Пепел Любви.

Джон Дейви Харрис наверняка совсем негодный для любви человек. Уж я в этом плане от него отличаюсь. Всегда и всю жизнь, сколько себя помню, находился кто-то, очарованный моей внешностью, характером, складом ума. Сколько…себя помню или помнил когда-то. Я знаю даже то, чего я не помню. И жгучее чувство мимолетной горделивости опускало сердце ниже, к сдавливающим его ребрам, к стянутому до боли поясу, который, на деле же, вовсе и не давит, болезненно утягивая кожу — оно само. Это мимолетное чувство отдавалось на устах хмыканием и пожиманием плеч, запрятанным самолюбием и тщеславием, укутанным в несколько слоев белоснежной ткани — футболка, тонкая кофта с длинными рукавами и накинутая поверх всего футеровая толстовка на молнии, обязательно расстегнутая, никак иначе –, обеляющих эту жуткую и черствую душу в чужих глазах. Вплоть до обманчивой разумности и хитрого самообмана. Да. Я не признаю, что меня хоть как-то колышит то, видят ли во мне люди немую похоть и мнимую невинность. Не признаю, приставь хоть ружье к виску или разбей мои колени в кровь, силой заставляя упасть на землю. Не признаю, залезь ты мне в сознание и разум, перебирая по полкам все мои тараканы в голове. Не признаю, сожги ты мою кожу, изрежь лицо и разорви одежду. Я не признаю даже будь ты мной. Холодно ловя прикосновение чужих губ на щеке, бросая незаинтересованный взгляд вслед убегающей поэтессе, терпеливо выжидая момента, чтобы стереть этот неприятный мокрый след с лица, я боюсь, что моя мягкая кожа запятнается в грязи. Торопливо возвращаясь к себе в поселение после очередного поцелуя — я и не помню ни один из них сейчас. Совершенно нелепо боюсь повторения того, чего мой мозг и не позволяет вспомнить. И видя перед собой чужое тело, такое желанное сотней мужчин Мисра, терпеливо ожидающего моих прикосновений к шее, к груди, к животу, я тошнотворно быстро отвлекаюсь от действий, слыша стук в ее комнату. «Госпожа, к вам гость.» — и я поднимаюсь с кровати, позволяя ей смущенно выдохнуть, огорченно прогоняя служанку из-под двери, наказав мне выйти незаметно. И я слушаюсь, ведь ее слово — закон для меня. Слушаюсь, сбегая и позволяя себе подойти к пруду минуты через две, умывая руки в воде, смывая с ладоней те прикосновения, что были подарены ей и ее телу, не имея конца. Жуткое осознание такой неприязни к грязи чужих умыслов, извечно кличущих «любовь» и тянущихся хороводом или сбитой струной, дрожащей и звонкой нотой на рояле, окутывает меня. Я был создан, чтобы рушить жизнь людей любовью. Я был создан, чтобы убивать любовь, заменяя её на зависимость и похоть, желание. Я никого не любил. Никогда, ни за что. Я самолюбив? Я этого не знаю. А Джон Дейви Харрис знает. Знает, игриво прикусывая губу и хихикнув. Знает, облокачиваясь о стол и чуть склонив голову набок, позволяя заглянуть глубже в душу. Знает, гордо подняв подбородок ввысь, сложив руки на груди, заставляя синеволосую девицу смущенно и злостно, до скрежета зубов и болезненных следов на ладонях от ногтей, заткнуться, разворачиваясь и уходя прочь. Прекрасно знает, скинув белый как плитка больничных палат и мертвых молочных взглядов иссохщих душ пиджак с плеч. Переглядывая через плечо на Ангела, хмыкнув и развернувшись, позволяя пробегать глазам вдоль его очерка фигуры, заметного из-за этой облегающей, сидящей идеально, рубашки. Бросая на ветер «Хотел бы видеть Лололошку в моей одежде?», слыша ответное сглатывание, усаживаясь на столешницу и прижимая колено к себе — не позволяя даже и подумать о том, чтобы ступить шаг ближе. Знает, позволяя разглядывать изгибы своего тела, но не давая даже проскользнуть мысли о том, чтобы