Забавный коллега

      Работать на телевидении — это не всегда весело и классно. Да, первые два-три года так и было, но сейчас, когда программа «Кому плевать на миллион?» идёт в эфире уже многим больше, чувство скуки и пресыщения уже стали верными спутниками. Павильоны и камеры стали скучной декорацией жизни, а гримёры, ассистенты и коллеги по цеху оставались массовкой, которая никак не трогала. Скучно. Большинство из коллег его утомляли и вызывали только желание поморщиться. Глупые и не талантливые, непонятно каким образом пробившиеся и удержавшиеся хоть на какое-то время на каналах. Себя, разумеется, он считал исключением. Умный, красивый, харизматичный и невероятно талантливый. Его программа получает высокие рейтинги уже много лет, и зрители его любят.       Пожалуй, было ещё одно исключение. Антон Андреевич Огуревич, ведущий передачи «Один к ста», который был на экране телевизора как будто всегда. Сколько раз он слышал о том, что эту программу хотят закрыть и попрощаться с ведущим, но тот всё держится, только показывают его теперь с утра, вне рейтингов. Но Арсений смотрит его в записи с огромным удовольствием, искренне забавляясь с образа мужчины. Интересно, а он в жизни такой же?       Узнать это приходится в начале сентября, когда Дибров приезжает на съёмки и узнаёт, кто всё-таки займёт соседний от него павильон, в котором с июня шёл ремонт после того, как какое-то очередное детское шоу объявило о своём закрытии.       Он думал, что придёт познакомиться с ним сам, а может они пересекутся в столовой, но их встреча выходит случайной на парковке. Арсений приехал заранее, чтобы обсудить костюмы на сегодняшний день, ассистенты часто совершают ошибки и выбирают не те фасоны, так что их приходится отсматривать и проверять. Покинув салон своего новенького БМВ, Дибров уже собирался заходить в павильон, но заметил какой-то шум у будки охраны. — Да я ещё раз повторяю вам, милейший, я работаю тут, а пропуск мне ещё не выдали. Да что ж ты будешь делать? — недовольно вздыхает Огуревич, которого, очевидно, не пропускают. Ужас, что охранник его не узнал? Если бы узнал, то не стал бы так противиться, у них со входом звёзд не так строго. — А я ещё раз повторяю: вас нет в списке, у вас нет пропуска, на каком основании я должен вас пропустить?       Подойдя ближе, Арсений оглядывает их обоих строгим взглядом. Антон Андреевич поднимает глаза от телефона, в котором писал кому-то письмо. Охранник же замолчал и поджал губы. — Доброе утро, что тут происходит? Вы не узнали такого именитого ведущего как Огуревич Антон Андреевич? Почему не пропускаете человека? — Но у него нет… — Он работает здесь. Запиши под мою ответственность — Дибров А.С. — просит Арсений, показывая свой пропуск, хотя от него охранник его и не требовал. Тот и правда записывает что-то в тетрадь и кивает, позволяя пройти.       Только сейчас он замечает, что Огуревич без машины. Выглядит почти так же, как на экране, только вместо пиджака бежевый кардиган, а в руках не микрофон, а дипломат. Арсений же под действием современной моды идёт в зауженных джинсах, футболке и косухе. В таком образе на экранах он точно бы не появился, но в жизни носить вполне удобно. — Надо же, веду программу уже двести лет, а охранники до сих пор не узнают, — ворчит мужчина, поправляя на себе кофту, — Хорошо, что хоть коллеги узнают. Рад знакомству, Дибров А.С. — Арсений Сергеевич, — без улыбки протягивает руку, и ему её резво пожимают.       Рука у Антона Андреевича мягкая и тёплая, но приятная, во всяком случае не хочется достать антисептик.       Уже у входа в само здание, им навстречу выходит какой-то молодой человек, просит прощение у Огуревича, забирает его сумку и проводит внутрь, обещая себе всё показать и рассказать.

***

      И всё-таки, как Арсений и планировал, они встречаются в столовой каждый божий день, но пообедать вместе не удаётся. Когда бы Арсений не приходил, Антон Андреевич уже идёт к выходу, и они успевают только поздороваться. Это раздражает. Иногда они видятся и в длинных тоннелях павильонов, но и там нормально поговорить не получается. Всё, что остаётся Диброву: наблюдать и анализировать. После первой встречи и первого месяца их работы в соседних помещениях, интерес никуда не делся, а наоборот. Теперь у него стояла конкретная цель — познакомиться с мужчиной ближе. Какой-то непривычный азарт горит в крови, и ему не остаётся ничего, кроме как ждать и более того — поджидать подходящую ситуацию.       И она происходит. — Ну и погодка… Да… — тяжело вздыхает Огуревич, стоя на крыльце и осматривая небо, с которого с обеда льёт как из ведра, — Как же быть-то… — Вы без машины? — спрашивает Арсений, останавливаясь рядом, — И без зонта? — Да как-то птицы низко не летали… Никак не думал, что так досадно выйдет. И до метро идти тут, не много, но в такой ливень. Да, такси надо вызвать. — Могу подвезти. — Ой, до метро бы, да, было бы славно.       И они идут спешно к крутой чёрной машине. Антон Андреевич садится на переднее сидение, пыхтя, и Арсению хочется усмехнуться, потому что ему чертовски нравилась высота автомобиля, но вот коллега восторга от неё, кажется, не испытывает. Усевшись, пристёгивается по всем правилам и снова тяжело вздыхает.       Пока Арсений заводит двигатель и выезжает с парковки, Огуревич внимательно оглядывает салон, гладит чёрную матовую кожу и снова вздыхает. — Добротная у вас машинка, господин Дибров, добротная, да… — А вы не водите? — Вожу, но на моей ласточке появляться рядом с такими вот красотками будет как-то не солидно. Что коллеги обо мне подумают?       Арсений хмыкает, но ничего не говорит, и только через пять минут пути вспоминает, что адреса так и не спросил. Но Антон Андреевич отказывается, просит высадить у метро, мол ему ещё в магазин и на почту зайти нужно. Приходится сдаться, в конце концов такую настойчивость могут неправильно расценить. — Спасибо вам, Арсений Сергеевич, снова выручили, — впервые на его глазах улыбается мужчина перед тем, как выйти из машины и побрести ко входу в метро, смешно семеня, чтобы не сильно намочиться. Ну какое очарование.

***

      Очередная встреча их настигает неожиданно. Арсений вылетает из гримёрки злой, только что устроив скандал из-за не глаженых вещей. Машенька, его ассистентка, только краснела и лепетала извинения, обещая всё исправить в ближайшие полчаса. Благо, до моторов есть время, но как же его достала эта несобранность! Неужели так сложно хорошо делать свою работу? — Арсений Сергеевич! — окликают его со спины, и получается с трудом сдержаться, чтобы не рявкнуть в ответ, но он оборачивается и видит удивлённого Огуревича, — Вы куда несётесь так? — Подальше от этого бардака, — всё-таки срывается грубость, но он тут же берёт себя в руки, понимая, что сейчас не время и не тот человек для такого настроения, — А вы что тут стоите? — Вас ждал. Там в столовой сегодня божественные голубцы, не хотите со мной пообедать?       Приглашение неожиданное, но Арсений не теряется, продолжая держать осанку и улыбаясь кончиками губ. Наконец-то, повод нормально спокойно поговорить, да ещё и не по нелепой случайности, а по инициативе коллеги.       В столовой и правда те «божественные» голубцы, в божественности которых Дибров искренне не уверен, но Антон смотрит на них с большей симпатией, чем на кого-либо на его памяти. Берёт порцию, компот из сухофруктов, два ломтика хлеба и садится рядом с Арсением. Перед тем, как приступить к трапезе, вздыхает, и Арсений правда считает это забавной особенностью. Он сомневался, что это не образ, но, кажется, Антон Андреевич в реальности такой же, как и на экране. — Приятного аппетита, — желает Арсений. — И вам. — Как вам у нас сниматься? — Никак, — пожимает плечами и увлекается голубцами.       Они и правда неплохие, вкусные даже. И Антон Андреевич уплетает их с такой охотой, что Арсений на несколько секунд залипает перед тем, как вспомнить, что пялиться, вообще-то, неприлично. Едят в тишине, но она не давит, а кажется вполне уместной и естественной. Получается даже расслабиться, не думая о том, что впереди у него сегодня ещё мотор, а потом летучка. — А вы, Арсений Сергеевич, огурцы любите? — Простите, что? — голубец чуть поперёк горла не встал от неожиданности вопроса. — Огурцы. Ну, солёные. Я летом закатал столько банок, что сам не съем. Принести вам завтра?       Взгляд прямо в глаза, хоть между ними две пары стеклянных очков, но они даже так кажутся яркими, такими зелёными, хотя раньше казались серыми. И он вообще-то не любит все эти соленья, но этим глазам отказать почему-то не может. — С радостью попробую. — Принесу тогда. Вы только правда попробуйте! По фирменному рецепту делал!       А на следующий день он и правда притаскивает трёхлитровую банку огурцов, вручает её торжественно, и Арсений сдерживается, чтобы не захохотать. Как он её тащил вообще по метро?

