Всё чаще он видел его...

Измотанным. Возвращающимся домой в одной белой рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц у горла, откуда тонкими струйками пот с кровью впитались в краешки воротника, стали густо-красными, кое-где бордовыми. Сильверхенд с трудом признавал поражение. Как же так — взять, да и согласиться с потаённой идеей о том, что прошлое, корпоративное прошлое Ви, более не несёт особой агрессии. Спустя все тропы, что они прошли, воспоминания смешались и больше не саднили ни для кого: ни для рокера, ни для самого Ви. Он перестал об этом думать, но происходило это постепенно, плавно, хоть и времени оставалось всё меньше: в один момент Джонни остановился взглядом на спящем наёмнике и не смог оторваться. Сны, которые атаковали молодого соло, привносили в едва живущую моральную оболочку Сильверхенда жизнь. Хлипкую, немного идеализированную в рамках современных реалий, но всё-таки настоящую, не чернушную иллюзорную плёнку «сохраненной души». Ви спал самым спокойным из снов в ту ночь, когда вернулся с вечеринки Керри Евродина пьяным вусмерть, с развязанным галстуком уже на самом пороге, и также молчаливо завалился на постель, сбросив ногами подушки, оставшиеся после очередного захода в любимую книгу покойного Уэллса. В Джонни заклокотал яростный порыв, стянутый лесками ненависти к собственной пагубной привычке прикипать к людям, а напоказ не считать их за друзей. Друг — слово немыслимое с тех самых пор, как Сильверхенд умер, и сейчас оно подкинуло странную тревогу, стоило всплыть на поверхности. Ви всё дремал, одетый, с растрёпанными чёрными волосами, ранее ровно уложенными в строгий пробор слева. Настоящий чистокровный корпо, переметнувшийся на другую сторону. Но что-то, это самое «нечто» в Сильверхенде, нечто от Ви, всё ещё живущего прошлым, нашло отклик. Отклик такого масштаба, что в тот момент, когда Джонни остатками сознания блуждал по полупустой огромной квартире, снятой наёмником в Чартер-Хилл, ему вдруг стало тошно. Задушенные всё это время потаённые мысли скользнули в настоящее, в физиологическое. Сильверхенд не мог отключиться от него ни на секунду, продолжая бегать несуществующим взором по чётким чертам лица, изогнутым губам, приоткрытым в спокойном сне. По густой чёлке, уже рассыпавшейся по подушке. На вкус Ви, одетый в брюки и белую рубашку, на этот раз чистую, без крови, выглядел горьким. Словно от прикосновения языка к его коже во рту останется всполох чёрного перца, жгущий слизистую. А порой он сидел за стойкой на огромной, совсем ненужной кухне, и с дотошным вниманием перебирал в пачке чипсов самые привлекательные; взгляд был сосредоточен на экране, вычитывал важные для дел новости и переписки, но длинные пальцы тянулись по солёной крошке вглубь. Он морщился, когда его маленькое удовольствие заканчивалось. А крошки были неинтересным увлечением. Джонни в такие моменты не хотел материализовываться; просто сидел в его голове, впитывая ощущения от долей секунд, в которые фаланги пальцев наёмника проникают в рот, а язык широко слизывает остатки соли и перца. Снова перец. Совсем «некорпоратская» привычка. Лицемерная ниточка между ними — Джонни и Ви. В какие-то моменты Джонни чувствует вкус. Не знает, как это происходит, раз уж таблеток Ви не принимает, но изо всех сил старается быть «в сознании», когда что-то подобное, такое интимное и честное, творится с наёмником. — Блять… — стоит голосу прошуршать в тонкую подушку, как Сильверхенд проявляет себя, мельтешащей стружкой помех оказываясь на краю. Ладонь Ви свисает с кровати, пальцы дёргаются. Он перебрал. Один из симптомов того, что в тебе слишком много алкоголя — ранее пробуждение. На часах чуть больше двух ночи, и, поднимаясь, парень обводит взглядом недешёвую квартиру. На секунду морщит нос, и Джонни бы дрогнул, если смог бы. Но психическая цепочка где-то треснула, почти пощипывая на подкорке. Ви это почувствовал. Он тронул пальцами голую грудь, проникнув под плотную ткань рубашки через расстёгнутый ворот. — Передал Керри привет от меня? — это не совсем то, о чём Сильверхенд хочет говорить, но он не позволит Ви вмешаться в его личные переживания. Он искренне, до песка на зубах скрипящего, надеется, что до наёмника никогда не долетят его настоящие всполохи чувств. Как смешно. Чувства! К Ви! К Ви, который в эту же секунду, блядскую секунду, проводит