~ Сон зимней ночью ~ Sleep on a winter night ~

Но ты от злобы устал и от страха продрог И я тебе преподам твой последний урок.. Я никогда не любил убивать, Но иначе не мог. [Канцлер Ги] – Тень на стене

К у р а п и к а. П а й р о. Эти имена засели внутри Куроро Люцифера острыми занозами. Он не смог бы забыть их и после смерти, даже если бы очень этого хотел. Но он и не хотел их забыть. Более того – он должен был помнить. Обязан. Такой как он обязан помнить обо всех своих грехах. - Достаточно ли боли мы причинили друг другу? Решать только тебе. Голос Куроро доносится до Курапики как сквозь толстый слой ваты. Курута словно ударили по голове и одновременно с этим утопили, а теперь он все никак не может придти в себя после показанного Пауком прошлого. - Я бы хотел, чтобы все это оказалось ложью… Ложью. Или просто кошмарным сном. Чтобы он проснулся в какой-то момент и понял, что не успел совершить самую огромную ошибку в своей жизни, что все еще можно изменить. - Знаешь… я бы тоже хотел, чтобы все это оказалось лишь выдумкой моего подсознания. Куроро даже не смотрел на Курапику. Он казался бесконечно усталым – куда более усталым, чем Нетеро в его воспоминаниях. Может быть, поэтому Люцифер даже не стал сопротивляться, когда Леорио притянул его к себе, заставляя уткнуться лбом в лацкан своего пиджака. Все увиденное ими сегодня имело отчетливый привкус кошмара. И даже при всем своем опыте, Паладинайт безмолвно признавал, что худшего кошмара не видел. Даже то, что сотворили Муравьи-Химеры, не шло ни в какое сравнение с судьбами этих людей. Одно дело - когда убиваешь по собственному желанию и ради выгоды. Совсем другое – когда тебя вынуждают убивать тех, кого ты даже не желал трогать. Но хуже всего – когда угрожают твоим близким. - Мне жаль, что все так сложилось. Это все, что Леорио может сказать сейчас, утыкаясь носом в черноволосую макушку, пахнущую ванилью. Ему бы хотелось добавить к этому «Ты ни в чем не виноват», однако это было бы лицемерием. На Куроро Люцифере лежало чертовски много вины, от которой он даже не думал отказываться. А предположить обратное – являлось худшим оскорблением для человека, добровольно ставшего дьяволом. [Леорио ведь и сам далеко не ангел] - Я знаю. Спасибо. Люцифер нашел в себе силы обнять Леорио в ответ, и не было ничего чудеснее в этот момент, чем ощущать чужое тепло, чужое принятие. П о н и м а н и е. После смерти остальных Пауков, Куроро думал, что никогда больше не сможет почувствовать этого единения с другим человеком. Он надеялся заменить его сексом, он пытался заглушить его своей влюбленностью в Леорио, но Паладинайт смог дать ему гораздо больше и без физической близости. Жаль лишь, что этот миг заканчивался здесь и сейчас. А дальше… - Мы еще не разобрались со всем. Курапика. Скоро мы вернемся обратно в реальный мир, где только от тебя будет зависеть, чем все кончится. Позволишь ли ты душам своих родичей снова поглотить себя или сможешь отказаться от них. А после этого – мсти мне, сколько захочешь. Но это будет уже не их выбор, а твой собственный. - Как будто это теперь так просто. Курапика с силой, почти со всхлипом втягивает в себя воздух, трет глаза руками, стараясь не смотреть в сторону Куроро и Леорио, точно так же, как Люцифер не смотрит на самого Курута, пряча лицо на плече Паладинайта. - Никто и не говорил, что будет просто. И самому Куроро тоже никто не говорил подобного, особенно в те дни, когда он думал, что убийство клана Курута решит их проблемы. О, нет – с этого все только началось. Отчасти, смерть остальных Пауков можно было бы счесть компенсацией… вот только никакого облегчения Курапике это не принесло. А то, как сейчас выворачивало наизнанку последнего из Курута, точно так же не приносило никакого облегчения Куроро. - Я солгал бы, если бы сказал, что все эти годы, проведенные мною за Гранью, в пустоте, темноте и тишине, не мечтал о мести клану. Голос Пайро, пробивавшийся сквозь шоковое состояние Курапики, заставляет его вздрогнуть. Он до сих пор не может поверить, что этот человек… что это «с у щ е с т в о» - и есть Пайро, его друг детства. - Это чувство сводило меня с ума. Оно поглощало меня, жгло как тот костер, в котором они сожгли мое тело. И когда я смог выбраться благодаря связи