Зима. Снег. Девушка

Осаму Дадзай — молодой мужчина лет двадцати двух, оказавшийся в России не случайно — по причине стажировки. Лингвистика. И, может, это можно назвать случайностью — если очень, очень сильно копаться. Чёрт его знает, зачем он туда полез. Сфера — интересная. Русский язык — отличное занятие против скуки, чтобы развлечь мозг на сложной задаче. И всё же... Многие его знакомые твердили о том, что в России очень холодно, а все русские угрюмые и недовольные. И Дадзай почти даже поверил в это. Какого же удивление: миф! С первого шага с самолёта его не заморозило. И дальше — тоже. А это был Новосибирск — сама Сибирь. По началу Дадзай предполагал, что не задержится здесь больше полугода, но ошибался, как оказалось. Слишком понравилось. И если бы его спросили, почему, он бы даже не смог ответить, потому что и сам не знал. Может быть, ему нравилось смотреть на косые взгляды прохожих, стоило ему появиться в дальних районах города; а может быть, его просто притягивал холод, который зимой так и пленил. К тому же, девушки здесь красивые (как и везде, но говорить о местных представительницах прекрасного пола Дадзай любил — чудесное оправдание!). Он гулял по улочкам Новосибирска, слушая разговоры на уже довольно понятном ему языке, читал много, в особенности русскую классическую литературу. Многие прозы пришлись ему по душе — ещё до того, как выучился, читал издания на японском. Проблем отучиться в Токийском, и освоить русский говор, оказалось чересчур легко и быстро. Зимой, когда город окутывало снегом, Осаму ощущал, как холод проникает в самую душу, навевая пленительно-приятный мрак. По началу Дадзай жил в центре города. В какой-то момент он понял, что просто наскучило жить в кругу суматохи и решил свалить на окраину в какую-нибудь деревеньку. В итоге арендовал дом. На окраине, как и хотел, участок, находящийся близ местного озера и чуть дальше жилищ местных. Именно здесь он познакомился с одним человеком. Наверное, он был единственным, с кем в общении смог продержаться больше полугода, хоть и тот ничем не отличался от ранее встречавшихся русских, разве что был более позитивным и весёлым. Звали его Николай. Николай Гоголь, в общем-то. Украинец, но, тем не менее, любил Россию больше Родины. И, на своё же удивление, Дадзай смог найти с ним найти общий язык. Или же Коля нашёл общий язык с ним? Он не мог понять. Но с тех пор он выходил из дома чаще семи раз в неделю, а на ребячливые игры его тащил тот же взрослый парень чуть ли не каждую зиму. Коля отрастил себе белую косу, длинную, такую, что и до Рапунцель недалеко. Сам парень был на год старше самого Дадзая, но вёл себя, казалось, как ребёнок, запертый в теле взрослого человека. Николай был шутом, так же как и Осаму. Но он видел явное различие между собой и им — сам Дадзай лишь изображал шута, надевая маску беззаботности и беспечности, в то время как Коля по сути своей был клоуном. Дадзай жил. А может, выживал. А может, вовсе существовал. Наверное, его держал разве что Коля, что не давал раскисать, да и того можно было в любую секунду послать к чёрту и просто повеситься. Дадзай не мог сказать, что Гоголь держал его в этом мире. Его никто не держал. Этот человек просто был тем, кто мог разбавить скуку и хоть немного понять его. Но внутри всё ещё царило одиночество. Оно прокралось глубоко в клетки сознания и не собиралось уходить. Плотно въелось, словно паразит. Каким бы ни был день необычным, в душе всегда оставалась обречённость, а окружающий его мир воспринимался как рутина. Дадзай был один. Фактически. Практически — его всегда окружали люди. Долгосрочных отношений у него не было — не мог держаться долго, и рано или поздно либо уходил он, либо уходили от него. А он не чувствовал ни радости, ни печали. Ничего. Он смотрел на Колю — тот уже нашёл себе девушку. Софья — так звали её. Девушка симпатичная. Волосы светлые, одна часть покрашена в светло-сиреневый; глаза блекло-голубые; одежда всегда опрятная и выглаженная. Робкая, но прямолинейная. Дадзай даже немного завидовал такой удаче. У девушки была странная фамилия — Сигма. Иногда она так и звала себя. В прочем, даже если это странно, Гоголя всё вполне устраивало. А Дадзай жил с осознанием, что и его друг уже нашёл себе подружку, а он всё ещё один. Хотя… ему никто не нужен, в прочем. На одну ночь есть кого поискать. Но мрак одиночества всё проедал изнутри. А бинты на руках и шее всё просили, чтобы их сняли, чтобы образовались новые раны и наложили новые повязки. Осаму себя не останавливал, не противился этому желанию и каждый раз, коль хотелось, — резал. Теперь всё иначе. Намного иначе. В его жизни Феодора Достоевская появилась так же внезапно. И так же внезапно она должна была исчезнуть. Но есть одно большое «но»: слово «внезапность» теряет свою суть, когда ты знаешь, чего ожидать. На руках больше нет новых порезов. Верёвка — оказалась забыта. А карий взгляд всё больше цеплялся за аметистовый, читал в том фальш, разочаровывался, снова возвращался, и снова разочаровывался — самым приятным разочарованием. Не исключая того момента, когда наступила весна и всё стало таять.