~ Сон зимней ночью ~ Sleep on a winter night ~

Помню огненный шторм, непроглядная тьма, Восемь месяцев - ночь и три года – зима. Это люди сошли из-за денег с ума. Все богатство людей – это грязь и гнилье, Так пускай мертвецы охраняют свое. Для меня же бесценно – встретить ее, Эту новую жизнь, вне смерти. [Павел Пламенев] – Вне смерти

- Ты так упорно мне звонил, а в итоге не захотел обсуждать по телефону, что случилось. Когда-то, Леорио буквально прибежал бы на просьбу о встрече, исходи она от Курапики. Сейчас, - в свои почти пятьдесят, - он подходит к столику старого друга не торопясь, чуть опираясь на трость и давая себе время оглядеться. В конце концов, если бы произошло что-то действительно срочное, Курута не назначил бы встречу в ресторане, спустя целые сутки. - Не телефонный разговор. Друг и сейчас явно не торопится, да и Паладинайта не торопит. И выглядит довольно спокойным, практически расслабленным… если не считать багряных огоньков в самой глубине зрачков. Словно с годами это пламя, что некогда окрашивало его радужки в один из прекраснейших цветов мира, теперь не вспыхивало время от времени, а опасно тлело всегда. Или это просто отсветы свечей, горящих то тут, то там, в интерьере ресторана. - Но, тем не менее, достаточно важный, чтобы оторвать от дел [тебя] и вытащить [меня] после суток работы, даже не дав поспать. Пустопорожний обмен любезностями. Когда и как они до этого дожились? Может быть в тот момент, когда Курапика начал приходить на встречу со старыми друзьями в сопровождении охраны? Хотя, надо признать - тут было что охранять, ведь Курута вырос в высокого и красивого молодого мужчину. И, - в отличие от рано постаревшего Леорио, - все еще выглядел от силы лет на двадцать пять. Впрочем, если бы Леорио решил закрасить седину – тоже мог бы выглядеть чуточку свежей. Вот только зачем? Он даже в лучшие годы не сражал никого красотой, а теперь… А теперь он просто выглядел на тот возраст, на который себя чувствовал. Да и каждый его седой волосок это память. Память о бессонных ночах, о спасенных людских жизнях… … память о собственной глупости. … память о тех временах, когда он мог позволить себе волноваться о тех, кого называл друзьями. - Да… разговор действительно важный. Двадцать лет назад, Курапика уже нервно заламывал бы собственные пальцы – была у него такая привычка в юности. Сейчас же, этот молодой мужчина с аккуратно заплетенными в длинную золотую косу волосами, лишь плавно поглаживает край низкого тяжелого стакана, в который налито виски с мерцающими шариками льда – вот и все проявление чувств. А лицо – гладкое, по-прежнему юное и острое, с красивыми точеными чертами, но уже ни капли не напоминающее женское, остается безмятежно-расслабленным. Это выражение не меняется все то время, пока Леорио устраивается за столиком, скидывая пальто на спинку стула и ставит свою трость у края стола. Над столиком повисает тишина. В зале даже не играет музыка и совсем нет других посетителей – не стоит сомневаться что человек, уже двадцать лет удерживающий место главы клана Ностраде, позаботился об их с Паладинайтом приватности. Он... или те парни, Нен-пользователи, что застыли возле входа в ресторан. Но работают-то они все равно на Курапику. Их действия – это его желания и никак не наоборот. - Я не хочу есть и не буду глушить алкоголь – меня в любой момент могут выдернуть на срочную операцию, поэтому давай сразу перейдем к делу. Без политесов. - Без политесов. Курапика соглашается просто и не долго думая. Леорио ведь не маленький – сам может решить, что для него лучше. Однако официант все равно приносит еще один бокал, небольшую пиалу со щипцами и льдом, и бутылку с виски, повинуясь едва заметному движению пальцев Курута. И тут же исчезает из зала, чтобы не нажить себе неприятностей, ненароком подслушав то, что для его ушей не предназначено. - Возможно, тебе это еще понадобится. Мне вот нужно до сих пор. - То есть, ты пьешь последние пару суток с того самого момента, как мне позвонил? Хотел бы Леорио, чтобы это звучало возмущенно… но здесь и сейчас это лишь риторический вопрос, чуть усталая констатация факта. Все равно Нен-пользователи их уровня и возраста не могут напиться обычным алкоголем, какой бы крепости он ни был. Нен-пользователи их уровня, их возраста и их опыта. Уже во время войны с Муравьями-Химерами, тот же Леорио начал глушить алкоголь словно воду, пытаясь заглушить чувство беспомощности которое испытывал, зная что его друзья где-то в самом эпицентре, посреди кровавой бани, устроенной незваными гостями с Черного Континента. Курапика… на него алкоголь перестал действовать в годы, когда друг пытался удержать в руках расползающийся, словно гнилая тряпка, клан Ностраде. Ему было это нужно как воздух – превратить одну из