обеими руками по волосам, заводит их в подобие прежней причёски. Блядскими пальцами, блядские волосы, блядские глаза смотрят туда, где был бы настоящий Джонни, а не его проекция, не эта БЛЯДСКАЯ наёбка. — Что ты делаешь? — тут же захлёбывается яростью парень, — Снова хочешь меня отметелить моими же руками? — Что? — переспрашивает Сильверхенд, но вдруг осознаёт, что это не Ви. Не Ви трогает себя за голову. Не он прочёсывает, медленно, тягуче, собственные волосы. Сильверхенд отключается. Он замолкает, заталкивает себя в чип, подальше, блять, подальше от наёмника! Он тешит себя тем, что Ви забудет. С перепоя, отоспавшись до следующего вечера, он просто забудет. Уже сколько дней Джонни не позволял себе перехватывать контроль насильно. Он поглотил сколько моментов из жизни бывшего корпората, что теперь просто не может разрешить себе очередной дерзости, пока тот сам не попросит. И что это было? Как это было? Это на удивление приятно, даже несмотря на импланты на пальцах и ладонях внутри. Всего один вопрос, и диалог прервался. И всё из-за спонтанного всплеска жгущей нутро ярости, гнева, ненависти ко всему сущему. Ненависти к Винсенту, к его уничижительно красноречивым губам, когда тот смотрит в то скопление пикселей, которое сейчас из себя представляет Сильверхенд. В его губах есть искренность, но она почти незаметна, когда парень в действии. Лишь дома. В этих всех безликих квартирах, по которым они скачут, Джонни может видеть его — настоящего Ви. Того, кто по утрам с унылым видом смотрит в свой кофе, моргая настолько заторможенно, что кажется, будто вот-вот свалится с барного стула. Того Ви, который в душевой кабине злобно нашёптывает строки из песен «SAMURAI», а потом отсиживается в самом низу, откинув голову к пластику, и смотрит в пустоту. Когда из гостиной доносятся вечерние новости и Ви, склонившись над любимой рубашкой и капая со лба багровыми каплями крови, залечивает раны и чистит куртку. Только он его знает. Такого. Может, самого настоящего из всех, и за это ненавидит и себя — и его. Вечность в «Микоши», быть может, самое лучшее, что случалось. Да, так и есть. Какая же охуенная ложь! Лучшая ложь в жизни Джонни, мать его, Сильверхенда! Лжёт не только себе, но и этому мелкому засранцу-корпорату, а сейчас — подающими огромные надежды наёмнику. Давай, мёртвый рокер, несчастный покойный солдат, удуши его своими же жетонами, укромно спрятанными под рубашкой. Завались сверху, ударь как следует по этой мордашке, заклейми! Проткни его собственными ногтями его же идеальное юное тело, завладей не собой, так хоть им же! Саморазрушение, мать его! Уничтожь мальца, добейся своего! Ну же, в тебе же так много желчи, так много исступления, граничащего с неописуемой жалостью к вам обоим! Прими это, Джонни, прими! Он — твоя личная короткая соломинка, пуля в «русской рулетке», да что угодно! — Блять, блять, блять! — раздаётся на всю ванную комнату. Джонни, прижавшийся неживым лбом к автоматической двери, прикрывает те же мёртвые глаза. Он слышит, как наёмник за стенкой страдает, как его собственные эмоции проникают в Ви, как доводят его до истошного воя. Боль моральная вдавливается в тело, подобно цепким лапам всех, кто когда-либо имел на него счёты. — Прости, Винсент. — он хочет, чтобы это стало последней болью в его голове. Он протаскивает мысль через опрометчивые куски воспоминаний. Через собственные гнусные побуждения. Он только что, сам того не ведая, атаковал рассудок Ви своими мыслями. Зашёл так далеко, что смог добиться крайней степени — их пограничного смешения. Дверь раскрывается, и парень почти вываливается в коридор, успев только затянуть ремень на чёрных джинсах. Голое тело впечатывается в соседнюю стенку, ноги почти не держат. Напротив него Сильверхенд уже копается в себе, дальше и дальше. — Что ты делаешь? — с отчаянием вздыхает Ви, — Хочешь, я дам тебе ещё день, только хватит ломать мне голову! Джонни не может ошибаться. Ви вот-вот разрыдается, его сознание угасает, почти плавится под чужим владением. — Мне не нужен день. Не нужны таблетки, блять! Я просто в бешенстве от того, что не могу до тебя дотронуться, что что-то в моей ебучей «посмертной» жизни, недоступно! Ненавижу, блять, когда не получаю, чего хочу! Я разорву тебя на атомы, пиздюк, если ты прямо сейчас не посмотришь на то, что от меня осталось! Это был не крик. Не