нарушить его границы. Боится ли он запачкать чужие руки? Самолюбив ли он? Да, пожалуй. Джон Дейви Харрис рожден не для любви. Он рожден, чтобы этой любви опасаться, бежать от нее и оглядываться на нее, боясь увидеть, что она пустилась в догонку. И как же он слеп. Я прекрасно это понимаю. Понимаю, что он глуп и неразборчив. Я понимаю, что ему все дается слишком легко и слишком сложно в то же время. Настолько, что и смешно. И я прикладываю руку ко рту, пытаясь подавить рвущийся смех. И он смотрит недовольно. — Это мило, Джон. — а в ответ нелепое «Что?», сопровождающееся замешательством в чужом лике. — То, как ты заботишься о близких. — Ой, отстань! — его голос звучит резко, почти отрывисто, словно не хочет дать мне ни единого шанса для ответа. Он разворачивается, как всегда стремительно, будто боится, что я успею сказать что-то ещё, и уходит. Нет, сбегает. Шаги быстро стихают, начиная от шороха травы под ногами. Переходя и обрываясь градиентно на каменных плитах, лишь блеклый вид бесцветного замка позволяет удовить последние шаги, сделаные вглубь. А я ведь и не против. Я остаюсь стоять там, где был, смотрю на его исчезающий силуэт, который уже привычно теряется в холодных коридорах. Всё идет так же, как всегда. Как и было раньше. Как и будет завтра. Это уже не обида, не боль — просто констатация факта. Мы играем роли, которые давно выучили, и каждый раз повторяем одну и ту же сцену. Мы? Может…только я. По крайней мере сейчас, по крайней мере в таком ключе. Роль, данная мне — любовь. Во всей ее красе. И я никогда ее не понимал. Как бы я не лгал, я никогда не понимал себя. Любовь, разрывающая характер, сжигающая мосты и утягивающая спокойную душу в недры земли — в жуткое место, полное злобы, жара и боли. Шумное, но неразговорчивое. И я был ее вестником. Что раньше, что и на чужом месте. Все удивлялись, что Джон Дейви Харрис стал вести себя иначе после стирания памяти? Не волнуйтесь, Джон покинул это гнилое место, поручая его мне. А я — уничтожитель спокойствия — сжег его до тла. Буквально. Вестник хаоса, разрушающий всё живое, и если не духовно, то уж как минимум физически. И попробуйте угадать, который из этих вариантов менее ужасен? Я не знаю ответа и сам. А ведь это не утоляет моей жажды. Всё дело в том, что ее нету. Этого мимолетного желания совсем нету, да и никогда не было. Я зову это Тягой Без Огня. Весьма по-филосовски, правда? Единственная такая мысль, звучащая в моей голове. И жажда, поглощающая моё тело, горит без огня, прожигает землю, здания, железяк — автоматонов. И горит шумно, полыхает и не стихает, пока мы летим на скорости за 120 км/час, не успевая даже взглянуть на то, во что превращается город, остров. И жажда, горящая без огня, не тухнет. Прожигая душу, заставляя крошиться изнутри, тихими вдохами отдаваться моим рукам, моим прикосновениям к коже в этом холоде и мраке старого домика где то в Гнезде. И грязь.снова. Грязь на ладонях от прикосновений, на шее от обьятий, на губах от дорожки поцелуев, оставленных на коже — слава богу, не на чужих губах. Я смываю ее в дожде настоящего Хэнфорта, отмываюсь в чьей то крови у бара гнустного мафиозника. Брр…кровь. Сама концепция крови мне непонятна. Во мне течёт кровь Первых. Во мне течёт кровь Начала. И всё же я ее не чувствую. Я не вижу пользу, не замечаю и вреда. Разве что…разве что то, что она нужна другим. Я отдаю свою кровь, когда Джон Дейви Харрис наклоняется ближе, осторожно, почти благоговейно, запуская руку в мои волосы. Его пальцы слегка дрожат, словно боятся нарушить хрупкую грань между дозволенным и запретным. Я чувствую, как его дыхание щекочет кожу у виска, теплое и немного