***

      К декабрю уже все вокруг привыкли к тому, что эти двое взрослых, можно даже сказать, что возрастных, мужчин ходят друг за другом хвостиками, встречаясь и в гримёрках, и в коридорах, и в столовой, как только случается возможность. И у коллег возникают очевидные вопросы, что они, такие разные, могут делать рядом с друг другом? Один вечно вытянутый в стальную струну, с полуулыбкой на губах в лучшем случае, в строгих очках и одетый с иголочки, острый на язык и скупой на эмоции. Второй всегда уставший и откровенно заебавшийся не только от своей передачи, но и от жизни, в несуразной одежде и с глупой причёской, неуклюжий и несуразный.       Арсению глубоко плевать, что думает общественность, потому что ему хорошо. Ему интересно приходить и рассказывать о фактах, которые узнал на своей же передаче, слушать подколы за недостаточную осведомлённость и не обижаться. Его не раздражает сидеть и обсуждать новости, не бесит даже слушать о каких-то рецептах и огородных лайфхаках. Ему просто хорошо и спокойно сидеть рядом, и к декабрю он вовсе расслабляется, не чувствуя нужды держать своё каменное лицо таковым. — Если от бессонниц мучаетесь, то советую перед сном пить молоко с мёдом, — говорит Антон Андреевич, наблюдая за тем, как его коллеге пытаются закрасить синяки под глазами, — Вот, вы не морщитесь, я вам правду говорю.       И он ведь пьёт, и это, что неудивительно, помогает наконец уснуть без полуночного копошения.       Их зародившаяся дружба существует в основном в стенах съёмочного процесса, в гости они к друг другу не ходят, как и куда-либо ещё. Арсений всё думает, что можно было бы, но как-то повода куда-то позвать никак не находится. Порой, не часто, они созваниваются, говорят ни о чём, и каждый такой вечер Дибров готов прокручивать в голове, потому что ему спокойно. Нервное напряжение отпускает, стоит услышать этот вечно уставший голос.       В середине декабря Арсений всё-таки придумывает. Закрытая лекция в планетарии кажется отличным предлогом сходить куда-то вместе. Антон Андреевич, увидев билеты, тяжело вздохнул, долго думал о чём-то, а потом расстроенно заявил, что придётся искать более-менее нарядный пиджак. По его реакции можно было бы сделать вывод, что он не рад такому приглашению, но узнав его уже достаточно хорошо, Арсений знал, что если бы он не был рад, то так и сказал бы, где он видал эти звёзды и куда они ему вообще не упёрлись.       И он правда пришёл на работу в белой рубашке и синем пиджаке вместо привычных уютных кофт. А после мотора, когда его избавили от того минимума грима, уложил волосы лаком. Арсений был одет практически так же, только внизу не широкие серые брюки, а чёрные узкие джинсы. Ему тоже захотелось нарядиться. — Вы прям жених, Антон Андреевич, — шутит и улыбается по-настоящему, как бывает в последнее время только в компании этого чудика. — Брешете, Дибров, не смешите мои седины, — устало отзывается и надевает куртку, готовый выходить.       На улице гололёд и морозит, но они планируют добраться туда на машине Арсения. Сегодня с утра мест ближе ко входу не было, так что приходится идти через всю парковку. И в один момент Арсений слышит громкое «ох», а потом хлопок. Оборачивается и видит, что Огуревич лежит на земле. Не увидел в темноте замёрзшую лужу, поскользнулся и грохнулся. Это могло бы быть забавно, если бы сердце в груди Диброва не сделало испуганный кульбит. — Вы как? Встать можете? — Ёшкин-кошкин… — пыхтит тот и хватается за протянутую руку, которая тут же помогает ему встать, придерживая за спину, — Это ж надо было… Ой-ой…       Шипит, когда пытается сделать шаг и хватается за ягодицу. А Арсений стоит и думает, насколько серьёзно он мог травмироваться и как действовать. Ступор для него редкое явление, но сейчас волнение горячей волной поднимается по телу. — Сильно ударились? Идти можете?       Огуревич делает несколько шагов, прихрамывая, и морщится. Сильно приложился, значит. На вопрос не отвечает, и Арсений забирает у него дипломант, берёт его под локоть и помогает дойти до машины. Внутрь тому тоже залезть оказывается сложнее, но через вздохи и охи получается. — Так, где здесь ближайший травмпункт? — сам к себе обращается Арсений, открывая навигатор. — Да не мельтешите, товарищ Дибров, щас-щас, пройдёт. Забавно вышло, конечно… — Вы не геройствуйте, вдруг серьёзное что-то? Крестец и поясницу легко повредить, потом замучаетесь. Едем в травмпункт. — А лекция? Видел я, сколько билеты стоили, нечего из-за неуклюжести деньги на ветер выбрасывать. Не мальчик, потерплю, — обиженно бурчит мужчина, всё ещё рукой держась за зад. — Не спорьте и не говорите глупостей.       Спорить Антон Андреевич и правда прекращает, умолкает, только вздыхает и бормочет что-то себе под нос.       Уже сидя в очереди на приём, он совсем расстраивается, хмурится и вдруг вздыхает особенно громко. — Вот это да, номер: престарелый ведущий престарелой передачи сидит вечером пятницы в травмпункте, потому что приземлился на задницу… Достаточно забавно, не находите? — Ничего вы не престарелый, — закатывает глаза Дибров, — У многих первый раз неудачный. — Первый раз чего? Свиданий с вами? — ухмыляется Огуревич, — Забавно. — А это было свидание? — цепляется Арсений, сам не зная почему, и настроение вдруг улучшается. — Этого и не было, чего уж говорить-то? О, мой талончик. Пойду показывать жопу какому-то мужику.       Вздыхает и встаёт, а Арсений рот себе заткнул бы, да не успел, слова с языка слетают сами: — А могли бы мне. — Она вам уж точно не сдалась, Арсень Сергеевич.       Дверь в кабинет закрывается, а Дибров готов поклясться, что тот ой как не прав. О романтических чувствах к коллеге он как-то не размышлял, но теперь не может не признать, что его тянет. Против всех законов притяжения в этой вселенной, его магнитом примагничивает. И сколько раз он уже зависал, заглядываясь на припухлые губы мужчины? Будучи талантливым в анализе и расчете, Арсений нарочно об этом не думал, чтобы не прийти к выводу, который напрашивается сам. Ему этот до ужаса нелепый мужчина нравится.       Даже не так, симпатия — это что-то из юных лет. Ему рядом с Антоном Андреевичем спокойно, хорошо и интересно, что удивительно. Привыкший к свободе Арсений никогда не искал себе кого-то. Да, встречался, спал с молодыми парнями и ровесниками, но никогда не думал, чтобы связать свою жизнь с кем-то. Одиночество было надёжным другом, и самого себя ему вполне хватало. Последние несколько лет он даже интрижками не особо интересовался, не искал никого сам, а плыл по течению, изредка соглашаясь на одноразовые встречи, чисто для физического здоровья.       Но вот с Огуревичем хотелось разговаривать часами, хотелось просто сидеть рядом, даже если молча, хотелось сделать его жизнь лучше. Ещё никогда прежде Дибров не ловил себя на этом желании заботиться о ком-то. А когда тот упал сегодня, он не испытал ни толики раздражения, но знатно напугался. А вдруг правда травмировался?       Через долгие двадцать минут из кабинета врача выходит прихрамывающий Антон Андреевич, держа в руках какой-то листок. — Говорил же, что всё нормально. Так, ушиб, сказали мазать и не напрягаться ближайшие дни. Хорошо, что выходные. — Ну зато мы убедились, что с вами всё в порядке.       По дороге к машине Арсений придерживает друга под локоть, чтобы тот не упал снова. Он правда рад, что всё обошлось. — Отвезёте меня домой, Арсений Сергеевич? — Конечно. Говорите адрес.       По дороге они обмениваются историями о нелепых травмах в детстве и молодости, обсуждают народные методы лечения. Ехать не близко, так что Антон Андреевич в какой-то момент удобно разваливается в кресле, продолжая рассказывать про то, как в детстве пошёл висеть на турнике зимой, снял перчатки и прилип так, что не мог спрыгнуть. Так и висел, пока отец не пошёл его искать. Арсений в ответ рассказывает о том, как прилип языком к столбу на остановке ровно перед приездом последнего автобуса.       Паркуясь в очень даже приличном жилом комплексе, Арсений восхищается. Это хороший район, он и сам его рассматривал, когда выбирал, где бы купить квартиру, но выбрал вариант подешевле, чтобы вложиться в ремонт. Была у него слабость к технологиям, так что вся купленная техника была премиального уровня и ценника. — Спасибо, Арсень Сергеевич, выручили старика. И простите, что культурный вечер вам сорвал. Надо было вам другого кого-то позвать.       Арсений уже думал начать спорить, потому что и вовсе забыл, что они должны были на лекцию ехать, да и не старик Антон Андреевич, но мужчина накрывает его руку своей и мягко улыбается. — Доброй ночи вам, Арсений. Напишите, как доедете. — И вам доброй ночи… — растерянно проговорил Дибров, а пришёл в себя только когда дверь в машину захлопнулась, а перед лобовым стеклом прошёл прихрамывающий силуэт. Идиот, надо было ещё что-то сказать.

***

— Ну как они меня уже все за… — бурчит тише, но не замолкает, — Идиоты. Всё, пора на покой. — Вы это чего, Антон Андреевич? — со смешком спрашивает Арсений, отвлекаясь от планшета, на который ему прислали информацию про гостей следующего мотора. — Чего-чего? Ничего. Надоели все.       Типичное настроение мужчины на работе. За зиму оно стало ещё печальнее, и вот уже конец января, а тот словно зачах. Видите ли, снег его раздражает, холод бесит, гололёд выводит из себя, и ему бы просто сидеть на даче у камина, как он и встретил Новый год, а не бегать в офис на метро в час-пик. От услуг водителя в виде Арсения он категорически отказывается, обижаясь, так что тот и перестал предлагать. — У вас на вечер какие планы? — Добраться до дома в целости и сохранности, надеть халат и лечь, это всё, что я хочу. — А может зайдёте ко мне в гости? — без надежды спрашивает Арсений, всё пытаясь заманить коллегу хоть куда-нибудь, но тот всё время отказывается. Ни в театр, ни на концерт, ни в ресторан, ни просто к нему домой — Антон Андреевич всегда говорит чёткое «не хочу», даже не пытаясь придумать оправдания. — А может лучше вы ко мне? — на такое предложение Дибров даже не рассчитывал, но виду не подал, только легко согласился и уставился снова в планшет, прикидывая, что ему делать дальше.       С декабря его чувства по отношению к Огуревичу приняли более осознанную форму. Деловитый Арсений всегда старается рационализировать всё происходящее вокруг и внутри него, найти причины и следствия, определить цель и составить план. Сейчас он тоже старался придерживаться своего правила, но получалось не очень, потому что он, кажется, влюбился. Не как в молодые годы, чтобы с головой, с бабочками в животе и огненным желанием. Эта любовь зрелая, спокойная и тёплая, а не обжигающая. Ему просто хочется быть рядом, держать за руку, обнимать, целовать…       После моторов Арсений ещё лишний час сидит и ждёт, освободившись раньше. Думал съездить в магазин и купить что-нибудь к столу, но не рискнул. А вдруг Антон Андреевич раньше освободится? Да и что брать? Мужчина был слишком избирательным в продуктах, мог и забраковать чужой выбор. — Это надо же… Сто раз спросить у человека, какой напиток пьют на завтрак, — возмущается Огуревич, садясь в машину, — Представляете? Вот что вы предпочитаете пить на завтрак? — Вы предлагаете остаться у вас на ночь? — с усмешкой спрашивает Дибров, выезжая с парковки. Хорошо, что он ждал в машине, она за это время согрелась, — Предпочитаю чёрный кофе. — А этот уникум двадцать раз сказал «рассол»! — всплёскивает руками Антон Андреевич, — Где они этого алкоголика вообще нашли? — А по-моему, забавно, — улыбается Арсений, и в ответ ему тоже прилетает улыбка, а злой запал сдувается. — Знаете, Арсений Сергеевич, во умеете каким-то образом успокоить. Вот шёл, думал, какие они все идиоты, а сейчас думаю, что это и правда довольно забавно.       Так и едут, обсуждая забавности их работы и работ.       А вот квартира у Антона Андреевича оказывается не забавной, а очень даже уютной. Не стильная или какая-то вычурная, а просто уютная. Бежевые обои во всех комнатах, коричневая мебель, в гостиной и спальне лежат бежевые мягкие ковры, на полках и столах оставлены вещи, не создавая бардак, а говоря о том, что живущий здесь человек действительно живёт. У Арсения по-другому, его квартира совсем не такая. — Вы проходите на кухню, Арсений Сергеевич, сейчас ужинать будем.       Холодильник у Огуревича полный, кажется, там можно найти всё, что угодно. Арсений же предпочитает в холодильнике хранить всё по мелочи, сам не готовит, его помощница по дому приходит два раза в неделю, убирается и приносит уже готовое. А вот Антон Андреевич явно занимается всем сам, не привлекая посторонних. — Не люблю чужих людей в доме. Да и я люблю готовить, если честно. Вот вчера борщ сварил, будете? Есть ещё запеканка с рыбой, могу сварить что-то, — начинает мельтешить Огуревич, разглядывая содержимое холодильника. — Давайте борщ. — О, борщ — это хорошо. У меня свой фирменный рецепт, надеюсь, вам понравится.       И Арсений готов поклясться, что это самый вкусный борщ в его жизни. Антон Андреевич ест тоже с большим аппетитом, с хлебом в прикуску, рассказывая рецепт, и что самый большой секрет, оказывается, в молодой свекле, с ней любой борщ станет вкуснее.       После ужина хозяин квартиры загружает посудомоечную машину, устало вздыхает, предлагает чай и зовёт в гостиную. Расположившись на длинном диване, рядом с которым стоял столик, оба пьют чай. Арсений пустой чёрный крепкий, Антон Андреевич с молоком и сахаром. Свет полностью включать не стали, оставили половину лампочек, так как за день оба устали от света софитов и съёмочного освещения. И от всего этого Арсения ведёт и расслабляет на диване. Мышцы сами собой расслабляются, а голова становится пустой. — Вот так и живу… У меня дача ещё есть, но зимой там делать нечего, конечно, кроме как перед камином сидеть, вот в апреле планирую поехать проверить, а в июне уже перебраться на всё лето.       Арсений к дачам равнодушен, но на его бы посмотрел. Наверняка там тоже тепло и уютно, и посмотреть на неё очень хочется. — Вы, Антон Андреевич, восхитительный, — искренне говорит Арсений, накрывая чужую руку своей. Она тёплая, мягкая, и как же её хочется поднести к губам.       В ориентации Огуревича он уверен. Никогда не был женат, ни разу не появлялся в обществе красавиц, да и шутил тот порой с намёком. Методом дедукции и интуиции было вычислено, что Антон Андреевич к женщинам относится крайне холодно. — Ерунды не говорите, — рука напрягается, но не вырывается, а вот взгляд так и сверлит их, — Нам с вами поговорить нужно, не находите? — Вы мне нравитесь, — прямо говорит Арсений и всё-таки целует костяшки на руке, смотря при этом в зелёные глаза напротив, — Сильно нравитесь. — Глупость какая, — выдыхает мужчина, а по щекам растекается румянец, — Вы что-то задумали, а я вот никак не пойму что. За нос водите меня? — Вот это точно глупость, Антон Андреевич. Мы два взрослых мужчины, очевидно испытывающие друг к другу интерес. Мой интерес романтический, а ваш?       Арсений целует дальше — тыльную сторону ладони, косточку кистей, венку, пока Антон Андреевич, кажется, даже не дышит. Ну какое очарование… — Оно не нужно вам, Арсений, — выдыхает всё-таки мужчина, осторожно высвобождая руку, — Ну посмотрите на нас, какие романтические чувства? Вы-то ещё хороши, моложе меня лет на десять, а мне-то куда уже? — Опять вы… — Послушайте, — строго говорит Антон Андреевич, — Оно вам не надо. Вам бы мальчика молодого, подходящего такого. Вот, например, Шастумник вьётся вокруг вас, засматривается, пока вы со мной возитесь. Присмотритесь к молодому человеку, он умный, хороший… — Мне нравитесь вы, — перебивает Арсений, — Вы. — И что вы делать со мной собираетесь? — вздыхает снова Огуревич, складывая руки на животе. — Любить, — легко отвечает Арсений. — Да что же вы заладили, Арсений Сергеевич? Знаете, я всю жизнь прожил один, уклад свой менять не намерен, подстраиваться под кого-то не хочу. — И не надо. Вы же мне таким и понравились. — У меня никаких отношений уже лет десять не было. Близости тоже. Да и не думаю, что есть ещё порох, — признаётся и отворачивается в сторону окна, — Я хочу покоя и спокойствия, дожить свой век спокойно и всё. — Я вам не нравлюсь? — в лоб спрашивает Арсений, давно уже приняв, что согласен на любого рода отношений с этим человек. Страсть и секс — это, конечно, хорошо, но такое в его жизни уже было, а такого спокойствия и комфорта он не может представить рядом с другими. — Нравитесь, конечно, как вы можете не нравиться? Вы же… — Антон Андреевич улыбается, но замолкает, — Стар я уже для любви, Арсений. А вы ещё полны сил, так что присмотритесь к другим. — Если хотите, можем и дальше просто дружить. Вы спросили, я вам ответил. Дальше решать вам, но знайте, что я серьёзен. Мне тоже уже не двадцать, но я устал быть один и хочу впервые почувствовать покой, который меня посещает только с вами.       Антон Андреевич молчит, уставившись в окно. Даже про чай забыл. Что ж, видимо, тишина ему будет ответом. Остаётся надежда, что этот разговор не перечеркнёт дружбу между ними, а с остальным Арсений справится. Не был никогда в серьёзных отношениях, потому что не хотел, а теперь, почувствовав эту нужду в простом человеческом тепле, получил отказ. Видно, не судьба. — Я, наверное, пойду, — говорит он, чувствуя чужое напряжение, — Не хотел вас расстраивать, Антон Андреевич.       Арсений улыбается мужчине мягко и заботливо касается его плеча, напрочь потеряв свою маску уверенного, сильного и отстранённого человека. Его карты раскрыты, и теперь хочется оставаться честным. Антон Андреевич поднимается с дивана следом, провожает до прихожей и кажется очень грустным. А он ведь и правда не хотел его расстраивать. — Теперь вы со мной не будете общаться? — голос разбитый, плечи сгорбленные, и теперь Огуревич кажется ещё старше своих лет. — С чего вы взяли? Надеюсь, моё признание не повлияет на нашу дружбу. — Тогда до понедельника. Будьте аккуратны на дороге, — просит Антон Андреевич, осторожно касается его плеча и притягивает ближе, чтобы обнять. А этого Арсению уже достаточно, чтобы пообещать не гнать и написать, когда доедет до дома.       Что ж, дружба значит дружба.