мольба, не просьба, не попытка выпустить ярость, злобу и грубый самовлюблённый мотив. Это был загнанный, глубокий и захлёбывающийся в агонии шёпот сведенного с ума конструкта. Джонни присаживается напротив уже усевшегося на полу Ви. Он выглядит задавленным двумя жизнями, копошащимися в этой маленькой голове; руки бессильно опущены на согнутые колени, губы изогнуты в отчаянии. На грани сознания и депрессивного уныния. Его плоская боль клокочет внутри Джонни мелкой рябью. Такая реалистичная, как удары нарастающим с каждой секундой током. — Говори, что хочешь. — слабо выдыхает Ви, и в его убитых глазах нет ни искры жизни. — Раз не могу быть рукой, держащей тебя за твою опрометчивую, ебаную глупую башку, то я буду нудным и паршивым шёпотом в ней. Буду тебя заёбывать, пока не произойдёт что-то, что до конца меня убьёт. Пока ты не найдёшь решение. Ви прикрыл веки. Джонни снова бы заговорил, но уже не пытался задеть. Агония слетела, отпустила. Может и на время, но ему и хватит нескольких минут. — Говори, пожалуйста. Сильверхенд сделал вид, что двинулся ближе. Они сидели рядом, почти колено к колену. Тёмная квартира заставляла впитывать ещё более разрушительные эмоции. Ви протянул руку к жетонам и сжал их, будто ошмётки военного прошлого рокера чем-то могли помочь. — Я взял бы тебя за голову. Может, это и херня, но мне интересно, каково это — держать её, трогать твой неровный разбитый нос, какой ты на ощупь. Дёрнешься ли, если я попробую дыхнуть на горло, покроешься ли мурашками? — Джонни… — почти выдавил парень, — Я… — Ты дёрнешься? — Да. Сильверхенд медленно косится. Сейчас Ви смущён и шокирован одновременно, а выглядит это так, будто у него ступор. Указательный и средний пальцы дёргаются на коленке в нервном жесте. — Моя отвратительная фантазия просит тебя. Сочти меня сегодня смазливой хуетой, но я тебя хочу. Тебя — не в смысле отыметь на заваленной книжонками кровати, а наоборот — забрать и отдать всё, что получится. Хочу знать, как ты примешь мой член, как будешь смотреть, моргая глазами от удивления, как твоя грудь будет тяжело и высоко вздыматься, когда я начну двигаться. Я бы старался растянуть это настолько, чтобы ты выл подо мной от неспешности. Я бы ни за что не сделал это быстро и за пару минут. Наёмник молчал. Он смотрел в никуда, но в глазах виднелись налетающие чувства. Цикл. — Мне нужно было бы просто… быть в тебе. Раз, два, три, Винсент. Жаль, что я не могу прямо сейчас навалиться на тебя, уебать затылком по стене, зажать в зубах первый попавшийся кусок твоего плеча, рвануть на пол и… Теперь замолк уже и Сильверхенд. Он не ощущал своего голоса и не улавливал ни секунды из сказанного собой же. Фантазии растекались по разрушенному сознанию, затекали в хлипкие трещинки разума Ви. — Я хотел бы быть причиной не только твоей смерти, но и жизни. Каких-то не паршивых эмоций. — последнее, что прозвучало от Джонни. Ви закурил. Он втягивал дым так глубоко, так отчаянно, что даже не кашлял; рука, держащая меж пальцев сигарету, подрагивала от неопознанной Сильверхендом эмоции. — Ты меня наизнанку вывернул. — признался тихо Ви, — И я… не подумал бы. Честно. — И не думай. Я снова лишь о себе. Меня не изменить. — Поздно, Джонни. Теперь я уверен, что у тебя вышло бы всё в точности по сценарию. Я даже не сомневаюсь, что… — он сдавленно выдохнул, — Мне бы тоже этого хотелось. На секунду ему показалось, что всё это и вправду искренне. Отчего-то стало спокойно. Сильверхенд без всякого сопротивления забрал контроль. Пусть будет так. Хотя бы так. Он отложил тлеющий окурок, убрал с глаз липкие чёрные волосы Винсента и провёл его же пальцами по губам, чувствуя, как остатки кожи, не тронутой имплантами на руках, сводит мелкой судорогой. От прикосновения дрогнула не только грудь, но и запылало во всём теле. Вторая ладонь пустилась в мягкий, аккуратно стриженный затылок, прошлась по шее, на долю секунды замерла. Кожа и впрямь покрывалась потоком неугомонных мурашек, движение за движением. Пальцы вычерчивали на татуировках Ви неопрятные прикосновения, пока тот на эти минуты обменивался с ним этой маленькой возможностью получить хоть что-то. «Что-то» в мальчишке-корпорате слишком сильно заболело, когда Джонни подошёл за него к зеркалу и улыбнулся, прикасаясь лбом ко лбу. Ледяного стекла коснулся горячий язык, и от реальности ничего не осталось.