молчать, лишь бы не быть слабаком хотя бы в душе. А затем, когда его блокнот с рисунками Армии разорвали и обсмеяли, пририсовав к Королю Виктору юбку и бантик, он научился также не кормить себя наивными фантазиями.       Не существует ни спасения от того, кем он является, ни надежды, что что-то станет иначе. Он был рождён, как мутация, и с этим же и умрет.       Дети не любят странностей. Аномалии приводят их в состояние инстинктивного, звериного ужаса своей незакономерностью, непредсказуемостью. И, конечно же, детям не нравился Виктор. Виктор — костлявая смерть с косой с огромными глазами, от него лучше быть на расстоянии вытянутой руки, если не хочется умереть от проклятия. Виктор — мерзкий мутант-колдун, потому что его руки слишком длинные, а пальцы похожи на паучьи лапы. Виктор — страшная кукла Тима Бёртона и вечная заноза со своими нравоучениями, поправками и заумным бубнежом. Говорить с ним невозможно из-за его учёности и занудства, играть — тоже, из-за больного тела и вечного уродливого прихрамывания. Зато можно травить и ненавидеть, как урода в семье, и этого вполне достаточно, чтобы классифицировать как чудика и больше не бояться.       Так были зачаты бесконечное одиночество и холодный космос, в котором Виктор даже не крупица и уж точно не звёздочка, только лишь мелкий осколок ничего. Смириться с подобным в девять лет было бы, пожалуй, убийственно, если только он не планировал повеситься ближе к двенадцати, и поэтому Виктор придумал кое-что получше.       Да, он больше не верил, что его защитят, но верил, что сможет сбежать. Как капитан Блад, как Монте-Кристо, как дети Капитана Гранта. Построить корабль и уплыть через синие шелка далеко-далеко, в царство чудес и странностей, золотых ворот и алмазных дворцов, мерцающих на солнце, где он будет своим, где он будет спокоен. Среди бесконечных снежинок звёзд и сугробов галактик эта фантазия послужила маленькой газовой горелкой в объятиях детских синеватых рук, и этого уже было достаточно, чтобы выжить.       Первые увлечения — всегда самые странные и несуразные. Так, для Виктора таким увлечением стали корабли. Во всех возможных формах: картины Айвазовского, игрушки из киоска, бумажные оригами, матроски, парады, пьяные рыбаки у берега, разрешавшие посидеть с ними в лодке, и набор «сделай-сам». Последнее увлекло особенно сильно: вооружённый клеем и деревяшками, Виктор сидел за заваленным столом часами, мучая и без того больную спину. Это был очень долгий и кропотливый, но благодарный процесс, полностью занимавший руки и часть мозга, тогда как всю остальную, незанятую часть, можно было посвятить мечте.       Однажды и макетов стало мало, ведь они только стоят, но не плывут, а в этом и заключалась вся суть. Тогда Виктор и построил свой первый механический корабль — уродливый, нескладный и в результате утонувший, но проплывший шестьдесят два сантиметра (Виктор замерял) в стоячей воде (ванне). И, несмотря на провал, это стало началом чего-то уже гораздо большего.       «Кобуксон», первый корейский корабль броненосец, «Виктори», линейный корабль первого ранга Королевского флота Великобритании и «Конститюшен» — старейший в мире парусный корабль, находящийся на плаву и всё ещё числящийся в боевом составе американского флота. Реи, грот-мачты, марсели и кливеры; мичманы, боцманы и штурманы — во всём этом Виктор разбирался в совершенстве. По стечению обстоятельств о его внезапном таланте узнали учителя и припаяли к какому-то конкурсу поделок для ветеранов войны уже в пятом классе.       Сначала Виктор подумал, что это прекрасная возможность бросить себе же вызов, сделать что-то достойное и прекрасное, что увидят и похвалят люди. Он продолжал так думать, когда пожилые офицеры пожимали ему руку, говоря, что макет точь-в-точь как настоящий, и когда он занял первое место, получив грамоту и энциклопедию в качестве приза.       И передумал достаточно быстро, когда зашёл в выставочный зал перед уходом, чтобы ещё раз посмотреть на свой кораблик. Когда его макет оказался в результате единственным изувеченным и сломанным. Когда сутки его работы оказались превращёнными лишь в осколки, обломки, а на парусе венчалось торжественное «Пососи, зубрила». Когда все остальные, даже самые уродливые, остались целы. А его один — растоптан. Когда оказалось, что для него паруса станут Алыми только от его же крови.       Вокруг витала пыль убитой мечты, песчинками, терзая глаза до слёз. На его языке был привкус, что ему нельзя даже просто помечтать. В его груди теперь были лишь осколки прежних флотов.       Его челюсть мгновенно заболела, а горло свело, будто его вот-вот вырвет. Его глаза горели и болели, сердце билось гулко-гулко, а руки похолодели и задрожали. В бессилии он упал на больные колени перед стендом, сжав ладонями свои волосы до мигрени. Он чувствовал, что внезапно мир стал слишком тесным, сжался плотным кольцом вокруг него, желая удушить и переломать его кости до состояния бездушной куклы, и в таком мире не хотелось оставаться. От такого мира хотелось бежать, но даже этого он не смог бы, лишь неловко ковыляя по коридорам. Он обязательно умер бы ещё до начала Апокалипсиса.       И в своём горе Виктор растворился настолько без остатка, что даже не заметил, как в зале появился кто-то ещё, подошёл и коснулся плеча.       Виктор вздрогнул, развернулся и резко пополз назад. Ему было стыдно, что он плачет, и он очень пытался сдержать своё лицо от этой гримасы, хотя это было почти больно; но ещё больше было страшно, что сейчас будут бить и его. Как его маленький, хрупкий кораблик.       Он резко схватил попавшийся в руки осколок мачты, чтобы защититься. Кажется, он был готов убить тогда от одного лишь отчаяния, но даже этого вооружения было так ничтожно мало.       «Нападающий» не стремился мучить его. Мальчик лишь робко выставил руки вперёд, показывая, что безобиден. Пытался медленно подойти, что-то тихо повторял, но потрясение Виктора было настолько сильным, что он мог лишь отмахиваться мачтой, судорожно надеясь спасти хотя бы себя.       — Ты и меня хочешь растоптать, да? Высмеять, унизить? Это ты хотел первое место? Так забирай всё! Забирай грамоту, забирай энциклопедию, всё что хочешь забирай, но не трогай меня! Не трогай меня! — Казалось, что горло было забито стекляшками от того, как через слёзы было больно говорить, и, увы, это не выглядело как сильная оборона. Он не мог защитить себя даже словами. Скорее, эти всхлипы выглядели истерично и жалко, поэтому чужак продолжал движения навстречу, не боясь ничего, и, когда Виктор снова замахнулся, перехватил его запястья, не давая вырваться. Эти ладони были настолько широкими и крепкими в сравнении с больными кистями Виктора, что могли сломать оба запястья одной лишь рукой. В бессилии Виктор выпустил из зажатого кулака осколок, упавший с характерным звуком на пол, и, зная, что уже проиграл, не смог больше сдерживать слёз и разрыдался окончательно. Его трясло и колотило от холода, он задыхался; его сердце разрывалось, и секунды перед ожидаемым ударом превратились в часы. Из его носа что-то медленно потекло вниз по лицу.       Вместо удара пришелец лишь обнял его, крепко-крепко. Зажал, надеясь так, наверное, удержать на земле. Подобный чему-то бесконечно огромному и горячему, как огромный, ласковый лабрадор.       — Тише, тише, — шептал еще не сломанный детский голос так серьёзно, словно это были слова взрослого. — Всё хорошо, не переживай. Я не обижу тебя.       И хотя Виктор боялся, он уткнулся в чужое плечо, будучи лишённым какой-либо силы воли перед первой в его жизни нежностью. Такой тёплой, мягкой и обволакивающей. Такой заботливой.       — Ну же, всё хорошо, дружище, иди сюда... — сказал незнакомец, взяв лицо Виктора в ладони и затем испугавшись. В ответ Виктор испугался ещё больше. От того, что он уродлив. От того, что он слабак. От того, что он жалок. От того, что чужое плечо было в крови. Пока он оставался замороженным ужасом, новый знакомый стянул с себя галстучек и принялся с усердием оттирать чужое лицо от крови. Дорогой, судя по тактильным ощущениям, роскошный галстучек весь был запачкан в крови Виктора, липкой и гадкой. Он пытался было извиняться, но незнакомец поглядел на него так строго, что продолжил Виктор шёпотом. Мальчик возился с ним достаточно долго, потому что кровь, как будто нарочно, никак не останавливалась, а закидывать голову он запрещал, ведь глотать свою кровь — это так неприятно. Как будто это не было тем, что Виктор делал всю свою жизнь, обороняясь, как и сейчас, лишь осколками своих мечт. Они сидели одни в зале, когда всё остальное помещение было пустым, на улице шёл дождь, а фонари светили слабо-слабо.       — Меня зовут Джейс, — представился мальчик. — Ты гений, Виктор. Мне так хотелось поболтать с тобой после того, как я увидел твой удивительный корабль, но тебя было не поймать, а потом… — Джейс замолк и поджал губы. Наступила неловкая пауза. — Я отомщу за тебя. Я их всех накажу, я отловлю каждого. Доверься мне.       — Не стоит, что ты… — ответил Виктор, отводя глаза в сторону, но в ответ Джейс снова схватил его за щёки, не давая увернуться.       — Посмотри на меня. В глаза мне смотри. В глаза, Виктор, — потребовал Джейс, и Виктору пришлось с нежеланием повиноваться, с робостью поднимая взгляд запуганных, ореховых глаз. — Я сделаю это. Ты гений, и никто не имеет права унижать тебя. Запомни это: никто не имеет права унижать тебя. Я накажу каждого. Ты понял меня?       В полумраке зала его глаза горели праведностью, справедливостью и уверенностью так, что Виктору стало неловко, и он дёргано кивнул, боясь спорить.       — Вот и отлично! — улыбнулся Джейс, похлопав его по плечу с такой силой, что Виктор чуть не грохнулся. — Ой, прости… Всё в порядке, точно? — уточнил он, придерживая Виктора за плечи, и вот, уже секунду спустя, его глаза снова были глупые и добрые, как у самого нелепого пса. — Пойдем, выпьем по газировке за мой счёт?       — Мне нельзя сладкое… — ответил Виктор, а потом добавил: — И я не люблю его.       — Ничего, тогда я тоже не буду. В таком случае поедим каких-нибудь хот-догов!       — Белый хлеб мне тоже нельзя.       — Картошку фри?       — Мне нельзя масло.       — Ну, э-э… — Джейс замялся и почесал затылок. — Нарезанную морковь в Макдональдсе?       — …Можно, — кивнул Виктор.       И они пошли тогда вместе, как это делают друзья. Виктор пытался уговорить Джейса поесть нормально, но тот требовал равенства, говоря, что будет несправедливо, если он станет объедаться вкусностями, а Виктор будет просто смотреть, и попытки объясниться, что это всё такие глупости и что Виктор ко всему этому уже привык, проигнорировал. Это всё такие глупости в сравнении с тем, от чего он страдал ежедневно, но Джейсу было важно даже это. Естественно, заплатить за себя Виктору также не дали. Единственное, о чём он смог договориться — это то, что галстучек от крови отстирает сам. Так они и разошлись после долгих-долгих бесед — будто бы уже приятелями и даже друзьями.       Потом Виктор очень долго отстирывал галстучек, до покрасневших пальцев и стёртой кожи, лишь бы вернуть его идеально чистым. Когда тот высох, он попытался примерить аксессуар на себя и, долго провозившись с узлом, в итоге подошёл к зеркалу. Джейса такой галстук делал статным. Виктора же — нелепым и комичным Незнайкой из-за того, каким большим казался галстучек в сравнении с его узкой грудной клеткой. Он выглядел скорее как шут, а не как статный человек, и тем не менее этот галстук придавал ему необъяснимое чувство защищённости, так, что снимать его ни за что не хотелось.