***

      Попыток завоевать чужое сердце Арсений не бросает. Теперь, когда о его чувствах известно, можно действовать свободнее. К тому же, и он знает, что нравится Огуревичу, а это уже упрощает задачу. Они и правда продолжают дружить. Только теперь Арсений каждый вечер, если они оба работают, отвозит того до дома, иногда заходит на ужин, после чего они вместе пьют чай, болтают или смотрят телевизор. А ещё Арсений то конфеты в чужую гримёрку принесёт, то чай заварит, то плечи помассирует после длинных моторов. Антон Андреевич и правда устаёт после съёмок сильно.       И вот в начале апреля снег не только на улицах стал таять, но и между ними. Антон Андреевич то голову ему на плечо уложит, то за руку сам возьмёт, погладит её и улыбнётся, то обнимет на прощание. Арсений радуется, надежды и планов больше не строит, а просто наслаждается. Ему хорошо. За пределами съёмочной площадки у него бизнес стал наклёвываться, силы и нервы уходят теперь ещё и туда, а Огуревич становится его единственной тихой гаванью.       Сегодня он уже как обычно сидел и ждал Антона Андреевича на диванчике в его гримёрке. Он всегда раньше заканчивает и ждёт, чтобы тому не пришлось тащиться на метро. Но в этот раз коллега возвращается не один, а под руку с ассистенткой, которая что-то лепечет и поддерживает мужчину. Тот бледный и выглядит, честно говоря, не очень. Он в целом с Нового года немного похудел и порой жаловался, что сил нет, но сейчас он, кажется, вовсе с трудом стоит на ногах. — Что случилось? — строго спрашивает Арсений, встав с дивана и подхватив товарища под другую руку. — Да всё в порядке, — отмахивается мужчина, позволяя усадить себя на диван, — Мариночка, ты иди, нормально всё. — Может мне что-то принести? Или врача? — Да хорошо всё. Скажи Стасу, что рекламу завтра снимем. — Хорошо, — пищит девушка, хлопает глазами и всё-таки уходит, оставляя их наедине. — Что случилось? — повторяет Арсений свой вопрос, присев на корточки перед коллегой, — Плохо стало? Может правда врача? — Ну ты хоть над ухом не жужжи, — вздыхает Огуревич и закрывает глаза, — Давление упало, бывает, вот ещё врача дёргать… Сейчас посижу чуть-чуть и нормально. Отвезёте меня домой потом? — Отвезу, конечно, — как будто были другие варианты. Арсений оглядывается и всё-таки выходит, понимая, что с давлением в таком возрасте шутки плохи.       Возвращается в гримёрку Арсений с крепким сладким чаем и шоколадкой. Врача в его кабинете не было, уже домой уехал, так что таблеток никаких тоже не достанешь. — Сахар поднимает давление, давайте. Лучше бы кофе, конечно, но вы же не любите, — закатывает глаза Арсений и протягивает всё добытое, — У вас таблеток с собой никаких нет? — Дома оставил.       Чай пьёт и от шоколада не отказывается. Цвет лица понемногу выравнивается и перестаёт отдавать серым, но сил у него всё равно нет, так и сидит, развалившись на диване. — И часто у вас такое? — Да нет. Бывает, голова покружится, да пройдёт. Такое, чтобы темнело перед глазами, первый раз. — Вам бы ко врачу сходить.       Тот кивает как болванчик, а потом собирается встать, но передумывает и смотрит на Диброва побитой собакой. — Посидим ещё немного? Или вы спешите? — Давайте посидим, — легко соглашается Арсения, садится рядом и приобнимает мужчину, чтобы тот голову ему на плечо уложил.       Сам тоже очки снимает и глаза прикрывает, мерно перебирая чужие волосы и массируя голову. Наверняка она тоже заболела. Антон Андреевич легко расслабляется, привыкший уже к подобной ласке, дышит спокойно и ровно, руку уложив на чужом колене. — Видите ли, Арсений, я всё думал о ваших словах… — Арсений даже не сразу понял, о чём тот говорит, поэтому замер, а потом снова продолжил гладить, — Я правда нравлюсь вам таким? — Каким? — Ну, как сейчас. Понимаете, я подумал и решил, что если вы будете рядом, то мне нужно как-то соответствовать. Вот схуднуть решил, сладкое убрал из рациона почти, выпечку тоже, а организм за столько лет привык, видимо, вот теперь давление и шалит.       Признание режет по сердцу. Это он из-за него, что ли? Решил себя голодом мучать? Сознание чуть не потерял сегодня! А всё ради того, чтобы «соответствовать»? — Всё-таки стар я уже… — Ну какой же вы… — злобно прошипел Арсений, но смягчился, — Зря вы себя мучаете. Вы мне нравитесь таким, какой вы есть. Нечего над организмом так издеваться, хоть с доктором бы проконсультировались, а потом уже на диету садились. Спасибо, что хоть гири таскать не начали.       Антон Андреевич смотрит виновато в ответ, а потом неловко улыбается. — Вы такой спортивный, Арсений, я решил тоже зарядку делать. — Зарядка — это хорошо, но вы не усердствуйте.       Огуревич кивает, соглашаясь с тем, что ему стоит быть аккуратнее со здоровьем, а потом всё-таки садится и смотрит в глаза напротив. — Арсений Сергеевич, поцелуете меня?       Просьба удивляет, и Арсений даже теряется, но ненадолго. Осторожно гладит чужую гладкую щёку и наклоняется, касаясь губ своими. Давно у него самого сердца не трепетало от обычных поцелуев, а тут, кажется, кольнуло. Он целует медленно, смакуя, а ему отвечают податливо. Антон Андреевич руку на его колене сжимает и глаза прикрывает, наслаждаясь. — Вы восхитительный, — шепчет Арсений, отстранившись, а потом снова целует.       Поцелуй заканчивается минут через пять, когда Огуревич отстраняется и тяжело выдыхает, выпучив на него глаза. Видимо, он и сам не ожидал, что решит попросить, что на его просьбу ответят, и они будут целоваться. — Как вы себя чувствуете? — Намного лучше. Думаю, мы можем идти.       Выглядит тот и правда нормально, даже румянец появился. — Вы тогда собирайтесь, я пока машину подогрею и ближе к крыльцу подъеду.       Получив согласный кивок, Арсений спешно выходит.              Уличная прохлада остужает голову, и на место парализующего удивления приходит юношеский восторг. Всё-таки дождался! Такой радости от обычного поцелуя у него не было… Слишком давно, чтобы вспомнить конкретно.       Антон Андреевич выходит, когда машина уже прогрета и стоит прям у крыльца. Тот залазит в неё тише обычного и не бурчит, не вздыхает, а только смотрит на сомкнутые руки на животе, пока они выезжают с парковки и едут по трассе. — Всё в порядке? — уточняет Арсений, когда проходит десять минут пути, а тот так и молчит, сидя в одной позе. — Да… — и тяжело вздыхает, — А у вас? — Тоже, — Арсений бросает обеспокоенный взгляд на коллегу, но быстро возвращает его к дороге, — О чём пригорюнились тогда? — Да я вот… Я тут подумал… — Огуревич впервые кажется таким растерянным, что даже краснеет, и Арсению становится неловко уже самому, — Мне… Как бы так сказать вам… — Этот поцелуй ничего не значил? — решил подсказать ему Арсений, сжимая руль крепче. — Вы так считаете? — Нет. Но вы выглядите так, будто пытаетесь сформулировать это так, чтобы не обидеть.       Антон Андреевич снова замолкает, отвернувшись к окну, и это выглядит как согласие с озвученным умозаключением. Что ж, Арсений уже даже не взрослый мальчик, а мужчина в самом расцвете сил, как говорил Карлсон, так что он переживёт отказ. Но почему же тогда сердце так сжимается от обиды?       Уже заезжая во двор коллеги, Арсений заключает договор и с сердцем, и с мозгом, решая, что это ничего не меняет. Один долгожданный поцелуй лучше, чем ничего, на которое он был согласен. Так что, всё весьма неплохо, верно? — Приехали, — констатирует он, паркуясь рядом с подъездом, — Поужинайте обязательно и следите за давлением. И позвоните, если что.       Антон Андреевич из машины так и не выходит, продолжая смотреть в окно. Арсений уже успел забеспокоиться, но тот всё-таки поворачивается к нему с красными до сих пор щеками и смотрит как-то уж слишком серьёзно. — Что? — не выдерживает Дибров. — Вы не правы, что этот поцелуй ничего не значил! — обиженно заявляет он, — Вы… Да я же сам вас попросил меня поцеловать! — И что тогда вы сидели такой недовольный? — Я не… Ой, ничего вы не понимаете, — начал причитать мужчина, — Я тут сидел, пытался со словами собраться, а вы со своим «поцелуй ничего не значил». В моём возрасте уже бессмысленно не целуются. — Так а что за мысли такие были, что вы их всё собрать не можете? — А вот и не скажу!       Антон Андреевич и правда ничего не говорит, только наклоняется через ручник и врезается в чужие губы, которые тут же с охотой отвечают. Арсения дважды просить не надо. Отцепив ремень, он наклоняется тоже, чтобы мужчине не пришлось так далеко тянуться, кладёт ладонь ему на щеку и мягко гладит, без страсти и какой-то суеты, но с огромной нежностью. — В вас было невозможно не влюбиться, вы же как репейник, — говорит Антон, отклоняясь и возвращаясь в сидячее положение, но не скрывая довольной улыбки, — Катитесь уже домой. — До завтра? — Да-да, до завтра.       И через пару часов Антон Андреевич отправляет голосовое сообщение, рассказывая, чем поужинал, и обещая принести на работу завтра что-то такое эдакое.