сбивчивое, словно он раздумывает, стоит ли продолжать. А продолжать стоит. Это то, для чего я предназначен. То, для чего я и зовусь вестником Любви. Я знаю, что такое уже было. Не с ним — так с кем-то другим раньше. Стараюсь лишний раз не думать, не вспоминать лиц. Лишь тихо отклоняю голову вбок, отдаваясь чужим прикосновениям. Отдаю ее, когда он смотрит на меня — влюбленно, настойчиво, так, как смотрели сотни глаз до него. Его взгляд, кажется, пронзает также, как чужие. В нем что-то особенное — смесь страха, восхищения и жадного желания. Мне казалось, будто хоть какая то изюминка в этих глазах должна быть. И я злюсь, злюсь на него за то, что он не приносит ничего нового. Он не борется с собой, он видит во мне Любовь, как и видели многие до него. Это Мои глаза. И все же в них не отражается моей души, мне кажется. Мне кажется, но я прикрываю их, огорченно вздыхая. Отдаю, когда он, замирая на грани, вновь касается губами моей шеи. Это легкое, почти призрачное касание, больше похоже на мольбу, чем на действие. Он тихо вздыхает, ожидая случайного и нелепого слияния. Но ничего не происходит. Ни боли, ни освобождения, ни искры, которой, казалось, ждет его сердце. И я продолжаю отдавать, словно это не моя кровь, не моя жизнь, а лишь часть чего-то большего, предназначенного для таких, как он. И все-таки…он не заходит дальше. Боится этого запрета, а может, еще не готов. Мне нет до этого дела. Ведь я знаю — от других его отличает то, что он любви непригоден. Да, Джона Дейви Харриса от меня отличают не только глаза. Его взгляд — глубже, грязнее, но в то же время в нем есть какая-то настороженность, как у человека, который боится увидеть слишком много. Это не просто глаза другого оттенка — это глаза другого мира, в котором, я уверен, я никогда не смогу существовать. Но дело не только в этом. Разница между нами куда глубже, чем цвет радужки. Он так невероятно недальновиден в своем страхе перед близостью. Джон — человек, который видит вперед ровно настолько, насколько это позволяет его собственное сердце, а оно у него пугливое, словно птица, готовая сорваться с места при малейшем шорохе. Главное наше отличие — это его отчаянная привычка отталкивать любовь. Он спешит сбежать, сорваться, уйти, как будто боится, что если задержится хоть на миг дольше, то станет уязвимым. Он избегает привязанности с такой трогательной поспешностью, будто она — нож у горла. Каждый его шаг назад кажется не попыткой спастись, а скорее актом отчаяния, неуклюжей попыткой защититься от собственной жажды тепла. И это нелепо. Совершенно нелепо. Как будто он не замечает, что все эти бегства — лишь круги, которые неизменно возвращают его туда, откуда он ушел. К самому себе. К своей пустоте. И к моим рукам, которые, несмотря на все, все еще держат дверь открытой. Мне его жаль. Иногда я глупо моргаю, следя за его движениями и ловя себя на мысли, что я действительно не хочу его ранить. Он словно нечто, что давно угасло — пепел. Я боюсь даже пытаться зажигать в нем любовь. Боюсь и делаю. Боюсь и мило улыбаюсь. Боюсь, и нарушаю границы между близостью и отторжением. Я привык не замечать страха. Привык не думать о нем, безбашенно стремясь глубже, дальше. Я всегда таким был. Я боялся задеть чужие чувства, но сам того не замечая, прятал любое понятие этого страха глубоко, настолько, насколько мне позволялось. Но здесь… Изгибы чужой талии сводили с ума — плавные линии, будто созданные для того, чтобы запутывать разум и оставлять его в тревожной бесконечности желания. Зажигали пламя внутри, поражая легкие и разум. После недолгого перевала, когда мы делали остановку, он сонно потянулся, словно