***

      Дружба с Джейсом не оказалась мифом, так как он держал своё слово.       Первое время галстук определённо был неплох, потому что в день, когда Виктор пришёл в нём в школу, мир пал к его искалеченным ногам и плоским стопам. Побитая и исцарапанная, небольшая группа громил подошла к нему с видом крайне жалким, когда он собирал вещи с парты. Он даже не успел испугаться, так как его мысли перебила достаточно неожиданная речь.       — Мы были неправы. Прости нас, Виктор, — пробурчал один из них. На его плече внезапно оказалась знакомая рука.       — И что ещё? — уточнил подошедший Джейс.       — И мы… мы… — Кажется, то, что должно было быть сказано дальше, ранило громилу физически. Он медлил, за что Джейс сжал руку на его плече ещё сильнее, видимо, больно надавив на синяк. — Мы… мы… Да иди-ка ты на хер, Джейс!       Драка завязалась вновь, но уже на глазах Виктора, что заставило его сердце заколотиться в ужасе, а руки задрожать. Особенно обидным и ужасным было то, что он был бессилен, зная, что его вмешательство только добавит проблем. Единственное, что он мог, как и когда-то раньше, в детстве, — ковылять как можно быстрее прочь и молить о помощи власть имущих, и он уже ни за что в жизни не просил бы за себя, но теперь речь шла о Джейсе. Его друге Джейсе.       Дерущихся смогли разнять учителя, и, пускай решение это было против принципов Виктора, это было единственное, чем он действительно на практике мог помочь.       Они сидели в пустом кабинете, когда Виктор обрабатывал раны Джейса ваткой, и неловкое молчание между ними разбавляли только тихо тикающие часы. Пользуясь случаем, впервые он смог разглядеть лицо мальчика так внимательно. У Джейса угрожающе крепкая челюсть для его лет, смугловатая кожа и слишком густые для мальчика ресницы. И всё же он выглядел как настоящий воин. Как воин Армии Мечтателей. Гордый, статный и сильный, готовый ради него на всё и боящийся только колючей перекиси.       — Прости… — пришёптывал Виктор, дуя на ранки и придерживая чужое лицо холодными тонкими пальцами. — Но тебе не стоило завязывать эту драку. Я и так получил больше, чем хотел.       — А я хотел, чтобы они сказали, что они козлы. И ещё чуть-чуть, и я бы победил их! — насупившись не отступал Джейс, на что Виктор лишь поджимал синеватые губы, зная, что это неправда и что его друг, скорее, остался бы с переломами вместо ссадин. — Но я не виню тебя. Надо было изначально поколотить их сильнее.       — Ты и до этого колотил их один?       — Да, — ответил Джейс, снова шикнув от боли. Виктор в ответ расстроенно покачал головой.       — Оно не стоило того. Ты мог пострадать ещё сильнее.       — Ты стоишь всего, Виктор, — грозно сказал Джейс, взглянув крупными, сияющими глазами исподлобья, отчего Виктор внутренне поёжился, видя рядом не простого человека, но мальчика с сердцем льва. — Ты гений. Я готов это вбивать в голову каждому несогласному силой.       — Прошу, только не такими жертвами, — попытался настоять Виктор, звуча совершенно холодно и равнодушно, пускай чужие слова оборачивались таким неправильным, но приятным и обжигающим жаром внутри. Кто-то готов пожертвовать жизнью за его идеи. Ох, это волнительно. Но всё-таки Виктор в первую очередь привык заботиться о других и не предаваться пороку. — Иначе я буду только ещё несчастнее.       — Я подумаю, — сказал тогда обиженно Джейс, как отчитанный ребенок. Они снова были одни в пустой комнате после нелепого провала, но друг друга им было больше, чем достаточно, чтобы ощущать себя даже немного победителями. Джейс тогда ничего не сказал про галстук, и Виктор решил придержать его у себя ещё хоть немного, чтобы, может, хотя бы он остался предлогом для их будущей дружбы.