***

      С того апрельского дня у Арсения открывается второе дыхание к этой жизни. Моторы складываются удачнее, переговоры и сделки для открытия бизнеса идут быстрее и продуктивнее, а каждое утро хочется просыпаться и жить эту жизнь.       Антон Андреевич и правда менять в своей жизни ничего не собирался. Только вот после работы был согласен заехать в ресторан, а в перерывах между моторами уединялся с коллегой в гримёрке, иногда целуясь, иногда обнимаясь, а иногда просто жалуясь. И этого было вполне достаточно.       Вот только в мае у них у обоих последние съёмочные деньки перед тремя месяцами заслуженного отпуска. Огуревич уже с марта грезил своими огурцами да помидорами, расхваливая свою теплицу, так что вот-вот он должен был умотать на всё лето загород, и в жаркой столице Арсений должен был остаться один. — Вот, а ещё я бы и картошку свою засеял, конечно, но сил нет уже на всё это, так что балуюсь остальными овощами, — болтает о своём мужчина, идя по тропинкам Ботанического сада.       Тут уже всё расцвело, душистая сирень повсюду и нежная яблоня, а ещё где-то там вишня уже должна цвести, но там всегда людей много, как говорит Антон Андреевич, а они сюда как раз от общества пришли отдохнуть. — Вы на всё лето меня покинете? — задаёт волнующий вопрос Арсений, надеясь, что более прозрачно на приглашение намекать не придётся. — Ну а что ещё в городе делать летом? Тут душно, а там природка, свой дом, речка даже есть! Вот мы там как-то с Якубовичем вместе рыбачили, толковый мужик, научил меня хитростями всяким. А вы случайно не рыбачите? — Нет. — Жалко, — вздыхает Антон Андреевич, — Ну, тогда порыбачу, когда Якубович приедет, у него там разные удочки, спиннинги… — Антон, — не выдерживает Арсений и вовсе не из-за ревности, а просто потому, что не понимает, что сейчас происходит, — Я тебя спросил, ты на всё лето меня здесь бросаешь одного? — Ну, как же одного! У тебя вон друзей сколько! То на одну встречу едешь, то на другую, а Антон Андреевич не маленький, сам и пельмени налепит, и арбуз донесёт и съест, да и зачем заезжать на чай?       Ах вот оно что! Антон Андреевич обиделся. В целом, имел право, поскольку в дела бизнеса Арсений его не посвящал, не желая грузить лишней информацией. Усмехнувшись, ловит руку Огуревича и переплетает их пальцы. — Я же говорил, что мы с другом открываем бизнес, и там не всё гладко, поэтому у нас всё время встречи и переговоры со спонсорами, с поставщиками… — Ты об этом не рассказывал. — А ты не спрашивал, — Арсений улыбается ласково, и Антон Андреевич тяжело вздыхает. — Вот вечно вы так, Арсень Сергеевич, что-то там себе на уме делаете, лишнего слова о себе не расскажите, а я как дурак хожу и думаю, что же делаю не так.       Такое признание от Антона Андреевича удивляло и умиляло. Он крайне редко говорил о чувствах и своих мыслях прямо. Вот казалось бы, взрослый мужчина, а говорить прямо и задавать вопросы так и не научился! — Так вы хотели бы поехать со мной на дачу? — Конечно. Мне придётся отлучаться по делам, но в целом, у меня же тоже долгий отпуск, почему бы и нет? Если ты пригласишь, конечно, и предложишь остаться. Но я не настаиваю. Помню, что тебе нужно личное пространство и… — Будешь помогать поливать огород, — перебивает его Антон и довольно улыбается, — Я и не думал, что ты согласишься.       Странный всё-таки этот Антон Андреевич, вечно сомневается во всём, не верит до конца и будто готовится к тому, что Арсений всё-таки уйдёт.       Гуляют они уже долго, и шаги их заметно замедлились. — Присядем отдохнуть? — предлагает Арсений, начиная тянуть мужчину к лавочке, и тот с облегчением на неё плюхнулся, начиная рассуждать о том, что десять тысяч шагов в день — это настоящее издевательство.

***

      Дача у Антона Андреевича была настоящим райским уголком. Роскошная теплица, прекрасный маленький домик с новым ремонтам и всеми благами человечества, аккуратный огородик, баня, беседка и барбекю-зона, а также лужайка с небольшим прудиком, мостиком и деревьями, среди которых были и яблони, и вишня, и слива.       Ехали они на машине Арсения, поскольку она больше и удобнее. На своей машине Огуревич вообще перестал передвигаться, и Арсений её так ни разу и не увидел. Что ж, он не против быть для него личным водителем.       По приезде Антон устроил полноценную экскурсию по своим владениям, и таким увлечённым он не был ещё никогда. — Вот выйду на пенсию и перееду сюда с концами, — мечтательно проговорил Антон, садясь на садовые качели. — Кто же отпустит вас на пенсию? — А вот возьму и сам уйду.       И лето на даче и правда настоящая благодать! Оказывается, такой отпуск совсем не скучный, а Антон Андреевич ежедневно придумывает для них новые задания и развлечения. То по дому нужно что-то подлатать, то по огороду что-то сделать, то они вместе гуляют по деревне, ходят в лес и даже спускаются к реке. И конечно же, много говорят.       А ещё вместе спят, потому что в доме только одна спальня, а диван в гостиной, по словам Огуревича, совсем уж неудобный, так что он готов поделиться огромной двуспальной кроватью. Тем не менее, спят они оба в пижамах и дальше нежных поцелуев не заходят.

***

      Одной из привычек Антона Андреевича оказалась страсть к послеобеденному чтению. Когда на улице пекло, а в доме сохраняется прохлада и работает кондиционер, он любил усаживаться в кресло-качалку и пару часиков уделять чтению. Правда, порой это затягивалось часа на четыре, из которых читал он минут тридцать, а после засыпал, покачиваясь и похрапывая. Арсений искренне этому забавлялся, снимая его в этом положении для личного архива. Смонтирует ему потом ролик на день рождение.       Короче говоря, отпуск выдался роскошным, и скучать им не приходилось. — Вам, Арсений, ещё не наскучило тут со мной? — поинтересовался Антон, маринуя мясо для шашлыка, — Я вас не держу, если что, можете ехать на все четыре стороны. — Может это я вам тут уже надоел? Намекаете, что пора и честь знать? — Арсений встал позади мужчины, копающимся в мясе, положил ему руки на плечи и стал мягко массировать. — Побойтесь Бога! Ваша компания мне всегда в радость, но вы-то птица вольная, летаете всё, а тут вас в клетку посадили. Правда не скучно? — Антон Андреевич поднимает глаза наверх, ловя взгляд мужчины, который тут же наклоняется, чтобы чмокнуть в лоб. — Правда. И не клетка это, а уж гнездо тогда.       В ответ ему только усмешка и ворчание на мясо, и вот что будь у него своя корова…

***

      Баня у Антона Андреевича была роскошная! Аккуратные деревянный скамеечки лесенкой, красивая печка, куча дров, разные масла и веники. Арсений в настоящей бане не был лет двадцать, выбираясь изредка в хаммам. Но вот Огуревич с большой охотой занялся топкой, нахваливая сию постройку.       Полуголый и раскрасневшийся мужчина с полотенцем на бёдрах в парилке казался больше забавным, чем соблазнительным, но Арсений не мог отвести взгляда от приоткрытых губ, плечей и груди, по которым стекали капельки пота. — Вот сейчас попаримся и чаёчка как выпьем! Я с чабрецом заварил, — мечтательно говорил мужчина, жмурясь от жара, — Вам как, поддать? Или может венечком? — Да тут и так жарковато. — А меня веником побьёте слегка? — Антон Андреевич с довольной улыбкой достал из тазика веник и вручил его, словно букет.       Сам же он улёгся животом на лавку и откинул полы полотенца, обнажая весьма подтянутые, особенно для его возраста, ягодицы. Взгляд из-под банной шапочки был игривым, и Арсений не мог не посмеяться с этого представления. Помахав веником немного в воздухе, чтобы нагнать жара, Арсений принялся аккуратно постукивать по телу коллеги, совсем не так, как это делают обычно в фильмах и в сауне, но кожа Антона Андреевича казалась слишком нежной для битья даже веником.       Прохлопывая веником пятки, Арсений оглаживал ладонями чужие бёдра, ягодицы и поясницу. — Вы очень красивый, — проговорил Дибров, откладывая веник и помогая разгорячённому телу снова сесть.       Антон Андреевич его целует жадно, и в бане как будто становится ещё на пару градусов жарче. Его полотенце уже не скрывает ничего, и Арсений гладит чужое бедро, дразнясь и раззадоривая, зная, что сейчас они точно никуда дальше не зайдут. — Давайте выйдем? А то давление или сердце прихватит, всякое бывает. — Да, это вы правы, — легко соглашается Огуревич, с полотенцем уже не возится, выходя в предбанник полностью нагим, омывается в душе и кутается в халат.       А после они пьют чай с пряниками, встречают закат на качелях, смотрят на звёздное небо, потому что виды отсюда, конечно, шикарные.       В этом тихом и мирном месте, рядом с этим чудным и очаровательным мужчиной Арсений растворялся, чувствуя лишь спокойствие и радость от каждого дня. Ему было хорошо, и даже созвоны по работе не раздражали так сильно, а перспектива лишиться эфира и уйти на пенсию уже не казалась такой пугающей. — Мне очень хорошо с тобой, — шепчет он в ночной тишине, целуя костяшки, — Очень хорошо.       Поцелуи от костяшек пальцев перешли на тыльную сторону ладони, на запястье, а после и на губы. Медленные, тягучие поцелуи, которые были громче любого признания. — Продолжим в комнате? — прошептал Антон Андреевич, отстраняясь.       Но стоило им дойти до спальни, как Огуревич стал зевать, и оба сошлись на том, что сейчас самое время лечь спать, а к остальному они обязательно вернутся позже, просто не сегодня.

***

      Единственное, чего Арсений побаивался на этой даче — огород. Он, как городской житель до мозга костей, абсолютно не понимал, что и как на этих грядках, а уж тем более в теплицах, делается. И это стало понятно в тот момент, когда он полгрядки укропа вырвал, потому что перепутал с сорняком. Больше к огороду его близко не подпускали, зато подтрунивали до конца лета. — Сиди уже, а то перетопчешь мне всё или потоп устроишь, — отмахивался от его помощи хозяин всех огурцов и помидоров.       Оказалось, что держать даже такие небольшие плантации — огромный труд, который отнимает много времени и сил. — Ничего ты не понимаешь, оно же всё натуральное, своими руками выращенное, без этих всяких ГМО! — Что-то в колбасе тебя ГМО не смущает, — закатывает глаза Арсений, устраиваясь на садовых качелях с ноутбуком. — Ты не сравнивай!       С тех пор, как они приехали на дачу, Антон заметно расслабился, отпустил себя и расцвёл. Конечно, стал той ещё язвой, но Арсений и не против, ему такое нравится. Да и в целом, ему тут всё нравится. — Так, морковка, а чего мы не растём? Поливаю тебя хорошо, а ты всё маленькая и маленькая… Вот кабачки молодцы, так и надо, — причитает над грядкой мужчина, а Арсений не может не заглядываться на него с полуулыбкой.       До конца их безмятежного пребывания здесь осталась всего неделя, а после они договорились приезжать уже только на выходные. Работа их ждёт, а овощи уже скоро все дозреют, и Антон Андреевич всё грозился начать соленья закручивать, чтобы до следующего лета хватило. — Арсень, подашь лопатку?       Арсений слушается, протягивает лопатку, а Антон разгибается наполовину и корчит гримасу, замирая. — Что такое? — Поясницу прострелило, — шипит, рукой хватается за чужой локоть и делает сиплый вдох, — Ну что ж такое-то… Вот, шальная! — Пошли аккуратно, присядешь, — тянет его Арсений по тропинке, но мужчина не двигается с места, кряхтя, — Антон? — Погоди-погоди… Щас-щас, отпустит.       Но спазм всё не проходил, и Арсений на это лишь тяжело вздохнул, обошёл мужчину и задрал его футболку. Он, конечно, не массажист, но начинает осторожно продавливать мышцы, надеясь, что это поможет. И это и правда помогает, боль становится терпимой, и Антон разгибается, хоть и держится за спину, но идёт к качелям. Усевшись на них и вытянув ноги, тяжело вздыхает и закрывает глаза, явно уставший. — Эх, старость не в радость, — бубнит он, — То одно, то другое заболит, это что же такое-то… — Надо вовремя ко врачам обращаться. — У тебя у самого мигрени, а ты даже обезболивающее отрицаешь, ходишь и мучаешься.       Арсений умолкает, досадливо понимая, что его подловили. Он вообще-то думал, что успешно скрывает свою головную боль, но Антон оказался внимательнее, чем кажется. — Мазь разогревающая есть? — Нет. Зачем она мне, если у меня никогда ничего не болит?       Ну, разумеется. Пластыря у него тут тоже не нашлось в прошлый раз, когда Арсений порезался. Такое ощущение, что у него тут аптечки в принципе не существует. Ну он возьмёт себе на заметку, в следующий раз займётся этим вопросом. — Могу помассировать, может получше станет? — Да мне ещё по огороду нужно доделать… — Антон делает жалобный взгляд, и Арсений смиренно кивает, понимая, что доделывать придётся ему. — Что сделать? — Земельку вот на той грядке чуть-чуть вскопать, только аккуратно! Перцы прополоть, там немного. И ещё цветы полить.       Под строгим взглядом и чётким руководством Арсений справился со своей миссией, и хоть у него ничего никуда не прострелило, но накатившую усталость он прочувствовал. Зато Антон довольный покачивался на качели, любуясь. — И где моя награда? — Ну, можешь крыжовник собрать. — Вот уж спасибо, — вздыхает Арсений, целует мужчину, делая пометку, что и крыжовник нужно собрать, и всё-таки помассировать этого несчастного перед сном.