кошка, едва проснувшаяся на солнечном подоконнике. Зевок ленивый, почти небрежный, и пиджак слегка задирался, обнажая контуры тела. Я не мог не смотреть. Сквозь тонкую ткань рубашки угадывались очертания — чуть больше, чуть ближе, чем позволяло приличие. Каждый взгляд, каждый миг, в который я задерживал внимание на его фигуре, будто вытягивал из меня воздух, оставляя лишь обжигающее желание и смятение. Огонь. Я зацикливался на этих деталях — то ли из-за своей слабости, то ли из-за того, что они казались мне совершенством. Не мог поднять глаза, словно боялся встретиться с его взглядом, боялся быть разоблаченным в своей непрошенной жадности. Он замечал, я знал это. Каждый его неловкий жест, каждое смущенное движение выдавали это с головой. Он отворачивался, словно надеялся, что, если не видеть меня, сможет стереть мой пристальный взгляд, будто и не было его. Тихо вдыхал воздух, стараясь успокоить себя, отводил глаза, прижимал руки к телу, будто это могло защитить его от моего внимания. Но это только усиливало мое внутреннее смятение. Я чувствовал, как граница между нами натягивается, готовая лопнуть, но я не мог перестать. Не мог… Я не хочу влюбляться. И когда я чувствовал тепло его тела сквозь одежду, слабо пронзающее мои нервы, когда его руки, обхватывающие меня с двух сторон, прижимали к себе, я замирал. Не сопротивлялся, не двигался, не дышал — только безвольно застывал в этом моменте, пытаясь впитать его в себя целиком. Его прикосновения были легкими, почти неуловимыми, но я чувствовал их всем существом. Ладони скользили по моей талии — не спеша, не слишком уверенно, но намеренно. Он дышал мне в шею, и это тепло обжигало, как будто дыхание само по себе могло оставить след. В эти мгновения я ловил себя на том, что уверен: он улыбается. Эта улыбка, невидимая, была слишком ясной для меня. Она казалась несвойственной ему, какой-то слишком невинной, почти детской. И именно эта несвойственность делала её такой притягательной. Я хотел видеть её каждый день, каждый скифос, каждую каплю моей жизни. Хотел ловить этот мягкий изгиб его губ глазами и помнить его наизусть. Но я не мог. Я чувствовал эту улыбку, но был лишен возможности увидеть её, настоящую, своими глазами. Это сводило с ума. Он не касался моей кожи. Ни разу. Он держал между нами это невидимое пространство, словно боялся переступить границу, боялся дать нам обоим то, чего мы, возможно, желали больше всего. Он…ждал. Я знал, почему — и понимал. Но в этот момент мне хотелось нарушить это молчаливое правило. Хотелось взять его руки в свои, ощутить их под своими пальцами, принять в полной мере его тепло. Хотелось поднести их к губам, расцеловать каждую фалангу его пальцев, до последней. Но я не хочу влюбляться. — Ты с ума сошел?! — выкрикиваю я то ли от злости, то ли от страха. Да. Самого настоящего страха. Такого, который не преобладал в моей жизни всё мое осознанное существование. И я не намерен соглашаться. Не намерен… — Джон, мне…не по себе от этой затеи. — Я знаю, знаю. — полушепотом, со вздохом. Тихой тревогой и волнением. Двумя словами до, двумя после. — Единственный шанс. Я смотрю на него, и мне тошно. Эта тошнота — не отвращение, не неприязнь, а что-то глубже, будто сердце выворачивается наизнанку от того, что я вижу. Он красив. Красив так, как не должен быть никто в этом мире, а уж тем более здесь, в этом жутком, бездушном месте, где свет исказился, став болезненно тусклым. Ему не суждено было родиться в моей реальности и сейчас я понимаю, почему. Красота его не в линиях лица — хотя и они безупречны, — а в чем-то более тонком, почти неуловимом. Джон не пригоден для любви. Но он красив