***

      Чудеса ли это галстучка или что-то ещё, но они стали расти вместе, плечом к плечу, как безупречная команда. Джейс — гениальные идеи, не помещающиеся в сознании обычного человека, и физическая сила; Виктор — их воплощение и безупречный мозг. Они росли неотрывно друг от друга, и вскоре идея о корабле потеряла свою актуальность, ведь теперь у Виктора был настоящий солдат, под протекцией которого он мог придумывать что-то более интересное, чем банальная попытка сбежать. Они постоянно пытались придумать вместе что-то гениальное, полезное для всего человечества, а в перерывах от мозгового штурма занимались тем же, что обычно делают подростки, друзья: играли в игры на приставке, смотрели фильмы про супергероев, зачитывались комиксами до синяков под глазами и жили лишь нелепыми фантазиями.       Виктор с возрастом, к сожалению, становился всё более нелепым. В узких брюках его длинные ноги выглядели ещё более кривыми, а вытянутое лицо вечно казалось больным. В детстве все были хотя бы относительно одинакового телосложения, но теперь он становился ещё более странным, чуждым и худощавым. Джейс же становился мужчиной, кавалером. У него у первого сломался голос и появились волосы на груди. В его чертах всё ещё оставалось что-то детское, но всё-таки он становился всё более крепким и статным.       Лето они проводили за развлечениями, доступными Виктору. Стоило ему прийти к Джейсу во двор, где было футбольное поле, тот сразу же останавливал игру и уходил, весь мокрый, запыхавшийся, в прилипшей к одежде и коже земле и траве. Виктор же даже летом ходил с накинутыми на плечи кофтами, чтобы не замёрзнуть. Джейса загар делал ещё более внушительным. Виктору же солнце пририсовывало лишь десяток девчачьих веснушек. Виктор всегда пытался уговорить Джейса довести игру до конца, если он приходил рановато, но в ответ всегда получал твёрдый отказ. Джейс не хотел, чтобы Виктор скучал.       Они всё делали вместе: вместе ходили, вместе присаживались на привал, вместе строили дом на дереве. Вернее, Виктор рисовал чертежи, но силы вколотить гвозди ему не хватало — этим занимался Джейс.       Единственным, что их разлучало в пору жары и зелёной листвы, было купание. Виктору, на самом деле, можно было хотя бы окунуться в такую жару, но он врал, что ему вообще в воду нельзя, хотя в действительности вода попросту казалась ему слишком холодной и он не хотел выглядеть жалко, бултыхаясь в ней. Поэтому Виктор, держащий наготове полотенце, ожидал Джейса на берегу, рисуя на песке сучком самые нереальные и безумные чертежи и вечно поправляя панаму, никак не защищавшую и так обгоревший нос.       Один июль был настолько аномально жарким, что по новостям людей просили пить больше воды и держаться тени, но даже в плюс тридцать семь Виктор сидел на берегу, в кофте, одуревая от безжалостного солнца. В этот раз Джейс не мог оставить его одного, потому что не хотел, чтобы любимый друг сгорел при нём заживо.       — Вик, пойдем со мной, — сказал он, нагибаясь к сидящему на песке Виктору.       — А? — уточнил тот, полусонным взглядом глядя на Джейса, такого живого, полного сил, с мокрыми волосами и со стекающими по груди и скулам каплями. — Не, я не пойду. Мне же нельзя…       — В воде быть нельзя? — уточнил Джейс.       — Да.       — И что же ты, не моешься даже?       — Моюсь.       — А в воде быть нельзя?       — Нельзя.       — Нет, так не пойдёт, — ответил Джейс, покачивая головой и скрещивая руки на груди. — Ты уже бредишь. Пора тебе освежиться, дружище.       Он попытался стянуть с Виктора кофту, но даже если тому отказывал мозг, тело не позволяло таких вольностей. В рукава он вцепился намертво, не желая обнажать своё уродливое тело.       — Значит так? — спросил Джейс, на что Виктор промолчал, стиснув зубы. — Ну ладно, будь по-твоему. — И, размяв шею, он подхватил его, перебросив мельтешащее всеми конечностями тело через плечо. Это выглядело не так эпично, как могло бы, потому что Джейс был ещё не настолько крепким, чтобы нести без трудностей целое тело, которое, тем более, всячески пыталось сопротивляться; но всё-таки казалось чем-то почти героическим. Так или иначе цель всё же была выполнена, и Джейс упал в воду с Виктором в обнимку.       Всё его тело охватил внезапный холод, который, однако, был настолько желанно освежающим, что пугал не слишком сильно. Больше пугало количество проглоченной воды и неприятное ощущение в носу. Вынырнув, Виктор отряхнул голову, как собака, и уже хотел было наругать Джейса за прилипшую одежду и вторжение в личное пространство, но не успел выдавить из себя и слова, прежде чем тот окатил его волной брызг с неистово задорным, глупым смехом. В ответ Виктор также обрызгал его уже на уровне рефлексов, вызванных злобой. Привычно объёмные волосы прилипли к лицу и лбу, глаза при свете солнца мерцали янтарем, и как бы он ни ругал Джейса и каких тумаков бы ни отвешивал маленькими кулаками, всё-таки тот оставался победителем. Ведь Виктор был в воде, остывал, и они играли вместе, как и положено, пускай, когда они вышли, Виктор весь трясся от смены температур. Ему всё-таки пришлось снять мокрую одежду, чтобы посушить на ветке, но в выражении лица Джейса не было видно отвращения к его наружности. Вовсе нет, напротив, он как будто был с самым обычным мальчиком, натирая ему полотенцем голову и плечи до жара.       Осенью же проводить время на улице было уже скучнее. Дома у Виктора было нечего делать: в его распоряжении была только тесная комната со шкафами, полными пыльных книг, и письменным столом, заваленным записными блокнотами, чертежами, ручками и карандашами. У Джейса же была отличная квартира с телевизором, приставкой и мамой, приносившей мальчикам поесть. Джейсу — бутерброд с ветчиной, Виктору — нарезанные яблоки.       Так, кооперируясь, они прошли вместе с несколько десятков игр, сидя до упора, пока виски не начинали пульсировать, а глаза болеть. Виктор решал загадки и отпускал язвительные комментарии, хмыкая, когда сюжет казался ему слишком наивным, а Джейс превращал монстров в мясо. Их сотрудничество оставляло безоружным всё, к чему они притрагивались. За муторность или примитивность они могли обругать любую игру, всегда приходя к соглашению, и одной из них в ноябрьский вечер оказалась Silent Hill 2 — бесконечно долгая и невыносимо страшная.       — Это просто пиздец, — пробубнил Джейс, ставя игру на точку сохранения и откидываясь назад, пока Виктор постепенно собирался уходить. — Не дай бог в жизни встретить подобную хтонь, как эти дрыщи с кривыми ногами. До усрачки их боюсь.       Виктор тогда вздрогнул, но Джейс ничего не заметил. Придя домой, в зеркале в ванной он долго рассматривал своё тело со всех сторон. При желтоватой, слабо светящей лампе оно выглядело ещё ужаснее, чем обычно. Выпирающие ребра, которые никак не прятались за прослойку жира, пятна неловко посаженных синяков, угловатые, всё ещё аномально длинные руки и эти проклятые, больные ноги. С болезненным ощущением недовольства Виктор нахмурился.       Нет, он ни за что не стал бы устраивать никаких истерик, привыкнув с детства ко всему относиться философски. И всё же это было настоящее уродство и недуг, с которым он ничего не мог сделать, кроме того, чтобы смириться и надевать свитера потолще.