***

      Возвращаться в Москву не хотелось, но пришлось. Сложнее всего было расставаться. За эти недели они уже вполне привыкли жить вместе, разобрались и смирились с привычками друг друга, и обоим вполне нравилось засыпать и просыпаться вместе, готовить и есть, вместе решать бытовые вопросы, делить обязанности по дому, да и просто находиться в непосредственной близости.       Арсению, не привыкшему к этому всему, на удивление легко удалось втянуться в эту размеренность и комфортность, которыми окружал себя Огуревич. — Вот и всё, — вздохнул Антон, когда машина остановилась около его подъезда. Он всю дорогу ехал задумчивый, даже не бурчал на молодёжь, гоняющую на дороге. — Что всё? — Расстаёмся. — Всего лишь до завтра, — посмеивается Арсений, — Заеду за тобой утром. — Всего лишь до завтра… — вторит и хмурится, — А кто мне на ночь будет байки всякие рассказывать? А массаж мне кто делать будет? — Никто, наконец-то поспишь в тишине. — И то верно, — резво соглашается и улыбается, — Спасибо за это лето. — Да не за что, — Арсений целует его, получает ответ и прикусывает губу.       Их отношения за это лето, проведённое в одном доме, так и остались платоническими. Как-то всё не складывалось, а давить Арсений не собирался, так что ему оставалось только ждать, надеяться и намекать. — Всё, пойду. — Помочь вещи донести? — Что тут нести-то? Одна сумка и пакет. Езжай давай, до завтра, — чмокает напоследок и выходит из машины.       Да, с намёками у Антона Андреевича определённо есть проблемы.

***

      Новый съёмочный сезон Арсений встретил с огромной радостью. Оторванный от глобальной цивилизации, он смог оценить прелести от общества и работы в полной мере. Теперь помощнице он улыбался ярче, с удовольствием сидел в кресле перед гримёрами, радовался видеть операторов и режиссёров, принимал активное участие в редактуре собственной передачи и даже в утверждении, хотя раньше ему не было до этого особого дела. Энтузиазм внутри него так и плескался. Теперь понятно, как Антон может столько лет вести одну и ту же передачу и не жаловаться. — Арсений Сергеевич, Антон Андреевич очень настоятельно просил вас зайти к нему в гримёрку, — проговорила Машенька с таким лицом, будто он её может за это ударить. Ну что за чушь? — Спасибо, Машуль, если кто спросит, скажи, что я скоро вернусь, — улыбается ослепительно Арсений, надеясь произвести впечатление и правда доброго человека.       Антон Андреевич такого восторга от возобновившейся работы не испытывал, всё вздыхал по тёплым дачным денькам, но в целом, ни на что не жаловался, так что просьба прийти в гримёрку посреди мотора — что-то новенькое. — Антон, что за срочность? Мы же договорились вечером… — Арсений не договаривает, поскольку замечает в гримёрке огромное количество букетов, а ещё торт со свечами.       Паника, что он забыл о чужом дне рождении накатывает и скатывает, поскольку день рождения у Антона в марте, а сейчас только сентябрь. Значит, что-то другое? — Так, что за повод? Я что-то упустил? Ты уходишь на пенсию? — Типун тебе на язык! — взвился Антон, но отвлёкся на торт, взял его в руки и сделал пару шагов на встречу, — У нас сегодня годовщина знакомства!       Боже, ну конечно. — И год, как ты здесь работаешь, — кивает уверенно, пытаясь всем видом показать, что, конечно же, он всё помнит, — Задувай.       И довольный Антон задувает свечи, целует его в щёку и возвращает торт на стол. — Не делай вид, что помнил. — Хорошо, — согласно решает Дибров, понимая, что в этом и правда нет смысла. Они достаточно хорошо выучили друг друга, так что соврать всё равно не вышло бы, — Так ты позвал меня посмотреть на то, как ты задуваешь свечи? — Нет, я пришёл сказать, что закончил на сегодня. — У меня ещё мотор, часа через два освобожусь. Вызвать тебе такси до дома? — бросив короткий взгляд на часы, Арсений уже достаёт телефон, но Антон его останавливает. — Сам себе такси вызову, смартфоном пользоваться умею. Поужинаем у меня сегодня? — Хорошо. Всё, я пойду, ты меня прям посреди мотора дёрнул!       Антон Андреевич на это только закатывает глаза, кивая, что он и правда может идти.       Неловко вышло, что Арсений забыл про их годовщину первой встречи. Более того, он бы и под дулом пистолета не вспомнил число, когда именно это произошло, так что у него было ноль шансов. Надо бы как-то загладить вину, но цветы не подаришь — их и так вон целая оранжерея, торт тоже уже есть, а в вине Антон не разбирается, ещё и жалуется, что от красного у него подскакивает давление, а от белого падает.       Мотор пролетает быстро, идеи в голове так и не появляются, так что приходится смириться с тем, что сегодня он нашкодивший щенок.       Маша сообщает, что Огуревич уехал почти сразу, как они продолжили съёмку, передать ничего не просил.       По пути к дому своего немолодого человека Арсений всё-таки покупает две бутылки вина, чтобы выбор был, долго разглядывает стеллаж с пирожными, но в итоге и их не берёт. — О, ну наконец-то! — нарочито громко бурчит Антон, когда слышит звук открывающейся двери, — Я тут уже состариться успел, пока тебя ждал. — Да, столько десятилетий тебя не пощадили. — Хам. Вот надо же было связаться с таким хамом на старость лет! Я тут ему и ужин, и атмосферу, а он меня старым называет! — Прости, дорогой, — Арсений смеётся искренне и целует нежно, чтобы унять этот пыл возмущения, — Что за атмосфера?       Для романтического вечера Антон и правда постарался: гирлянда на кухне, свечи на столе, его любимейший сервиз, парочка салатов и его фирменная курочка. Столько суматохи из-за даты знакомства, ужас! — Молодец, что купил вино, — кивнул Антон, уже залезший в пакеты, оставленные в прихожей. — Не знал, какое ты захочешь. — Белое, — кивает и убирает лишнюю бутылку в шкафчик, а вот выбранную с радостью открывает.       Ужин проходит по-семейному. Они не в том возрасте, чтобы кормить друг друга с ложечки — в их возрасте уже «Слава богу, что мы ещё не в том возрасте», так что они просто спокойно едят под звуки виниловой пластинки и обсуждают прошедший день. Оказывается, один Арсений пропустил эту дату, потому что все остальные, оказывается, на перебой поздравляли Антона и говорили громкие слова о том, как им приятно с ним работать. Сомнительно, что все эти речи были искренними. — Что ж, тогда и я должен сказать парочку слов? — подняв бокал, Арсений улыбается и берёт его руку в свою. — Вообще-то, я хотел сказать сейчас кое-что, — перебивает его Антон, сжимая руку сильнее. — Позволишь сначала мне? — Выскочка, — обиженно буркнул Антон, но всё-таки поднял свой бокал тоже, — Давай уже, жги. — Я очень рад нашей встрече. — Всё? — Нет, не всё! — Арсений прокашлялся, — Я искренне восхищён твоим профессионализмом. И был им восхищён ещё до нашего знакомства. Ты знаешь, с каким скепсисом я отношусь к нашим коллегам, но тобой я был просто очарован. Рад, что теперь имею честь быть знакомым с тобой лично и работать в одном павильоне.       Бокалы поднялись и чокнулись с громким звуком, а взгляд Антона выражал крайнюю степень умиления и, кажется, даже стеснения. Не часто ему говорят такие слова, так искренне да и такие люди. — Так что ты хотел сказать? — Арсений отрезал ножом кусочек курицы, не собираясь портить атмосферу варварским поеданием руками, — Надеюсь, что это не пенсия. — Да хватит! — наигранно возмущается Антон, но всё-таки улыбается, — Не дождутся, я эту программу ещё двести лет вести буду. Так о чём я хотел сказать?       Нахмурившись, Огуревич смотрел в глаза напротив, силясь вспомнить. Мысль всё-таки вернулась, и после громкого «А!» была озвучена. — Я люблю тебя.       Кусок курицы стал поперёк горла. Они уже достаточно давно обменялись взаимными чувствами, признались во влюблённости, но эти банальные и избитые три слова выбили у Арсения воздух из лёгких и буквально заставили закашляться. — И это не всё, — предупредил Антон, с сомнением смотря на мужчину, запивающий комок большими глотками вина, — Ты не возражаешь, если… Нет, не так. Ты не будешь против… Как-то нескладно выходит. — Говори уже, Антон. — Может съедемся? — Куда? — Ко мне, — естественно и не задумываясь ответил Антон, — Мы часто проводим время у меня, так почему нет? — Мы проводим время у тебя, потому что иначе мне либо придётся отвозить тебя обратно домой и ехать обратно, либо мы разоримся на такси. Моя квартира больше и новее, да и жилой комплекс у меня покруче. — Тебе не нравится моя квартира? — брови Антона Андреевича взметнулись вверх, показавшись над дужками очков. — Мне нравится моя. — Понятно.       Атмосфера семейности и романтичности пропала, музыка на пластинке закончилась, но никто не встал её перевернуть не другую сторону, а свечка стала потрескивать, так что Антон безжалостно затушил её и включил свет.       Тишина давила как каток не только хорошее настроение, но и в целом идиллию, выстроенную между ними за это лето. — Ещё вина? — Нет, хватит, а то ещё какую-то глупость предложу, — буркнул Антон Андреевич, встал из-за стола и сложил всю грязную посуду в машинку, ничего больше не говоря.       Арсению бы домой уехать, чтобы они оба отошли от этого разговора и сделали вид, что его не было, но он планировал остаться на ночь изначально, поэтому пил вино, и за руль ему никак нельзя, а если уедет на такси, то потом машину ещё забирать и… — Почему ты вообще предложил съехаться? Ты же говорил, что тебе нужно личное пространство, что ты не готов ничего менять в жизни, — Арсений всё-таки не смолчал, подал грязные бокалы и опёрся о плиту, ожидая ответа. — Мы отлично поладили, когда жили на даче. В Москве пришлось снова привыкать к одиночеству, только теперь я знал, что вместе даже лучше. И я подумал, что у меня не так уж много времени, чтобы насладиться временем с тобой, а мне бы хотелось.       Честное признание заставило внутри что-то сжаться, и былая раздражённость ситуацией испарилась. Он слишком слаб перед этим мужчиной, пора признать это уже. Дождавшись, когда Огуревич распрямится, Арсений крепко обнял его сзади. — Давай завтра проведём выходные у меня? Тебе понравится, квартира правда классная.       Судя по мурашкам, дыхание щекотало его шею, и Антон тоже выдохнул, накрыл чужие руки своими и спокойно произнёс тихое «хорошо».

***

      В просторной и навороченной квартире Антону не было комфортно. Нет, он ничего не говорил, искренне восхитился ремонтом, но словно не мог расслабиться. Утром воскресенья он проснулся с ноющей спиной, потому что матрас здесь оказался гораздо твёрже, хотя и в его квартире матрас был ортопедическим. Помогая готовить на кухне простой завтрак, он чувствовал себя, словно слепой крот, к тому же незнакомая плита и чужая сковородка явно отказывались ему подчиняться. Ванная ему тоже показалась неудобной, как и гостиная, как и в целом всё в этой стильной квартире со свежим ремонтом.       В понедельник на работу они отправились от Арсения. Конечно, от него не скрылось то, что ожидаемого восторга его квартира не вызвала, но понять причины он самостоятельно так и не смог. Сравнивая их квартиры, его квартира объективно выигрывала. Да и на работу от него ближе ехать! И хоть явного недовольства Антон не выражал, было очевидно, что что-то всё-таки не так. — Нам необязательно съезжаться, — проговорил очевидную вещь Дибров, подчёркивая, что своего решения не изменил, — Было бы честно жить у меня, а на лето уезжать к тебе на дачу, не считаешь? — Ты прав, — Антон упорно смотрел в окно на пейзажи города и оживлённую дорогу, — Мы и так много времени проводим вместе, это уже излишне. — Почему тебе не понравилось у меня? Матрас можно поменять, если ты не привыкнешь, хотя спать на моём удобнее, к плите ты привыкнешь, посуду свою можешь привезти.       Огуревич всё-таки одарил его взглядом, но на этот раз в нём было невозможно ничего прочитать. — У тебя прекрасная квартира, которая тебе подходит.       Вот и весь ответ, никаких объяснений не следует, и Арсений тяжело вздыхает, понимая, что этот разговор стоит оставить. — Я раньше заканчиваю, так что подожду тебя в гримёрке. — Не стоит, у меня на вечер были планы. — Какие? — Просто мои планы, не жди.       Отлично. Просто отлично.