самых презираемых семей в мафиозных кругах, жившую долгие годы лишь за счет дара предвидения Неон, в организацию с жесткой структурой. Превратить клан Ностраде в тех, с кем будут считаться, кого будут бояться, с кем захотят наладить связи. И только потом он мог начать искать оставшиеся алые глаза своих соплеменников – имея в руках те самые связи, а через них – деньги и власть. Но какой ценой ему это удалось…? … или цену он заплатил ранее, а потом лишь отдавал проценты, выскребая себя до донышка? [победивший дракона сам становится драконом…] [… или чтобы победить дракона, нужно самому стать драконом?] - То есть, я пью последние пару суток. И начал еще до того, как тебе позвонил. Кругляши льда тихо звенят друг об друга и о стенки стакана, когда Курапика поднимает его от стола и, отсалютовав Леорио, чуть отпивает – буквально пол глотка, чтобы покатать на языке и спустить по гортани, чтобы хоть немного согреться. Паладинайту прекрасно знакомо, какой именно холод внутри самого себя Курута пытается вытравить – он не раз видел его в чужих глазах и чувствовал от тонких рук друга. [холод, остающийся на пепелище после безумного пожара, некогда бушевавшего внутри] - Хочешь заставить меня гадать? Боюсь, я бы скорее предпочел вздремнуть вместо этого, Курапика. Леорио снимает очки и протирает их лежащей тут же, белоснежной салфеткой. Он чуть близоруко щурится, но на самом деле все прекрасно видит. Просто усталые глаза слишком болезненно реагируют на свет после нескольких суток без сна. Это было у него в молодости, это сохранилось и сейчас, даже когда его тело по крепости сравнимо со скалой из-за использования ауры. - Нет… просто… Ответ Курута… нет, его интонации – заставляют Леорио замереть, а потом надеть очки обратно на кончик носа, чтобы пристально всмотреться в выражение чужого лица. Чтобы успеть поймать взглядом тень, пробежавшую по этому лицу. И эта тень ему не нравится. - Да что, черт побери, происходит? А вот это уже почти старый добрый Леорио, только интонации чуть тише. Все равно `ором Курапику и раньше-то можно было лишь заставить замкнуться в себе, теперь же он и подавно – только разозлится. И, одновременно с этими словами, что-то замирает у Леорио внутри. Что-то, предчувствующее беду. Не прямо здесь и сейчас, но отсроченную, надвигающуюся со стороны, как тучи, полные будущего снегопада. Тучи, пришедшие со стороны Курапики. - Аукцион. Ты ведь не можешь не помнить про то, что Йоркшин славится своей неделей ежегодных аукционов, когда сюда привозят на продажу все и вся, со всех уголков мира? И это тоже риторический вопрос, теперь уже со стороны Курута. Леорио Паладинайт хотел бы забыть, да не может не помнить об этой чертовой неделе аукционов, во время которой к нему в госпиталь попадает вдвое, а то и втрое больше пациентов с ножевыми ранениями, пулевыми ранениями и всевозможными травмами, нанесенными одним Нен-пользователем, другому. Насколько в это время забиты морги Йоркшина, лучше вовсе не вспоминать. Он и не хочет, но, увы, помнит даже точные цифры. И еще лучше не вспоминать, что именно в ту неделю аукционов, двадцать с лишним лет назад, Курапика выгорел, превратился в тень самого себя, вырезав всю Труппу Фантомов подчистую. Одного за другим – он убивал их, а следом отгорал еще один кусочек души – прямо на глазах Леорио, который не смог его остановить, не смог опротестовать право Курута на месть, не смог доказать тому, что собственная жизнь дороже возмездия за уже давно мертвый клан. - Все что я могу сказать – сейчас декабрь, а не гребаный сентябрь. Все же не удержавшись, Леорио резким, отчасти злым движением скручивает горлышко бутылке, открывая плотно притертую крышку, и щедро плещет виски уже в свой стакан. Пьет Паладинайт много и безо льда. Он, конечно, умеет цедить по глотку сквозь зубы, словно гребаный аристократ, – научился за годы работы со спонсорами и власть имущими, - но сейчас Леорио просто хочется смыть этот холод. Будто в зале резко упала температура, и он вдохнул морозного воздуха, тут же схватившего его за глотку. Будто он снова посмотрел в медленно остывающие серые глаза Куроро Люцифера, напоминающие летнее грозовое небо. - Сейчас декабрь. Д е к а б р ь. Неделя до Нового года, чертово Рождество. Что может быть не так с этим проклятым аукционом? Прошлое оживает в мгновение ока, хотя Леорио надеялся, что давно и надежно его похоронил. Но оно вернулось [иногда «о н и» возвращаются] - Его перенесли. Виски встает поперек горла, заставляя Леорио практически подавиться обжигающим крепким алкоголем и замереть, судорожно сглатывая, неверяще глядя на старого друга. Курапика же свой стакан оставляет обратно на столик, мизинцем придерживая дно, чтобы оно не ударилось громко о полированную гладкую поверхность столешницы. Нет, он