***

      Старшие классы оказались крайне необычными. Во-первых, Виктор тоже стал окончательно походить на юношу, пускай его руку и могла сломать любая девчонка в их школе. Он научился выглядеть интеллигентно, всегда одеваясь в идеально отглаженные пиджаки и рубашки. Галстук, который он забрал у Джейса в первую встречу, теперь выглядел гораздо уместнее. Единственным его минусом была походка, но трость по-своему придавала ему особый шарм серьёзности и авторитетности. Он создал из своего недуга фишку, увлёкшись немецким дарквейвом и постпанком, теперь походя не на слабака, но на романтичного, чахнущего Йена Кёртиса. Даже на таких «принцев» бывает спрос.       Бонусом, без каких-либо ограничений, развивался и его мозг. Помимо зачитывания до дыр Джойса и Пруста, Стивена Хокинга и Платона, он также смог начать разрабатывать вместе с Джейсом нечто действительно полезное для общества, как они и мечтали с самого детства. Они оба обладали не только «технэ» — механикой, но и настоящей «манией», даром, божественным огнём в сердцах. На занятиях по робототехнике они занялись проектированием 3D-принтера, позволявшего далее воссоздавать всё, что только душе будет угодно, и эта идея вдохновляла их обоих с особой, неукротимой силой. В начале класса десятого в работе они растворились с головой, споря до осипших голосов, рисуя и совершенствуя их творение совместными усилиями.       И пускай в основном на себе эту идею вывозил Виктор, Джейс превосходил его в кое-чём другом.       Ему не нужно было романтизировать себя, потому что он был по-настоящему безупречен. Теперь он стал капитаном школьной команды по футболу, ещё больше подкачался, как модель с эротического журнала, и просто сводил с ума всех девчонок в школе. Те же активно пользовались фактом, что рядом с красавчиком всегда был калека, знавший о нём всё.       Виктор был слишком занятым и серьёзным человеком для того, чтобы изводиться по этому поводу, поэтому первое время отвечал на вопросы без затруднений. Затем же, от излишнего внимания в сторону Джейса, постепенно начинал злиться из-за того, как часто его отвлекают от чтения или наброска чертежей. Со временем он стал приходить в ярость от постоянных одинаковых вопросов про то, когда день рождения у «Джейси» и какой цвет его любимый, поэтому целенаправленно стал давать неправильные ответы, чтобы после пары неловких конфузов его перестали мучить допросами, приняв за ненадёжный источник.       Помимо того, что стаи девиц постоянно отвлекали его от работы, были и ещё более глубоко запрятанные причины. Во-первых, ему всё-таки не нравилась роль тени Джейса, к которому лично из-за него самого никто не станет обращаться. Во-вторых, девицы сокращали время, отведённое для их с Джейсом работы.       И в-третьих, но написанное карандашом: Виктор испытывал некое подобие ревности от того, что тот, кто всегда был с ним, его друг, стал достоянием общественности. И это было не совсем про собственничество, ведь в таком случае он должен был предложить достойную кандидатуру в виде себя, на что он никогда не претендовал. Скорее, была какая-то необъяснимо тяжёлая тоска в том, насколько более унылыми стали его будни, насколько часто Джейс стал болтать о своих новых знакомствах, о планах на выходные вместо их проекта, их детища. Насколько Виктор оказывался всё менее востребованным.       Однако в первую очередь он всё-таки философ: в каком-то из диалогов Платона он вычитал, что любящий человек никогда не станет ограничивать чужую свободу. В этой связи он не мог позволить себе злиться на друга, жившего полноценной жизнью, тем более что он всегда желал ему только лучшего. К тому же Джейс был действительно хорош. Накачанный и крепкий, с широкими плечами и бицепсами, по-своему невероятно сексуальный, в форме капитана команды, с красивым, низким и мужественным голосом и очаровательной харизмой настоящего добряка и друга всего человечества. Пожалуй, ему незачем было растрачивать это сокровище за сидением в душных кабинетах. Незаметно Виктор стал всё реже звать его для работы над проектом, сам работая вдвое больше, до трясущихся от кофе рук и синих пятен под глазами. В сумме с тем, как он до последнего не закрывал окно в кабинете, чтобы не уснуть, такой стиль жизни не заставил ждать плачевных результатов. Вечным сопровождением его работы стали мигрень и кашель, угрожающий каждый раз лишить Виктора лёгких.       Тем временем ежегодный научный фестиваль от университетов, позволявший школьникам зарекомендовать себя, был всё ближе. Понимая, что в одиночку уже едва справляется, Виктор решил обратиться к Джейсу.       — Ох, точно! Как я мог забыть, мы же вообще всегда по пятницам собирались… — ударил себя по лбу Джейс, тогда как Виктор от укола обиды поджал губы — это был очень типичный для него жест сложной эмоции. Забыл он, значит. — Точно, мы обязательно займёмся этим, но я молю тебя, давай на следующей неделе! Мэл добыла билет на концерт Green Day! Такое лишь раз в жизни бывает! Давай, сходишь с нами, дружище, отдохнёшь, а то ты весь осунулся. А потом, я клянусь, окунёмся в работу с головой... — С горящими глазами Джейс приобнял Виктора, на что тот сначала вскинул брови, а потом нахмурился.       — Не переживай, я и сам вывезу, — ответил Виктор, брезгливо скидывая чужую руку. — И я ненавижу Green Day. Думал, хоть это ты не забыл, — добавил он шёпотом. Виктор никогда не хотел создавать драмы, но порой Джейс был так отвратителен, что оставаться философом получалось с трудом.