остававшейся межу нами, Курапика… я не стал тебя искать. Я боялся показаться тебе на глаза, потому что стал таким же чудовищем как и все остальные члены клана. Алоглазым дьяволом. - Демоном. Таких как мы, – вернувшимся с того света, - правильнее называть демонами. Демоны, приплывшие на континенты в самом центре озера Мёбиус вместе с остальными переселенцами. Они легко захватили власть над людьми и всеми остальными расами, благодаря своим силам, не зависящим от пробуждения Нен. Отчасти, их способности были одним из ее видов, но также они и отличались, питаясь не от всеобщей реки жизни, текущей сквозь этот мир… нет, они питались только от чувств и желаний своих хозяев, от их горячей демонической крови. - Демоном. Пайро не спорит с Куроро – тот абсолютно прав. - Все, чего я хотел – это отомстить. Но мстить было уже некому. Геней Редан уничтожил Курута – вырезал под корень. Поэтому я просто начал странствовать по миру, желая найти алые глаза и уничтожить их. Так мелочно. Пайро усмехается, притягивая ближе Курапику, точно так же как Леорио прижимал к себе Куроро. - Потом я нашел одну из пар древних предков и понял, что внутри находится душа их владельца. Это было… облегчение. Я решил найти все остальные глаза и уничтожить их, а вместе с ними лишить бывших родичей возможности вернуться обратно, пусть даже в виде злых и голодных сущностей. Но я даже подумать не мог, что все они здесь. Узкая ладонь легла на грудь Курапики, ровно напротив его сердца, ловя быструю пульсацию, словно бабочку, трепещущую крыльями. - Отчасти, мне жаль, что моя смерть принесла тебе столько боли. Но куда больше мне жаль, что эти твари продолжили отравлять твою жизнь. - Зато он не превратился в чудовище, каким его хотела сделать собственная семья. Тут не о чем жалеть. Куроро качает головой… и мир вокруг начинает стремительно таять. Они снова посреди святилища, в круге из горящих алым глаз. Там – в крохотной вселенной, созданной из воспоминаний Пайро и Куроро, прошло много часов. Здесь – всего лишь несколько секунд, отсчитываемых ударами сердца Люцифера. - Ты знаешь правду. Тебе решать, что с ней делать. Куроро снова улыбается, глядя в горящие алым глаза Курапики… а его собственные начинают стремительно сереть, теряя яркий карминовый оттенок. Звон. Леорио только сейчас понимает, что слышит мелодичный и злой звон со всех сторон. Цепи Курапики натягиваются повсюду паутиной из металлических звеньев, спаянных меж собой яростью, питающей эту способность столько лет. - Извини. Демоны не имеют права лгать. Только хитрить и выворачивать правду наизнанку. [если же демон солжет] [за этим тут же последует расплата] - А я… «… я солгал тебе» Леорио может только сильнее сжать руки, с ужасом чувствуя, как тяжело вздрагивает внутри чужой грудной клетки, сердце, пронзенное клинком Правосудия. «Сила алоглазых дьяволов не зависит от пробуждения Нэн… однако является одним из ее видов» Голос Куроро умолкает в реальности, но продолжает звучать где-то глубоко внутри Леорио – где звенит связывающая их ярко-алая нить судьбы. Ему вторит голос Курапики из воспоминаний Паладинайта. «Я под страхом смерти запрещаю тебе применять Нэн! Только попробуй – и сдохнешь на месте!» - Нет… нет-нет-нет. Зачем он столько лет учился на врача, зачем ему его посты, деньги и власть, если Леорио по-прежнему не может спасти кого-то безумно ему дорогого? - Нет… пожалуйста... Проклятая коленка взрывается болью и у Леорио подламываются ноги, заставляя осесть на пол вместе с теплым телом в его руках. Теплым… но стремительно остывающим. Нельзя остаться живым, когда твое сердце разорвано на сотни и тысячи кусочков. - … ты не можешь. Я ведь так и не успел тебе сказать… Вот только бесполезно говорить что-либо тому, кто все равно не услышит. [я так и не успел сказать, что тоже тебя полюбил] [для этого оказалось достаточно всего лишь пары дней…] [… и нескольких прикосновений] - Я итак это знаю. Тело Куроро развеивается предрассветной морозной дымкой. На полу остаются лишь его вещи, да сверкающие рождественскими огнями сережки с драгоценными камнями. Но дымка не рассеивается. Как нити, сотканные в ткань, она сгущается в призрачный образ Люцифера, с его извечной улыбкой, и стигматой креста, рассекающей лоб. - Ты… Старейшина в