***

      Конечно, вскоре ситуация замялась, и их дни протекали в том же русле, как и обычно.       К ноябрю Арсений сделал заключение, которое прояснило многое. Антон был крайне привязан к своим привычкам и менять их не хотел, а в каком-то смысле и не мог. В ресторанах он заказывал примерно одни и те же блюда, по вечерам они пересматривали любимые фильмы, и было сложно уговорить его на просмотр чего-то нового, к новым знакомствам он тоже относился холодно, и комфортнее всего чувствовал себя дома или на даче. Удивительно, что такой замкнутый человек позволил Арсению так быстро и обоснованно войти в его жизнь, а после перевода в другое помещение он и вовсе не ушёл на пенсию. Если наблюдения были верными, то наверняка все новые события и вещи вызывали у Антона больше стресса, чем радости.       Этот вечер должен был быть обычным вечером пятницы, когда Арсений освобождается позже, заезжает за продуктами в супермаркет, а потом едет к Антону до вечера воскресенья. Его бизнес шёл отлично и не требовал уже так много внимания, находясь в надёжных руках управляющего и совладельцев, так что свободного времени было достаточно, чтобы с радостью проводить его с любимым мужчиной.       Зайдя в квартиру, Арсений сразу чувствует запах свежих щи и улыбается. Он любит более изысканную кухню, до отношений с Огуревичем вообще питался в основном в ресторанах, доставками и тем, что приготовит домработница, которая специализировалась на итальянской кухне. Но теперь он и правда проникся домашней кухне, готовый отказаться от всех своих прошлых предпочтений.       Антон ничем не занят, сидит в гостиной перед телевизором, внимательно что-то вычитывая в телефоне. Не заметил его прихода или проигнорировал? — Привет, — заходит в гостиную Арсений, оставив пакеты на кухне, а пальто на вешалке в шкафу. — О, привет, — нежный приветственный поцелуй, а телефон блокируется и отправляется на столик, — Голодный? — Да. Ты приготовил щи? — Да, а ты купил пирожные? Ну те, с клюквой? — В пакете на кухне.              Ещё один короткий поцелуй, и они расходятся по комнатам — Антон идёт на кухне разбирать пакеты, а Арсений переодевается в спальне.       Как и всё, что готовит Антон, суп выдаётся вкусным. Дальше идёт чай с больше кислыми, чем сладкими пирожными, и незамысловатая беседа о прошедшем дне. Ничего необычного на съёмочной площадке уже давно, либо же это они уже так давно работают на телевидении, что ничему не удивляются.       Фильм, который они смотрят, оказывается вполне себе неплохим. История про супружескую пару в кризисе отношений, их попытки найти компромисс и счастливый финал. Антон лежит рядом, в трусах и в майке, массирует его руку больше по привычке, а когда начинаются титры, выключает телевизор и тянется за поцелуем.       Нежные и ленивые поцелуи сменяются на более страстные и горячие, и вот рука Антона Андреевича уже скользит под домашнюю футболку, задевая соски и слегка царапая ключицы. Арсений в долгу не остаётся, помогает мужчине усесться на своих бёдрах и подтягивает подушку под спиной выше, чтобы было удобнее. Им уже не по двадцать лет, когда возбуждает один лишь взгляд, члены не стоят колом, но возбуждение приливает спокойными волнами. — Ты планировал? — уточняет Арсений, гладя округлые бёдра. — Да, весьма основательно.       С губ слетает смешок. Это хорошо, потому что иначе пришлось бы прерываться и тратить время на подготовку, а настрой спугнуть не хотелось бы.       Рука ныряет в чужие трусы, стимулируя возбуждение, и с губ напротив слетает довольный вздох.       Да, Антон уже давно не мальчик, его кожа не такая гладкая и упругая, как у юношей, вряд ли стоит ожидать, что тот в постели будет исполнять акробатические номера. Но этого и не надо. Достаточно его доверительного и тёплого взгляда, на дне которого скрываются искры желания, хватает вздохов и охов, тепла кожи и биения сердца. — Ты там не переусердствуй, — делает замечание Антон, кивая на собственные трусы.       Арсений слушается, убирает руку и помогает мужчине лечь, а сам нависает сверху. Стягивает с него майку, начиная покрывать поцелуями шею, ключицы, плечи. В долгу никто не остаётся, его продолжают гладить и слегка царапать под футболкой, что довольно приятно. — Ты не жди от меня чего-то сверхъестественного, — отвлекает его Антон, стягивая с него футболку и дёргает штаны, чтобы тот сам от них избавился, — Мне очень много лет, я не гимнаст, а ещё… — Прекрати, ты замечательный, — прерывает тираду предупреждений Арсений, целуя напористо и с языком, потому что нечего болтать.       Антон успокаивается быстро, расслабляется и позволяет стянуть с себя остатки нижнего белья. Их первый раз не хочется испортить слишком резкими движениями, неудобной позой или затянувшейся прелюдией, поэтому, как только Антон собственноручно отдаёт смазку и пачку презервативов, Арсений сначала растягивает пальцами, проверяя, точно ли тот достаточно хорошо подготовился, а потом уже входит, двигаясь медленно. Если Антон не соврал про крайне давний секс, стоит дать ему сначала привыкнуть.       Антон на кровати пыхтит, нежели стонет, пока Арсений не двигается ближе, практически ложась сверху. В такой позе он тоже долго не сможет, но, возможно, долго и не придётся. По его собственным меркам его личный секс тоже был уже достаточно давно. — Господь всемогущий, как же хорошо, — выдыхает Антон ему в ухо, цепляясь за плечи, — Боже… — Не богохульствуй. — Не нуди, — кусает его за мочку, и Арсений выгибается, въезжая глубже, отчего Антона под ним даже потряхивает, — Да, вот так…              Крестец начинает тянуть, но Арсений активно качает тазом, потому что мужчина под ним буквально охает и ахает от каждого толчка, и только коснувшись члена, кончает себе на живот, выдыхая с облегчением. Арсений заканчивает сам за несколько толчков в руку, поражаясь тому, что видит. Растрёпанный и раскрасневшийся Антон с каплями пота на лбу и груди кажется чертовски горячим, а цепкий взгляд за его движениями усиливает эффект.       Упав рядом на кровать, Арсений тоже дышит загнанно, делая заметку о том, что давно не посещал спортзал, что теперь ему аукнулось.       Они молчат долго, отходя от непривычной активности, и Арсению даже кажется, что Антон уснул, пока тот не поворачивается к нему лицом и не целует его в нос. — Было очень хорошо, — констатирует Антон, — Зря я откладывал. — Ожидание того стоило, — шепчет Арсений, вдруг понимая, что горло совсем пересохло.       Антон улавливает это, с кряхтением встаёт и, не утруждаясь одеванием, приносит из кухни стакан воды, за который получает благодарный взгляд.       А после они по очереди принимают душ, Антон с тяжёлыми вздохами меняет постельное бельё и заваливается в кровать без сил. Арсений приходит следом, ложится со своей стороны и обнимает со спины мужчину, который явно очень сильно устал. — Я люблю тебя, — шепчет Арсений, целуя в шейный позвонок.       Антон мычит что-то согласное уже на грани сна перед тем, как засопеть в подушку.