***

      Конечно же, у Виктора не получилось. У него не получилось. У него ничего не получилось.       Виктор не дотянул до фестиваля. Нестрашно, что его предал его друг. Его предало его же тело, и это уже действительно было катастрофическим провалом.       Мигрени на пару с пневмонией дошли до такого уровня, что он больше не мог работать. Жар колотил его так, что он едва водил ручкой по бумаге. Его увезли в больницу прямо из школы.       В палате было омерзительно чисто, будто он сидел в контейнере, и свет ламп на потолке выжигал глаза, постоянно возвращая мигрени. На его груди будто лежала огромная, тяжеленная глыба, так, что он с трудом дышал и даже был не против ненароком задохнуться во сне, лишь бы не испытывать этих мук. Снова, как тогда, в детстве, всё его тело горело, а во рту вечно было сухо, но теперь не было мест, куда он мог бы уйти. В состоянии жара он почти постоянно спал, просыпаясь только для уколов, ингаляций и ужасных обедов, половину которых ему к тому же нельзя было есть.       Его мучили горькие сны, наполненные одиночеством и печалью, будто сам он, проплыв по течению жизни классов шесть, в итоге пошёл на дно. Будто он плыл по реке Стикс, а не Амазонке или вроде того. Его проект больше не будет нужен в ближайшее время. Он сам не будет нужен в ближайшее время. Он совершенно бесполезен.       Это несправедливо. Это так, чёрт побери, несправедливо, что все вокруг него владеют достаточно сильным телом, достаточно крепким здоровьем и ещё умудряются выдумывать себе проблемы. Его же единственная проблема в том, что он родился в своём теле. Слабаком. Неплохим теоретиком, но слабым практиком. И даже не любимым кем-то человеком.       Так как его увозили прямо из школы, у него не было ничего с собой, чтобы занять себя чем-то, кроме своего разбитого горем разума, путавшего сон и реальность. В некоторых снах он будто снова, как тогда, впервые, ощущал объятия своего друга. Такие тёплые, такие важные. В единственной же реальности он осознал, что не стоит их.       Его тело отвратительно, и такое тело точно не хочется обнимать и любить. В палате Виктор задумался об этом особенно серьёзно. Да, свой мозг он мог развивать бесконечно, но его тело было данностью, которую никак нельзя было изменить, да и к тому же незачем. Потому что он был Виктором. Не чирлидершей, не горячим вратарём. Он был Виктором — неплохим товарищем, который подскажет что угодно по домашней работе и поддержит интеллигентную беседу. Виктором, который никогда не уйдёт, потому что ему некуда идти, и Виктором, который всегда будет готов поддержать близкого человека, даже если с его идеей или поступком он не согласен. Но этого мало, чтобы быть номером один. Тем более для такого человека, как Джейс. Такого наивного, очевидно нуждающегося в красивой, хозяйственной подружке Джейса, чтобы всё было так, как должно быть с человеком вроде него. А Виктор — просто Виктор. Товарищ школьных лет. Калека. Бедный парень. И на этом всё.       Виктор, который медленно тонет и тихо умирает в бездонном омуте, вместо того чтобы покорять волны.

***

      В один день запах хлорки в палате внезапно развеивает аромат знакомого одеколона, от которого Виктору безмерно хочется спрятаться. Он разворачивается к стене, устало прикрывая глаза, лишь бы точно его не увидеть. Что, впрочем, не отменяет того, что он может его слышать.       Однако после нескольких шагов гость останавливается и молча стоит. «И хорошо, — думает про себя Виктор. — Увидел, как я тут исхудал и поплохел? Как я ужасен? Нравится? То-то же, проваливай». Но это всё глупые, чёрствые и импульсивные мысли подростка. Не та идеология, которой Виктор придерживался.       — Вик, привет… — Он ощущает, как матрас прогнулся под чужим весом. На его плече материализуется нежеланная, но такая горячая и такая родная рука. — Как ты?       — Полагаю, так себе, — тихо отвечает Виктор. На этом диалог обрывается, но Виктор точно не желает драмы. Никогда не желал. Поэтому добавляет такое неуместное: — А ты?       — Неплохо, но… — Он запинается, и Виктор уверен, что он как обычно сейчас чешет нос, пытаясь сформулировать, что хотел сказать; Виктор знает это, даже не смотря на него. — Прости… — шепчет Джейс. — Прости меня, Виктор.       — За что? — отвечает тот после ещё одной такой неловкой, неуютной паузы. Словно он общается не с другом. Словно ему надо провести маленькую беседу с совершенно чужим человеком.       — За то, что не навещал тебя уже два месяца, как ты тут лежишь. — «О как», — думает про себя Виктор, осознавая, что потерял всякое ощущение времени. — Потому что мне было ужасно стыдно. И потому что я должен ещё раз извиниться. Извиниться тысячу раз за то, что оставил тебя одного с этим проектом, в целом тебя. Это была наша работа, очень важная работа. Но я просто.. Понимаешь… Я так увлёкся всем этим… Компании, концерты… Это так необычно, и…       Конечно же, блядь, необычно. Виктору ужасно хочется вновь плакать, он чувствует себя голым и безоружным, но он уже не в том возрасте, чтобы позволять себе такие слабости. Конечно, это необычно, когда ты живешь полноценную жизнь, как в сериалах. Конечно, это необычно, когда ты становишься таким популярным. Конечно, это необычно, когда у тебя появляется столько друзей.       Но Виктору не понять всего этого. Никогда не понять. Всё что у него есть — синие от сосудов и чернил руки, чертежи, книги и заумные идеи. Он не принадлежит этому миру так, как другие. Он не принадлежит ему телом. Только умом, который, может, и не оставит никакого отпечатка в истории, потому что умрёт он раньше, чем его проклятое тело позволит ему закончить любой проект. И он сгниёт в своей могилке абсолютным никем.       