не спокоен. Он совсем не спокоен, как может показаться несведущему человеку. Просто он научился держать свою ярость внутри… до определенных пределов. Ту самую ярость, что танцует на дне чернильно-черных зрачков. О, похоже, Леорио совсем не показалось – это именно она, эта ебаная ярость, которая может заставить Курута вспыхнуть свечкой и сжечь полгорода к чертям собачьим. - И? Сказал «А», говори и «Б», Курапика. Виски горячей змеей свивается в желудке, но этот зеленый змий оказался не в состоянии подарить Леорио и капли спокойствия. «Так зачем ты здесь?» «Ты сам сказал – для мести» Паладинайту остается лишь молиться, чтобы это было ни то, о чем он только что подумал. Чтобы это был ни [т о т] о [к о м] он только что подумал. «Это не конец, Леорио. Это только начало» - Аукцион перенесли на предновогоднюю неделю. Точнее не весь аукцион, а только его нелегальную часть, как понимаешь - иначе весь Йоркшин стоял бы на ушах. Даже сейчас, Курапика не теряет своего спокойствия, однако в его глазах что угодно кроме этого чувства. Молчание снова затягивается, но теперь Паладинайту кажется, будто он слышит как прогорает фитиль пороховой бочки. Длинные тонкие пальцы Курута сжимаются, стискивают безукоризненно натертые стенки из толстого стекла и те медленно покрываются трещинами, крошатся, словно лед. - Его обокрали. Обчистили. Вынесли все до последней нитки, причем сделали это настолько тихо, что неладное заподозрили лишь когда конферансье не вышел вовремя на сцену. - С каких пор это стало твоей проблемой и с каких пор это так тебя бесит, Курапика? [вы хотите об этом поговорить?] [хреновый из тебя психотерапевт, Леорио] Да, Курута сейчас входит в совет Крестных отцов Мафии, но именно аукцион никогда не был его заботой. Все что требовалось от главы клана Ностраде – прилететь в Йоркшин, внести свою часть денег в происходящее, а по окончании торгов удалиться в обратную сторону. И Курапика никогда не изменял этому алгоритму, ведь пускай он хоть трижды один из Крестных Отцов, но ту чертову неделю двадцать лет назад тоже помнит, словно вчерашний день. Леорио не хотел бы спрашивать – безопаснее дать Курапике самому дотянуть мысль, самому проколоть гнойный нарыв, однако Паладинайт – доктор и это всегда было его заботой. Это всегда было его заботой – заставить Курута выговориться, а не нести это все внутри себя… и безо всякого сомнения именно из-за этого Курапика позвал его сюда сегодня. Именно Курапика Курута, ведь кто-кто, а глава клана Ностраде в помощи Леорио не нуждался. [но в этот раз Леорио уже догадывался, что именно услышит] [догадывался, боялся это услышать, но не слушать не мог] - Это стало моей проблемой с тех самых пор, как камеры засекли одного мелкого ублюдка. Всего лишь одним плавным движением, Курапика достает из внутреннего кармана пиджака шуршащий желтоватый конверт – пухлый от своего содержимого. Леорио знает [предполагает] что именно увидит, но все равно протягивает руку, чтобы подцепить бумажный уголок. С тихим шорохом, по столу рассыпаются десятки фотографий. За то, что Паладинайт может удержать сейчас лицо надо благодарить годы работы на Ассоциацию Охотников, сотни переговоров, тысячи разговоров с родственниками пациентов… но самое главное - за это надо благодарить встречу, произошедшую вчерашней ночью. С ярких, качественных глянцевых фото на него смотрит совсем мальчишеское лицо. Острые, красивые черты, антрацитово-черные волосы, гладкие и чуть блестящие, словно вороново крыло, длинные музыкальные пальцы… серые, темные глаза, оттенка грозового неба. - … похож. Но может у него был ребенок? А это… ну не знаю… внук. Звучит очень жалко Леорио. Очень и очень жалко. - Его Нен-техникой была кража чужих способностей, если ты помнишь. Они исчезали из его чертовой книжки лишь когда бывший владелец способности умирал. Голос Курапики глухой и едва заметно вибрирует от прорывающейся наружу ненависти. Двадцать лет прошло… но все как будто случилось вчера и он до сих пор горит этим желанием уничтожить, стереть в порошок. - Перед тем как уничтожить Геней Редан мне пришлось убить Неон – ввести ее в состояние клинической смерти, чтобы лишить его возможности узнать будущее. Однако у него на тот момент и кроме этого имелось множество техник. И одной из них, являлось Покрывало Фан-Фан, способное спрятать внутри себя что угодно, уменьшая предметы в сотни и тысячи раз. [прекрасная способность, чтобы обчистить целый склад, где хранились аукционные лоты] Словно загипнотизированный, Леорио мог лишь смотреть за медленно разгорающимся алым цветом радужек Курапики и за стаканом под его пальцами, окончательно превращающимся в стеклянное крошево, смешанное с осколками льда. - Нет, Леорио. Это никто иной, как Куроро Люцифер – его собственной, ублюдочной персоной.