My Own Design

Тёмно-красные рубины и яркие бриллианты переплетаются в замысловатый узор. Выглядит опасно. На шее оно смотрится странно, мрачная элегантность обвивает её горло. Пегги думает, что могла бы носить на шее змею, и это было бы не столь экзотично. Она подкрадывается — всегда подкрадывается, шаги бесшумны, — навык, свойственный шпионке её уровня. Дотти Андервуд ходит как тень, в которой живёт. — О, Пегги! Ты выглядишь как лакомый кусочек, — игриво произносит Дотти. Дотти — воплощение мечты: изящные мышцы и грациозные движения, оружие, обтянутое чёрным шёлком. Она выглядит так, словно собирается парить в бальном зале. Пегги, напротив, одета в халат — настолько тонкий, что может показаться прозрачным. Её уязвимость вынуждает постоянно расслабляться, чтобы не чувствовать постоянное напряжение. Глаза Дотти блестят. Ей нравится этот контраст — им обеим нравится. Её дыхание приятно обдаёт теплом шею Пегги. — Я же обещала когда-нибудь подарить тебе колье. — Полагаю, что так. Я из тех женщин, которые умеют ценить выполнение обещаний. — Пегги кладёт руку на пояс, как раз там, где должна быть пряжка ремня. Привычка. Уверенность. Улыбка Дотти становится чуть шире. — Я бы очень хотела, чтобы на тебе был только мой подарок. — Это можно устроить, — соглашается Пегги, разворачиваясь в её объятиях. Её пальцы холодеют, а пульс учащается. Прикосновение Родины, объясняет Дотти. Лично Пегги считает, что это полная ерунда. Каждый раз по её позвоночнику пробегают мурашки и тепло. И не только для того, чтобы уравновесить холодные прикосновения Дотти. У Пегги слегка кружится голова, даже после нескольких месяцев совместной работы как в профессиональной, так и в личной жизни. Поцелуй — это всё, но только не холод. Многие не замечают страсти Дотти, её улыбку и полную сосредоточенность на задании. Всё сдержано, всё под контролем. Пегги смогла разглядеть это с того самого момента, когда Дотти впервые поцеловала её. Белокурые локоны и вязаный кардиган. В том поцелуе была ярость, ревность и похоть. Неделями Пегги проводила пальцами по губам, вспоминая пьянящую смесь смятения и предательства с живостью, которая удивила даже её саму. У Пегги всегда была отличная память — это обязательное качество в разведке. Но ей было не по душе зацикливаться. Она пережила смерть Майкла, пережила войну и переживала все последующие события. Её смущало, что Дотти пробралась сквозь её защиту таким образом. Дело было не в женщине — Пегги с ранних лет знала, что её вкусы весьма многогранны. Школа-интернат для девочек означала, что детские эксперименты — это ещё одна безумная вещь, которой они иногда занимались. Стив знал. Они никогда не обсуждали это, но он видел, как её взгляд задерживается на девушках. Он никогда не осуждал её за это. Она видела, как загорались его глаза, когда в комнату входил сержант Барнс, — ей было неловко, но она не осуждала и его, так в чём же дело? Раньше она думала, что Стив — единственный, кто по-настоящему видит её. Опытный агент, несчастная дочь и одинокая женщина. Пока Дороти Андервуд не расколола её поцелуем, ложью и яростной правдой. Так что это был не вопрос пола. Это был вопрос морали. Дотти была врагом. Она была всем, что Пегги ненавидит и жалеет в равной степени. Не было никакой логической причины желать её. Она всё ещё просыпалась, задыхаясь от отчаяния, просовывая руку под одеяло, а в голове крутились обрывки снов о запретном поцелуе с Дотти. Неожиданный выбор Дотти в пользу правосудия открыл новые двери для них обеих. Пегги знала, что причиной изменения её поведения была, по крайней мере частично, одержимость Пегги. Это должно было её беспокоить, но не беспокоило. Бывают причины и похуже. Она рассматривала возможность ловушки, затянувшейся хитрости, масштабного злого плана, разработанного Левиафаном. Она решила рискнуть. Она рисковала тысячу раз, ведь