Спасибо, что ещё раз напомнил об этом, милый Джейс.       — Не переживай. У тебя своя нормальная жизнь. Это нормально, — тихо отвечает Виктор, зная, что повысь он голос хоть чуть-чуть — заплачет, а он не хочет этого, он ненавидит это. Потому что никто не видит его слабым. Никто его не видит эмоциональным. Никто его не видит разбитым. Он больше никогда не даст увидеть себя уязвимым.       — Вик, но ты часть моей жизни. Важная её часть, — пытается как-то оправдаться Джейс, очевидно, нервничая. Эти слова разбивают Виктору сердце и мозг, заставляя внутри что-то ухнуть; расщепляют на атомы. Он лжёт. Точно лжёт. Горите в синем пламени, штаны лжеца.       — Нет, я обычная часть. К тому же…       — Нет, ты её первейшая часть. Всегда ею был, — упирается Джейс, как обычно. Такой упрямый, такой наивный, такой непробиваемо тупой, отвратительный, толстокожий Джейс, который так любит всё портить.       — Замолчи.       — Нет, не замолчу. Сначала скажи, что прощаешь.       — Тогда проваливай, — цедит он сквозь зубы, поджимая губы, начиная от слёз дрожать, но нет же, он же не такой. Он не может оставить всё так. — То есть уходи. Просто уйди. Пожалуйста. Уйди. Не спорь со мной. Сделай хотя бы это.       Виктор зажмуривает глаза, и вниз по его щекам бегут горячие слёзы. Лишь бы только Джейс не видел их, ради всего святого. Джейс же продолжает сидеть. Продолжает терзать его. Издеваться над ним. Мучить его.       — Ладно, — сдаётся он, поднимаясь с койки, и Виктор накрывается с головой, желая спрятаться, как самый жалкий и беспомощный человек на свете. Он слышит, как что-то кладут на стол. Слышит, как Джейс уходит и закрывает дверь. Слышит в голове крики и ощущает брызги крови от того, как он только что поссорился со своим единственным другом.       Он не смотрит на то, что принёс Джейс, ещё пару дней, даже не меняя позы, в которой застыл, и всячески избегая взглядом тумбы, вставая на процедуры и в туалет. А однажды, когда не выдерживает, находит на ней книгу Набокова «Дар». Книгу про настоящий дар гения. Его любимую. Запомнил же, что Виктор хотел именно такое издание.       А внутри подпись: «От Джейса его дорогому Вику. Поправляйся скорее. Я безумно скучаю. Прости».       Лучше бы он эту книгу сжёг, как только купил.

***

      Когда Виктор возвращается в школу, он выглядит ещё более осунувшимся после мучительной, истощающей болезни. Но это всё ещё Виктор, трудолюбивый ученик, которому особенно любящие учителя сокращают долги и продлевают сроки, чтобы он не переутомился. Всё ещё Виктор, который быстро нагоняет программу по геометрии и вновь оставляет всех позади. Всё ещё Виктор, но больше без привычного галстучка и крепыша Джейса рядом.       У Виктора нет Джейса.       А Джейс считает, что у него Виктор есть. Он владеет им ненавязчиво, зная, что лучше на него не давить. Он владеет им незаметно, подбрасывая на парту Виктора на переменах нарезанные яблоки, морковь и целые обеды в соответствии с его диетой. Его любимые книги, майку с любимой группой, нашивки. Виктор игнорирует эти подачки, оставляя все дары, как лежали, даже не двигая их, чтобы расположиться поудобнее.       Нет, он уже не зол на Джейса. Но больше точно не хочет боли и пустых надежд. Тем более пока он может его успешно избегать и игнорировать.       Эта схема работает достаточно долго, пока Джейс не застаёт его у его же дома, на машине, когда Виктор поджигает сигарету под неприятно частым и колючим снегопадом.       Виктор пытается проигнорировать чужое присутствие, идя дальше по улице, чиркая на ходу зажигалкой, но Джейс нагоняет его. Виктор встаёт — встаёт и Джейс. Виктор идёт — едет и Джейс. Понимая, что от чужой компании он так просто не отделается, Виктор сдаётся и всё-таки подходит к машине, поправляя рюкзак на плече. Джейс мгновенно опускает окно.       — Подвезти? — спрашивает он, смотря из окна, как побитая собака, с мягкой, нелепой улыбкой.       — Окей, — пожимает плечами Виктор, убирая несчастную сигарету за ухо и открывая дверь. В салоне тепло и пахнет приятно, пряно, чем-то родным и уютным. Пока Виктор пристёгивается, Джейс вытаскивает сигарету из-за его уха. — Эй.       — Ты только выписался после пневмонии, серьёзно? — спрашивает Джейс, приподнимая бровь с ухмылкой. Виктор закатывает глаза и даже тянет руку к двери, чтобы молча уйти, без драмы, но водитель блокирует дверь, и Виктор смиряется с новыми правилами, садясь поудобнее и пряча нос в свой синий шарф, как птички прячут клювы в груди. — Не планируешь бросать?       — Какая разница?       — Большая. Я хочу позаботиться о тебе, Виктор.       — Умоляю, избавь меня от этого. Мы не в мелодраме про онкобольных, — язвит Виктор, усмехаясь.       — Окей. Тогда я просто буду отвозить тебя туда и обратно, чтобы у тебя не оставалось времени для курения.       — Серьёзно? Ты звучишь глупо. Я не ребёнок и уж точно не твоя подружка.       — А может, я хочу, чтобы ты был моей подружкой, — усмехается в ответ Джейс, включая дворники. Ой. А вот это уже было чересчур.       — Оставь эти шуточки для кого-нибудь ещё, — скрещивает руки на груди Виктор, читая вывески магазинов и осматривая походку людей за окном. Приятно быть в тепле, когда остальные мёрзнут. Неприятно не быть в безопасности, когда остальные свободны.       — Кто-то говорил, что я шучу? — пока они встают на светофоре, Джейс поворачивает голову к Виктору, с озорством сверкая глазами. В этом весь Джейс — такой ядерно живой, прямолинейный, глупый, с тёмными волосами и сияющими ядерными взрывами радужками. Виктор же умеет планировать, зная, что за взрывом следует ядерная зима.       — Прекращай. Такой уровень юмора плоховат даже для… — Виктору не удаётся договорить, потому что его сердце пропускает несколько ударов, а ладони холодеют, ведь Джейс целует его. Его губы мягкие, такие непривычно тёплые в соотношении с адским холодом улицы. Его движения такие мягкие, нежные, трепетные и не настойчивые, будто бы он Виктора бережёт. Этот жест такой нежный, робкий и обожающий, что Виктор даже теряется; его уши начинают гореть, и, как только он успевает опомниться, он отталкивает Джейса за подбородок и отворачивается, вытирая губы.       Святой Альберт Эйнштейн. Какого Теслы?!       Благо, ехать им недолго, поэтому молчание между ними не такое мучительное. На нервах Виктор не может перестать облизывать губы, смущаясь от этого всё больше. Однако, когда они подъезжают к школе, Джейс не спешит открывать дверь.       — Пусти меня, — бормочет Виктор, дёргая ручку, мечтая о том, чтобы пытка наконец закончилась.       — Только при одном условии.       — Ты стебёшься, что ли? Серьезно? — всплескивает руками Виктор, начиная всё больше беситься — что так на него не похоже — и уже более не скучая по другу (друзья часто целуются после долгой паузы в общении?), который всегда делал только то, что хочет.       — Ты сходишь со мной на свидание.       — Однозначно нет. Заканчивай с этими играми.       — Допустим. Тогда для начала ты пообедаешь со мной. И перестанешь избегать меня.       — Ещё пожелания? — грозно спрашивает Виктор, после чего Джейс понимает, что заигрываться дальше действительно не стоит, если он не хочет быть проклятым и окончательно вычеркнутым из чужой жизни.       — Ладно. Просто перестанешь избегать меня. И поцелуешь на прощание.       Виктор опять закатывает глаза, тщетно пытаясь открыть неподдающуюся дверь.       — Джейс, мы опоздаем на историю из-за твоего бреда.       — Ничего страшного, — пожимает тот плечами, всё ещё держа руки на руле.       — Окей, ладно, я не буду тебя избегать! — отвечает Виктор, откидываясь обратно на спинку кресла.       — Умничка. Но ты забыл кое-что ещё, — улыбается Джейс, указывая пальцем на щёку, и Виктор проверяет — дверь правда не открывается.       — Ты ужасен. Где ты нахватался этого? — в отчаянии стонет Виктор, даже не целуя, но клюя Джейса в скулу. После чего тот, удовлетворённо улыбнувшись, снимает блокировку с двери.       — Я всегда получал то, что хотел. Но не думал, что с тобой придётся идти на такие методы. — После этих слов у Виктора не остаётся сил слушать этот бред, и он уходит, хлопая дверью.

***

      Джейс — наивный, в чём-то даже слишком доверчивый и глупый. Узколобый и, что невыносимо печально, упёртый. Пожалуй, такие люди должны стоять у власти — благородные, верные своим принципам, игнорирующие всевозможные правила приличия о коррупции и о том, как вообще строятся отношения. Однако вместо того, чтобы быть президентом, он выбрал стать другом, напарником, партнёром Виктора. Любовником Виктора. Главной проблемой Виктора и решением для всех остальных.       Сбежать от него было невозможно, и в какой-то момент даже перехотелось, учитывая то, что он всегда был тем, в чём Виктор нуждался. Его защитником в средней школе. Соратником в старшей. Сотрудником в университете. Надёжным плечом. Хозяином на кухне и… Окей, Виктор не хотел думать об этом.       Отношения никогда не были его целью; его целью всегда было знание и наука. Человек интеллекта, но не чувств, кокетства или интимной нежности. И, вероятно, он плохо знал Джейса, раз в итоге оказалось, что всё, чем он является, всё это — именно то, что ему нужно. Не красивая подружка и не жена в фартучке. Не фотомодель и не королева школы.       Виктор, принципиально спящий в пижаме. Виктор, перед сном, вместо заигрываний, читающий Томаса Манна, хмуря брови. Виктор, который отталкивает Джейса, как собаку, когда тот не вовремя лезет с ласками во время работы. Виктор, привередливый к еде, никогда не доедающий до конца. Виктор, которого, если он зарабатывается, приходится силой поднимать из-за стола и относить в постель, чтобы он не переработал. Виктор, с которым надо ходить по врачам и которому надо напоминать пить таблетки. Виктор, который шаркает по паркету в тапках. Виктор, который не моет за собой чашки из-под кофе, оставляя на дне коричневые пятна.       Виктор, который просто Виктор. Не звезда из журналов. Просто Виктор, чьи руки, по словам Джейса, прекрасны не только визуально, но и тем, какие вещи они способны создавать с помощью мозга. Виктор, который не любит целоваться при людях. Виктор, который вздрагивает от касаний и которого обязательно надо обнимать ночью, чтобы он не замёрз и спал спокойно. Виктор, которому нужно лишний раз напомнить, что он отлично выглядит сегодня. Виктор, который иногда забывает причесаться после бессонной ночи. Виктор, который доверяет Джейсу всего себя со всеми своими уродствами.       Его тело не неважно. Напротив, для Джейса оно так же безмерно прекрасно и важно, как и мозг, и заслуживает должной заботы, любви и ласк. Заслуживает нежной дрожи, километровые системы поцелуев и тысячи удовольствий. Тело, которое заслуживает того, чтобы ему прислуживали с почтением.       И, пожалуй, хотя бы проект «Армия Мечтателей» из списка Виктора смог оказаться реальным, в лице хоть и одного, зато какого солдата.