теле Курапики сжимает зубы с такой силой, что на его висках проступают темные до черноты вены. Он бы бросился на Леорио и Куроро, но что-то держит его. Кто-то. И это отнюдь не Пайро. «Не позволю» Курапика снова задыхается, захлебывается, тонет, но все равно пытается остаться на поверхности, удержаться, не позволяя избавиться от себя и захватить его тело окончательно. «Я считал вас семьей, а все что вы хотели – власть. Вы поколениями превращали людей в чудовищ, и теперь я понимаю, что не зря люди во внешнем мире боялись меня и моих глаз» - Твоя мать погибла, защищая тебя, щенок! А ты смеешь так о ней говорить?! «Моя мать тоже была чудовищем. Но даже она не хотела, чтобы я убивал Пайро» - А уж за то, что ты посмел сделать с ее сыном, эта красотка наверняка сама бы тебя на части порезала. Куроро улыбается, глядя в горящие алым огнем глаза чудовища, управляющего Курапикой. - Эй, я сдержал свое обещание. Твой сын жив. Но помочь ему жить счастливо можешь только ты. Тело Курапики в руках Пайро буквально каменеет после этих слов. И лицо последнего из Курута тоже меняется. Вместо неописуемой злобы на нем теперь написана лишь светлая печаль… сменяющаяся острой горестной усмешкой о которую можно порезаться. - Курапика. У нее такой же мягкий, нежный голос, как и в воспоминаниях Куроро. Этот голос просачивается сквозь немыслимое давление, пытающее отправить Курапику на самое дно, в самую глубокую часть его собственного подсознания. - Курапика. Я люблю тебя и ни в чем не виню. Слышишь? Ты ни в чем не виноват. [Курапика] [тебе было так больно и так горько, хороший мой] [ты столько страдал] [ты так много плакал] [а я даже не могла утешить тебя] [но сейчас - я здесь и я прошу…] [… отпусти нас] [… откажись от нас] [ты – наш Император] [в тебе – сила карать и миловать] [сила любить и ненавидеть] [ты лишь сам должен решить, что с ней делать] [ты, а не мы] [так отпусти нас и будь свободен сам] Ее голос убаюкивает, а ее тонкие, хрупкие руки вытягивают Курапику на поверхность, позволяя вдохнуть полной грудью. Он мог управлять мафиозной группировкой, мог держать в страхе половину Совета Крестных Отцов, он мог ворочать немыслимыми суммами капиталов семьи Ностраде, он мог казнить и мог миловать… но он никогда не ощущал в себе такой же силы, какая была скрыта в этих руках. Быть может, потому что ему не позволяли быть собой? - Я позабочусь о ней. Сквозь алую пелену Курапика видит, как Куроро раскрывает руки. - Ты знаешь, что надо делать. И он действительно знает – отталкивая и отпуская женщину, которая, как оказалось, единственная любила его таким, какой он есть. Нет. Не правда. Были еще Леорио, Гон и Киллуа. Они тоже любили его – любили чудовище, которым он все-таки стал. [его семья] [те, ради кого он хотел жить] [те, ради кого он должен быть сильным] [те, кто не предадут его, даже если он станет слабым] - Спасибо. Кажется, именно это сказал Куроро двадцать лет назад Леорио, умирая у того на руках. Тогда, Курапика счел это отвратительной слабостью. Теперь, он возвращал Люциферу его слова. От тела Курапики отделяется темно-алая субстанция, напоминающая густую кровь. Она вытекает из его глаз, ушей и рта, сочится из под ногтей, проходит сквозь поры кожи кровавым потом. Куроро стискивает ее в руках, сжимает, не обращая внимания на попытку рассеяться в пространстве, чтобы найти себе новый сосуд. - Не за что. Позаботься о Леорио. Это напоминает долгое прощание, когда ни одна из сторон не может разжать руки и отпустить другую. - Куроро… Куро… Паладинайт сжимает гладкие сферы чужих сережек так, что начинают неметь пальцы. - Отпусти меня. Пожалуйста, Леорио. И будь счастлив. Глаза клана Курута вспыхивают, все как один, заливая святилище багрово алым светом. А в следующий миг в зале больше нет никого кроме Леорио и Пайро с Курапикой на руках. Где-то далеко отсюда остывают блинчики, посыпанные ванильной пудрой. [так и не тронутые] Где-то далеко отсюда люди готовятся праздновать Рождество. С неба падает мягкий, пушистый снег, укрывая собой землю. Над Йоркшином встает солнце. Сон, длиной в зимнюю ночь, наконец окончен.

*** Я никогда не любил ворожить Я никогда не любил воскресать, Я никогда не любил убивать, Я никогда не любил… Но иначе не мог… [Канцлер Ги] – Тень на стене