это привело её к этому… Дотти проводит рукой между ног Пегги, размазывая по её бедру вязкую влагу. Невозмутимое выражение лица противоречит её заинтересованному взгляду. Она погружает в неё два пальца. Пегги откидывает голову назад, прикусывает губу так сильно, что чувствует вкус крови. Всё проходит так, как умеет только Дотти, мучительно медленно и пламенно. Ближе к концу у Пегги дрожат ноги, и она опирается на Дотти в поисках опоры. — Моя очередь, — произносит Дотти. Она игриво тянет за колье, и Пегги краснеет от вырвавшегося стона. Дотти приподнимает бровь. — Я разрешила тебе принести ножи в постель, — защищается Пегги. — Это точно. — Глаза Дотти сверкнули при этом воспоминании. — Мои ножи и моё колье. — Она дёргает ещё раз, и Пегги вздрагивает — кожу покалывает, она сжимается вокруг пустоты. Она обнажена, и Дотти улавливает движение. Я сказала моя очередь, — бросает она, не дав Пегги продолжить. Она закрывает глаза, чтобы сосредоточиться, но это лишь мешает ей почувствовать. Шёлк, прилипший к её спине. Липкое ощущение на бёдрах, трущихся друг о друга. Рука Дотти на её горле. — Спальня? — хрипит она. Пегги Картер выдерживала пытки и допросы, от которых большинство мужчин просто бы сломались. Но у каждого человека есть точка перелома, и она боится, что вот-вот найдёт свою. Ухмылка Дотти становится шире. Она отпускает колье, отстраняется от Пегги и в одно мгновение оказывается в спальне. Пегги делает долгий успокаивающий вдох, после чего следует за ней. Она успела занять выгодную позицию — Дотти откинулась на спинку кровати, не сводя глаз с Пегги, застывшей в дверном проёме. По бокам платья Дотти разрезы, и она только сейчас замечает, как высоко они поднялись. Ткань натянута и облегает бёдра. Белья на ней нет. Пегги сглатывает. — Ну? — Дотти спрашивает спокойно — по её положению ясно, чего она ожидает. Пегги, спотыкаясь, подходит к кровати. Рядом с Дотти она всегда чувствует себя неуклюжей и неловкой. Она так привыкла быть образцом элегантности и утонченности, поэтому быть похожей на человека — это… Ошеломляюще — не совсем верное слово. Это обнажение в нескольких смыслах. Это восхитительно, изумительно красиво. Она забирается на кровать и устраивается между ног Дотти. Чертовски красивый вид. Руки Пегги тянутся к её бёдрам, держат крепче, чем следовало бы, а большие пальцы осторожно массируют. Дотти нравится перебирать волосы Пегги, когда она причёсана. Она наматывает их на кулак, а Пегги делает вид, что это не вызывает у неё волн вожделения. Пегги это тоже нравится — язык почти сводит, губы влажнеют, бёдра Дотти напрягаются до предела. Даже больше, чем жгучая боль на затылке, когда Дотти начинает терять голову от удовольствия. Это больно, и это возбуждает её. Пегги пытается сжать бёдра, чтобы хоть немного разрядиться. К счастью, Дотти слишком увлечена, чтобы заметить это. Дотти кончает дважды, прежде чем отпускает Пегги. Она пытается вытереть мокрое лицо запястьем, но безуспешно. Дотти не возражает, подтягивает её и укладывает на себя. Это не менее увлекательно. Дотти вводит в неё три пальца, и у Пегги сводит мышцы на ногах. Она рушится прямо на все острые углы Дотти. На этот раз она даже не пытается подавить стоны. Они рвутся из неё, и Пегги настолько сосредоточена на оргазме, который уже маячит на горизонте, что даже не смущается. Дотти наклоняется и кусает — сильно, достаточно сильно, чтобы оставить след, прямо рядом с колье, — и в этот момент Пегги падает в пропасть, бёдра неконтролируемо дёргаются. Послевкусие — задыхающееся, влажное и восхитительное. — Тебе понравился мой подарок? — тихо интересуется Дотти. Она проводит по нему липкими пальцами. Пегги улыбается. — Очень даже. — Это правда — честность для них в новинку. Она думает, что никогда не устанет от этого. Правда в её словах, под её ногтями, на её шее. Она никогда не снимет его.