***

      Конечно, секс не стал ежедневным, да и даже еженедельным мероприятием в их жизни. Всё-таки возраст не тот, но Арсений моложе, и когда ему всё-таки хотелось, Антон активно принимал участие другими, менее трудозатратными, но действенными способами.       Съёмочные дни Огуревича в преддверии нового года закончили раньше, ещё в середине декабря, так что теперь в течение дня они лишь обменивались сообщениями, а после офиса Арсений ехал домой, потому что дни выходились загруженными с самого утра и до вечера.       И его мнение о том, что им стоило бы всё-таки жить вместе, окончательно укрепилось в его голове. Любовь к квартире никуда не делась, Арсению всё ещё казалось, что она более подходящая для совместного проживания, но готовность пойти на уступку была, кажется, выше. Жить здесь, но без Антона казалось глупым, потому что он банально скучал по шарканью тапочек, звуков дыхания, в основном вздохов, бурчанию и лицу Антона с мимикой во всех её проявлениях. Спать даже на таком качественном ортопедическом матрасе стало неудобно и холодно, а пустой холодильник, поскольку домработница больше не готовила, вызывал раздражение. Всё сводилось к тому, что им нужно что-то менять.       Предновогодний корпоратив выдался вполне обыкновенным. Антон заглянул всего лишь на полчаса, со всеми поздоровался и скрылся куда-то. Арсений даже подумал, что тот уехал домой, пока не получил сообщение: «Ты там ещё не со всеми языками перетёр? Мы когда на дачу поедем? Завтра?». Раздражение читалось в каждом вопросе, так что фуршет и молодых коллег, с кем он на удивление нашёл общий язык, пришлось оставить.       Обойдя весь офис, Арсений обнаружил из окна здания, что фары его машины горят, а значит, Антон уже там. Мог бы и предупредить ради приличия.       Ехать на дачу завтра и правда было неразумно. По их плану они должны были сегодня заехать в их квартиры за вещами, к ночи доехать до посёлка, а с самого утра начать все приготовления, чтобы к полуночи успеть и встретить Новый год, как полагается. — Я тебя жду тут час! Арсений, час! А ещё час болтался по залу как говно в проруби, ожидая, когда ваше сиятельство со всеми потреплется, — ругается Антон, который и правда, кажется, злится. — Ну прости, мог бы и раньше написать или сказать. — Ты всё это время с Шастумником был? — Да. Он оказался не таким бездарным и занудным, как я думал, — честно говорит про своего коллегу по каналу и жанру телепередачи. — Обменялись номерами? — Да. — Может с ним и будешь праздновать? Я бы уже на даче был, если бы не ты.       Антон пыхтит настолько обиженно, что Арсений теряется. Ревности в их отношениях ещё не было, тем более такой открытой. Но с самого начала Огуревич относился к их идеи отношений снисходительно, мол Арсу бы кого помоложе. Так он и сейчас так думает? — Вот только давай без драм, Антон, и сбавь тон, — просит Арсений, наконец-то отъезжая от этого чёртова здания. — Ты игнорировал меня весь час, что я был там, хихикал с этим парнишкой, а теперь возмущён, что я чем-то недоволен? — Ещё запрети мне общаться с коллегами. — Ты никогда и не хотел с ними общаться!       Тон Огуревич не сбавляет, а Арсений набирает скорость, потому что тоже начинает злиться. Это первый корпоратив на его памяти, где ему не было смертельно скучно, и он остался с хорошим впечатлением, но нет, Антон решил его испортить безосновательной истерикой.       Заезжая в свой двор, Арсений паркуется и уже не уверен, что хочет куда-то ехать. Вот сейчас его дом кажется убежищем, в котором хочется спрятаться, чтобы его не трогали. — Тебе много времени нужно на сборы? — уже спокойнее спрашивает Антон, но злость на него всё ещё кипит. — Нет. Подождёшь в машине?       Антон кивает и достаёт телефон, демонстрируя, что тот может идти.       Необходимые вещи уже собраны в сумку, а остальные понемногу разложены по коробкам. Завтра он хотел сказать о своём согласии переехать к нему. Но теперь это решение не казалось настолько правильным, как несколько дней назад. Несколько поздних вечеров, которые он потратил на сборы, вместо сна, теперь аукнулись головной болью. Телефон вибрирует, на экране высвечивается имя «Антон», и Арсений принимает звонок, сжимая челюсть. — Уже выхожу, — бурчит он и хочет скинуть звонок, но слышит грустный голос Антона. — Мы можем не праздновать на даче. Или поехать завтра утром, если ты устал. Я могу вызвать такси и поехать домой, только за ключами от машины спустись.       В голосе нет претензии, только сквозящее сожаление. Кажется, тот быстро остыл, готовый теперь идти на уступки. Это в характере Антона — сначала делать, потом думать и винить себя, поэтому порой он до последнего откладывает что-то, насильно заставляя это намерение мариноваться в голове, чтобы сделать и не жалеть.       Арсений смотрит на сумку, на коробки, в окно, за которым уже темно, и понимает, что не хочет так. — Говорю же, что уже выхожу.       В сумку отправляется ещё несколько вещей, а сам он спешит вернуться и сесть в машину, пока не передумал.       По дороге до дома Огуревича они не говорят. У Арсения и без того голова начинает болеть сильнее, а Антон о чём-то усиленно думает. Около подъезда мест нет, и Арсений высаживает мужчину, а сам отправляется кружить по двору в поисках парковочного места. Находит не быстро, настолько, что телефон снова начинает вибрировать. — Да? — Поднимешься? Тут много вещей. — Я далеко встал, позвони, когда выйдешь, чтобы через весь двор вещи не тащить.       Антон не спорит, не бурчит и не огрызается, сбрасывает звонок. Арсению нужно всего лишь несколько минут в тишине, чтобы собраться с мыслями. Ему дают все двадцать минут, и это уже тоже начинает злить. С чем можно так долго возиться?       В конце концов, Антон звонит и говорит, что ждёт у подъезда. Четыре огромные сумки, несколько забитых пакетов, искусственная ёлка, пока ещё разобранная, и явно вымотавшийся Антон. Всё-таки стоило ему помочь, но он не думал, что количество всего будет значительно отличаться от его собственной сумки. — Я думал, вещей будет меньше, — оправдывается он, начиная складывать всё в багажник, пока Антон молча садится в машину.       Когда Арсений садится за руль, Антон протягивает ему таблетку и бутылку с водой. И как он каждый раз понимает, что у него мигрень? — Спасибо. — Не за что. Я же виноват, что у тебя разболелась голова.       Ответить нечего, и они едут молча и в тишине долго, пока Антон не выдерживает, включает радио и устраивается удобнее, чтобы немного вздремнуть. Доехать хочется уже быстрее, разобрать вещи и лечь спать, но он не гонит, потому что знает, как это нервирует Антона. За этот год, что они вместе, они уже достаточно узнали друг друга, чтобы лишний раз не нервировать хотя бы такими мелочами.       Дорога в посёлке оставляет желать лучшего, но снег примят проезжающими ранее машинами. Подъезд к дому Антона оказывается завален сугробами, и чтобы туда проехать, да и вообще пробраться к дому, нужно ещё всё очистить. Иррациональная злость на Антона снова вскипает, и тот, почувствовав, что машина остановилась, просыпается. — Приехали? — Приехали. Осталось только откопать твой дом и подъездную дорожку.       Антон осоловело осматривается по сторонам в окна и с тяжестью вздыхает. — Снежная выдалась зима… — У меня в машине есть одна лопата. — Нужно откопать вход к калитке, там рядом тоже должна стоять лопата.       Ругательства Дибров позволяет себе только на улице, начиная откидывать снег в разные стороны, чтобы добраться до лопаты. В одиночку он здесь до утра будет корячиться, вдвоём же дело должно пойти быстрее.       Лопата и правда находится на указанном месте, и вручив её в руки Антона, Арсений продолжает копать, стараясь не смотреть в сторону мужчины. Он всё ещё злится, и хоть понимает, что тот не виноват в выпавшем снеге, но злость на него уже как снежный ком.       Он чистит проезд для машины, и пока Антон чистит дорожку к дому и откапывает крыльцо, продолжает мучаться вокруг ворот и дальше, там, где машина должна будет встать. Закончив со своей частью работы, он паркуется и старается отвлечься. Уже поздно, устраивать ссору не хочется, тем более прям на улице, где, вообще-то, холодно. Чёрт, в доме тоже холодно, нужно будет сначала его протапливать.       Усталость, злость и головная боль — плохой коктейль, но ничего поделать с собой Арсений не может. Антон уже закончил и зашёл в дом, так и не выйдя, что тоже раздражило. Самостоятельно разгрузив машину и занеся всё в дом, оставив в прихожей, Арсений заходит в гостиную, где уже в камине горит огонь, а тепло начинает растекаться по дому. — Я всё принёс. Разберёшься со всем сам? Не знаю, где у тебя что. — Мгм, — безэмоционально мычит Антон, устроившись в своём кресле-качалке.       Разговаривать больше не хочется, так что Арсений бредёт в спальню и переодевается в тёплую пижаму, накинув сверху ещё и кофту. Этот бесконечный и удручающий вечер хочется поскорее закончить сном, надеясь, что к утру они оба отойдут и смогут нормально проводить и встретить год.       Со стороны кухни слышится копошение, и Арсений довольно кивает, задумывается и идёт в душ, потому что после корпоратива и уборки снега хочется смыть пот.       Выйдя из душа, теплота в доме чувствуется лучше, и кофту сверху уже нет необходимости надевать. Антон так и не пришёл, и Арсений идёт на его поиски. Большая часть сумок и пакетов уже разобраны, осталась ёлка и какие-то украшения, а также личные вещи мужчины. — Мы сегодня спать собираемся? — спрашивает он, стараясь говорить спокойно, но укор в голосе скрыть не получается.       Антон сидит на кухне, напротив холодильника, смотрит на него уставшим взглядом, а потом переводит его на вошедшего. Уставший и пустой. — Всё в порядке? — Да, ложись, я сейчас закончу и приду. Иди уже, не мозоль глаза.       Арсений слушается, не имея ни сил, ни желания говорить. Утро вечера мудренее, и они обсудят всё завтра.       Уже из постели он слышит, как медленно ступает Антон, решает, что это, чтобы не скрипеть половицами, закрывает глаза и тут же отрубается.       Утром Арсений просыпается, как он думает, первым, даже отдохнувшим и в хорошем настроении. Тянется и притягивает Антона, на что тот недовольно шипит. Значит, его обида так и не отпустила за ночь. — Доброе утро. Я вчера был груб, извини, — признаёт он часть своей вины, надеясь, что и Антон сейчас принесёт свои извинения, и они двинутся дальше в этот день и новый год. В конце концов, ссоры случаются во всех парах и во всех возрастах. — Намажешь мне спину мазью? Я уже два часа жду, когда ты проснёшься. — Почему не разбудил сразу, когда заболела? — Арсений достаточно резво встаёт, идя к своим вещам, где на всякий случай теперь возит тюбик согревающей и болеутоляющей. — Да её ещё в квартире прострелило, пока корячился с вещами, — признаётся он, поворачиваясь так, чтобы можно было намазать поясницу. — Почему не сказал? — уже сердясь спрашивает. — Я позвонил, попросил помочь, — легко отвечает он, и Арсений вспоминает весь вчерашний вечер.       Ладно, он и в правду был груб, а ещё глуп, раз позволил Огуревичу с его спиной сначала таскать вещи, а потом разгребать снег. Из-за собственных проблем он даже не подумал об этом, и чувство вины ложится на плечи тяжёлым грузом. Да, Антон устроил скандал на пустом месте, но это не оправдывает его собственные поступки.       Теперь результат: он мажет спину и слегка массирует, чтобы стало хоть немного легче. Когда заканчивает манипуляцию, Антон благодарит его и коротко целует, собираясь уже наконец вставать. Арсений задерживает его, берёт его руку и целует кисть, не зная, как загладить свою вину. — Прости, я вчера был на взводе и не подумал. Надо было прямо сказать, я же не идиот заставлять тебя с больной спиной махать лопатой. Прости. — Всё нормально, — отзывается Антон, горько улыбается и всё-таки встаёт, отправляясь на кухню.              Да, ссору на пустом месте начал Антон, но даже тогда он оставался внимательным и заботливым, так что чувство вины усиливается вдвойне.

***

      Арсений старается загладить вину, заставив мужчину отдыхать в кресле и командовать, пока сам он собирает ёлку и украшает дом. К счастью, готовить ничего не надо, Антон заранее этим озаботился, и теперь все блюда осталось только разложить по тарелкам, что-то подогреть, а куда-то добавить майонез. У Диброва и самого от вчерашнего вечера мышцы тянет, можно догадаться, каково Антону. — Всё? — спрашивает он в семь, закончив даже с салатами. — Я думал ещё ветки от ёлки на участке нарубить, положить под эту, чтобы запах был, но уже поздно, не надо.       Арсений с сожалением смотрит на улицу, где с самого утра метёт снег, и до ближайшего дерева ему придётся пробираться через сугробы. От их вчерашних трудов практически не осталось и следов. Он уже думает идти одеваться на улицу, но Антон из кресла ловит его за руку, заставляет остановиться и подойти ближе. — Не надо, Арсень, ты и так весь день тут кружишь, сядь и отдохни. — Заслужил, — криво улыбается, — Хочешь что-нибудь? — У меня всего лишь прихватило спину, не устраивай цирк, — бурчит и отпускает его руку, — Чайник поставь, поговорить надо.       Когда чай уже разлит по чашкам, Антон с кряхтением заходит в кухню, придерживаясь за спину, садится за стол и делает жадный глоток. Хорошо, что он разбавлен, а то ещё обжёгся бы. — Давай поговорим в первый и последний раз об этом серьёзно, — просит он, — Мы оба всё прекрасно понимаем, так что давай начистоту. Что тебя во мне или в нас не устраивает? — Если ты опять заведёшь разговор про свою ревность к Шастумнику, то я не хочу об этом даже говорить. — Не в нём дело. Просто… Я вчера на тебя с ним посмотрел, вы так хорошо и правильно смотрелись вместе, что меня как ледяной водой окатило. Да, я перегнул палку, надумав, что раз мы почти две недели нормально не виделись, то ты обязательно кого-то нашёл, но не вини меня, ты знал, что у меня поганый характер. Есть что-то, что тебе не нравится между нами? — Только то, что мы живём раздельно, — признаётся Арсений. — Я уже говорил, что… — Я понял, что тебе тяжело что-то менять, Антон. Понял и принял, поэтому коробки уже в процессе сборов, и я готов переехать к тебе, а квартиру сдам. Я хотел сказать это после курантов, но как вышло.       Антон ничего не отвечает, взвешивая что-то в голове. Может быть он уже передумал и не хочет съезжаться? — Всё? Остальное всё устраивает? Секс? Как мы выглядим вместе? Старческий бубнёж и болячки?       Арсений усмехается. Антона ещё рано называть стариком, несмотря на его причитания. Да, спина и колени побаливают, но это ещё не приговор пенсией и старостью. — Я люблю тебя, Антон, всего и целиком. Секс с тобой потрясающий, от бубнежа я в восторге, выглядим мы как прекрасная пара, и остальное меня тоже не тревожит. Хватит думать, что ты своё уже отжил.       Антон кивает, принимая ответ за чистую монету, не пытается найти подвоха. За это хочется поблагодарить. В конце концов, это говорит о доверии. — И я тебя люблю, Арс. Сильнее, чем мог подумать, что могу. И я буду рад, если мой дом станет нашим.       Арсению приходится постараться, чтобы устроиться так, чтобы было удобно целоваться. А про себя делает заметку внимательнее озаботиться здоровьем любимого.

***

      День всех влюблённых выходится на будний день, так что практически до восьми часов они оба заняты работой. Арсений так глубоко уходит в процесс вычитки вопросов, что даже не замечает, что в гримёрке уже не один. — Арсений Сергеевич? — зовёт его молодой коллега по имени Антон, а по фамилии — Шастумник. — Да? — Я не хотел бы навязываться, но у вас есть планы на этот вечер?       Вопрос неожиданный, и Арсений на секунду теряется, смотрит на телефон, сверяясь с датой. Четырнадцатое февраля — день всех влюблённых, разумеется, что у него, как у занятого мужчины, уже есть планы. — Что-то случилось? — наверняка его беспокоит какой-то вопрос, и он просто не учёл дату, что может поставить его в неудобное положение. — Ничего срочного, просто сегодня весьма романтичный день, и я подумал, что это отличный повод позвать вас на свидание.       Как почувствовав, телефон начинает вибрировать от звонка тёзки этого молодого человека. Предложение о свидании сбивает с толку, и он хватается за телефон как утопающий за соломинку. — Да, дорогой? — а глаза в глаза смотрят с мужчиной напротив. Это должен быть весьма ясный ответ. — Ты заканчиваешь? Могу в гримёрке подождать или лучше пойти уже машину греть? Или у тебя там уже с кем-то другим свидание? — тон шутливый, но как же эта шутка сейчас близка к правде, что слов на ответ даже не находится, а Шастумник так и стоит напротив, скрестив руки на груди, — Так, а что за подозрительная тишина? — Нет-нет, я уже закончил, одеваюсь и выхожу. — Ну давай, жду на улице.       Антон сбрасывает звонок, и Арсений выдыхает. Его совесть чиста, он никого не обманывает и обманывать не собирается, но ситуация всё равно какая-то нервная. — Прошу прощения, я не знал, — поджимает губы молодой Антон, — Тогда хорошего вечера с дорогим вам человеком.       Арсений даже не извиняется за неоправданные ожидания, только кивает в знак благодарности и правда тянется за своим пальто, когда слышит два удивлённых голоса в дверях. Ну конечно, Огуревич не стал ждать на улице. — Так это вы? — А ты что здесь делаешь? — с сомнением спрашивает старший и кидает взгляды-молнии на Арсений. Боже, кто же знал, что он такой ревнивый, когда уверен в отношениях — парадоксально, но факт. — Антон заходил спросить совета, как позвать человека на свидание, — говорит первое, что пришло в голову, что отчасти даже правда. — Надеюсь, не как позвать тебя? — с облегчением и в шутку спрашивает Антон, но не увидев отражение той же эмоции на лице Диброва, больше ничего не говорит. — Хорошего вечера, — прощается непонятно с кем Антон, уносясь по коридору.       Антон-старший только кивает сам себе и ждёт, пока Арсений оденется. По дороге домой рассказывает, что застукал свою ассистентку с оператором в своей гримёрке, ради приличия отругал молодых, так что в целом остался довольным. Потом рассказывает про темы сегодняшних съёмок, пересказывает разговор с Якубовичем, и что он, как друг Антона, очень хочет познакомиться с его избранником. Про Шастумника они не говорят от слова совсем.       Дома, избавившись от верхней одежду, Антон целует его крайне настойчиво и долго, не давая отстраниться. — Антон, нам бы в душ сходить, но хотя бы руки помыть надо. — А как же спонтанный секс прямо в прихожей? — бурчит, но соглашается. — К спонтанному сексу в прихожей даже я не готов последние лет пятнадцать.       Антон идёт мыться первым, причём зависает там так долго, что Арсений успевает перекусить. Ему же в душе хватает пары минут.       В спальне они, как и всегда, долго целуются и гладят друг друга, наслаждаясь прелюдией. В их возрасте уже не хочется поскорее получить разрядку и пойти дальше, а хочется насладиться процессом в полной мере, никуда не спеша. — Как хочешь сегодня? — спрашивает Арсений, поцелуями покрывая живот. Антон никогда не признает, что смущается своего животика, но Арсений достаточно внимательный любовник, чтобы заметить это. — Без разницы. В честь праздника решаешь ты, — Арсений посмеивается.       Была у него одна идея, которую он непременно исполняет, спускаясь поцелуями ниже, а потом отстраняясь. — Встанешь на четвереньки? — просит, и Антон исполняет его желание, прогибаясь в спине и утыкаясь лицом в подушку.       Попробовав уже многое в постеле, об одной теме они даже не говорили, так что Арсений надеется, что этот сюрприз примут с радостью. И он не ошибается. Почувствовав язык между ягодицами, Антон громко стонет и прогибается глубже, поражая и поражаясь собственной гибкостью. Стоны не прекращаются, и Арсений жалеет, что не делал этого раньше. Всё бы хорошо, но колени у Антона не железные, так что приходится остановиться. — Правое вообще предатель, — бурчит Антон, когда переворачивается и ложится на спину. Арсений к процессу не спешит вернуться, массируя и целуя по очереди колени. — Сходи ко врачу, может что-то посоветует. — Уважаемый доктор, не удобно стоять задом к моему мужчине, что посоветуете? — паясничает, но Арсений наклоняется и целует его в губы, зная маленький секрет. — Ты уже неделю делаешь вид, что всё нормально, а сам прихрамываешь. Сходи и узнай, что такое, пожалуйста.       Антон пристыжен, что его поймали на лжи, поэтому отталкивает его от себя и шире разводит ноги, приглашая. Ну не любит он шататься по поликлиникам, а ещё боится узнать, что правда что-то не то и серьёзное, нельзя же его судить за это! — Подушку под спину подложи.       Несмотря на раздражение, проскользнувшее на лице, Антон послушно выполняет приказ и расслабляется окончательно, давая вольность делать и дальше всё, что Арсению вздумается. А тот снова долго целует его бёдра перед тем, как войти. То ускоряясь, то замедляясь, он доводит их обоих до грани. Антон на эти манипуляции разочарованно стонет. — С днём всех влюблённых, дорогой, — шепчет Арсений перед тем, как кончить.        — И тебя, любимый, — слишком ванильно проговаривает Антон, но срывается на громкий стон, когда его член накрывают ртом.       Что ж, прекрасный праздник этот ваш день всех влюблённых. Ещё прекраснее Антон, когда ревнует, но Арсений — заботливый партнёр, так что специально трепать нервы не будет. Разве что иногда?

***

      В середине марта сходит снег, всё вокруг постепенно начинает цвести, у аллергиков случается обострение, бездомные кошки орут во дворе, а Антон наконец-то посещает врача, перед этим устроив скандал. — Ты месяц уже хромаешь! — возмущается Арсений, когда ловит мужчину на том, что тот сидит с кривым лицом и растирает колено после мотора, — Хочешь, чтобы оно совсем рассыпалось? — Да ничего оно не… — оправдывается Огуревич, но натыкается на свирепый взгляд и замолкает, — Схожу я ко врачу, хорошо. — Завтра же.       Платная клиника отличается от государственной сервисом и скоростью. Здесь не нужно неделями ждать анализов и свободных окошек на процедуры, за пару часов всё стало ясно, диагноз поставлен, лечение назначено, и прихрамывающий Антон уже ковылял к машине, в которой всё это время его ждал Арсений. — Ну? — Колено не напрягать, спину тоже, на холоде не бывать, какие-то там пилюли пить, зарядку делать и меньше есть, — недовольно перечисляет наставления врача, чувствуя некоторую уязвлённость. — Меньше есть? — Представляешь? Ещё сказал жирное и мучное ограничить, но это уже нонсенс какой-то! — Ну, разумеется.       Арсений целует его в знак то ли поддержки, то ли солидарности, поглаживает его многострадальное колено и всё-таки выруливает с парковки клиники, намереваясь устроить благоверному дома настоящий санаторий.       Такой заботе Огуревич оказался не рад. В холодильнике всё так же полно продуктов, только исключительно полезных и правильных: овощи всех видов (из магазина!), курица и индейка (которую они будут исключительно варить и парить), молочные продукты (с низким содержанием жирности), вместо тортиков или пирожных стоят йогурты и желе, и вообще Антону это всё не нравится. Ни колбаски, ни сальца, ни хлебушка.       По утрам Арсений заставляет Антона делать зарядку вместе, а ещё оформляет им абонемент в бассейн, потому что для спины полезно. В их доме появляется робот пылесос, ведутся разговоры о том, чтобы раз в неделю приходила домработница и делала уборку, и эта гиперответственность Арсения начинает уже бесить. — Может мне ещё и уволиться, лечь и не шевелиться? — возмущается Антон, когда Арсений ругает его за то, что он сегодня поздно освободился, чтобы в день рождение выходной себе освободить. — Давай, осуди меня за то, что я забочусь, — закатывает глаза Дибров, разбирая корзину с грязным бельём. — Ты пытаешься обратить время вспять, чтобы было меньше признаков, что я старею! — Я пытаюсь достучаться до твоей упрямой башки, что стареть и забивать на здоровье — не одно и то же!       Антон дуется, но спорить перестаёт. Этот разговор продолжается изо дня в день, то по одной причине, то по другой, и он уже устал от этого. Он в целом в последнее время чувствует себя уставшим от всего. Вернулось апатичное настроение, скука, граничащая с раздражением, от работы, не проходящая боль в суставах и липкое чувство никчёмности от сожаления в голубых глазах. — Не обижайся, — просит Арсений, приходя к нему в гостиную и садясь рядом на диван.       Антон кивает, давая понять, что и правда не обижается. Уже апрель. До их отпуска в этом году остался месяц. Не задумываясь, по инерции, он планировал в первый же день сорваться на дачу. Рассаду уже купил, планировал на днях съездить и проверить, всё ли нормально, но сейчас задумался. По словам врача, колено его лечиться будет ещё долго, возможно, даже операция по замене сустава понадобится, так что в полной мере на даче он работать не сможет, часть, возможно, большую, придётся переложить на Арсения, а ему это не надо. До него Арсений отпуск совсем по-другому проводил — уезжал заграницу, то в Европу, то куда-нибудь к морю, а вот прошлое лето, да и зимние выходные, просидел вместе с ним в загородном доме. И ведь не заикался даже о поездках, хотя раньше, судя по его рассказам и постам в соцсетях, даже на выходные куда-то уезжал. Знает, что Антон не фанат такого. — Какие на отпуск планы? — Точно, хотел об этом поговорить, — Арсений лицом у нему поворачивается, руку ему на бедро кладёт и поглаживает легонько, не задумываясь, — У меня до конца мая в городе дела будут по бизнесу, так что уехать сразу не сможем.       Одному ему ехать не предлагает почему-то, извиняющимися глазами смотрит, и у Антона сердце сжимается. Как же ему повезло с этим мужчиной на самом деле, а он всё нос задирает и очевидного не видит. Так привык к своей одинокой жизни, что, оказывается, до сих пор не может привыкнуть к тому, что он не один, что рядом с ним по-настоящему любящий его человек, что эту любовь принимать можно и нужно, и ему самому стоило бы это любовь дарить чаще, быть внимательнее, а не замыкаться в своём эгоизме. — Хорошо. Но может мы куда-то съездим? — Я же уже согласился поехать к Якубовичу на дачу, — а рука всё гладит, к колену ближе съезжая. Арсений словно инстинктивно хочет его от этой надоедливой боли избавить. — Да я не про это. На море, например, куда-нибудь? Вот куда бы ты хотел?       Арсений на это предложение скептично поднимает брови и смотрит на него поверх очков. — Ты же говорил, что не любишь куда-то выбираться, кроме дачи. — А вот теперь решил, что мы могли бы съездить куда-нибудь. Давай, соглашайся, пока я не передумал. — Мне и на даче нравится, так что можешь передумывать. — Арсений, говори, куда ты хочешь поехать, — уже с напором говорит Огуревич, не понимая, к чему такое упрямство со стороны Диброва, он же для него старается. — Я подумаю, ладно? — Ну думай, — закатывает глаза Антон, ноги на колени мужчины складывает, телевизор включает и с радостью увлекается каким-то историческим фильмом.

***

      А Арсений думает, и уже через неделю приносит Антону несколько вариантов. Санаторий в Греции, санаторий в Испании, санаторий в Италии, дом отдыха в Сочи и семейный отель в Крыму. Интересный выбор, конечно. — Ценю твою заботу, но и обычный отель вместо санаторий был бы хорошим вариантом. — Это забота не только о тебе, но и о себе, вообще-то. Мне тоже не двадцать, и я бы с радостью совместил приятное с полезным, — полувозмущённо отвечает Арсений, — Выбирай, что больше нравится, я отобрал хорошие программы.       Варианты, распечатанные в бумажном виде, выглядят и правда привлекательно. Чего там только нет! И более того, все они в непосредственной близости с морем, есть возможность взять экскурсии, прекрасные виды. И Арсений, сидящий напротив с горящими глазами. — Во Франции я был много раз, неплохо говорю на французском, но туда мы могли бы съездить весной или осенью? Или на Новый год, Париж потрясающе украшен. Самая интересная программа в Греции, но в Италии тоже неплохо. И вот пара вариантов, если не захочешь далеко лететь, в России.       Арсений словно искрится этим интересом, рассказывает тараторя, перебирает листы и показывает фотографии. Неужели ему так нравятся путешествия, и он об этом год молчал? Как так вообще вышло, что он ни слова не проронил? — А тебе что больше нравится? — Греция. — Тогда поехали в Грецию. Загранник мой возьмёшь в ящике стола, сколько перевести за поездку скажешь, и полетим, — Антон Андреевич улыбается, чужую руку своей накрывая. — И что, не будет ворчания, что далеко лететь, что мы язык не знаем и вообще никогда там не были? — Будет, попозже, — обещает Огуревич, — Только ради всех греческих богов, оформляй это всё сам, я в этом не разбираюсь.       Арсений ухмыляется, собирает листы в стопку и замирает, словно что-то обдумывая, а потом растягивает губы в счастливой улыбке. — За что ты мне достался? — За все грехи твои, не иначе. — Точно, — смеётся и целует костяшки мужчины, заглядывая в глаза, — Люблю тебя. — И я тебя.       И правда любит, иначе бы под дулом пистолета не согласился тащиться в другую страну ради пекла, моря, ванночек и баночек, они и в Анапе такими радостями могли насладиться, не стал бы старательно выбирать новую одежду в отпуск, чтобы не стыдно было и перед европейцами показаться, и в камеру к Диброву попасть.       И Арсений тоже любит, поэтому после отпуска у моря они всё-таки едут на дачу, и он даже проникается некоторой долей симпатии к грядкам.