нутром. Эта красота как холодная, отстраненная нота в мелодии, которая звучит на рояле, где минорная секста разрывает тишину. Она проникает глубже, чем должна, цепляя струны души, которые я пытался оборвать. Я не хочу видеть это. Не хочу понимать, как каждое его движение, каждая черта, каждый взгляд оставляют след. Я опускаю глаза, потому что не могу больше смотреть. Вздыхаю, пытаясь вытолкнуть из себя это чувство, словно вдох и выдох способны стереть то, что разрастается внутри. Но слова… его слова, как крючки, цепляют меня за живое, не дают отречься, не дают сбежать. Но я не хотел влюбляться. Я желаю его не любить. Каждой клеткой, каждым остатком воли. Я желаю отторгнуть это чувство, как яд. Но оно слишком прочно. Я не хотел влюбляться. И теперь, стоя здесь, я чувствую, как эта невольная любовь расползается внутри, заполняя всё. Я не должен был познать этот огонь, который разжигаю. Никогда, ни за что. Киваю. Слышу неуверенное, запуганное «Я обязательно тебя спасу.» и отдаюсь тому, чему не собирался. Отдаюсь чужим рукам, фантомным прикосновениям. Он собирается меня заразить. А я собираюсь отдаться этому заражению. Отдаться душой и телом. Не могу поверить, что я согласился на такой шаг. Но я ему доверился, доверил ему жизнь и роль. И если он не придет меня спасти, прокляну его и нашу любовь. Он собирается меня заразить. Я знаю это. Я чувствую это, каждое слово, каждое его движение ведет меня к этому. И я не могу остановиться. Я готов. Отдаться. Я не боюсь. Боюсь ли я вообще чего-то? Я уже давно не испытывал этого страха. И даже сейчас, я отдал всего себя чужому обещанию, доверился. Душу, тело, разум — я доверился ему. Верю в то, что он не подведет, что все, что между нами, — это не игра. Ведь я знаю, что Джон совсем негоден для любви, он не способен сотворить то, что собирался творить в начале я. И за его доверие в ответ, за влюбленный взгляд, на деле вовсе не завязаный на моих попытках разжечь в нем пламя. За всё, что он делает для меня. За все, что он получает от меня в ответ. Я готов ему довериться сейчас, прислушаться и принять. Даже если это значит заразиться. Даже если это будет означать мою гибель. И вот теперь я стою на краю, и мне кажется, что меня уже не спасти. Но я не жалею. Пусть это и выглядит как безумие, но я не отступлюсь. Я пришел сюда сам. Я знал, что это может привести к разрушению, но я не стал избегать. Я решил довериться ему до конца. И фантомное прикосновение заставляет боли пронзить мое тело. Я утопаю в омуте, слыша лишь жуткую фразу Лукия. Но если он не придет, если не спасет меня — я буду разочарован. Прокляну его. Прокляну за то, что все, во что я верил, оказалось пустым. За то, что он обманул меня, разрушил то, что казалось настоящим. И, несмотря на это, я остаюсь. Потому что я верю, что он не оставит меня. Не может оставить. Я дал ему шанс, и если он не оправдает моих ожиданий… ну, тогда, возможно, я ошибся. Но на данный момент я готов. Я жду. Пусть даже знаю, что если он не придет, все будет потеряно. А затем наступает голод. Такой, какого я никогда не испытывал. Но я противлюсь ему, я не позволяю ему проедать хотя бы мой разум. Но это мешает Отцу, и я это знаю. Знаю, чувствую и слышу. Слышу постоянное «Не противься, отдайся». Не умолкающую тираду этого «подари свою душу, свою волю Ему.», впивающуюся в разум, но непоколебимо остающуюся за дверями в мою душу. Как бы он не пытался. Потому что она принадлежит мне. Потому что она пренадлежит Джону — самому неуклюжему на всем белом свете партнеру, зажженному вновь пеплу, удивительно ярко тлеющему в моих руках, в моем сердце. Да так, что обжигаюсь я сам. Особенно сильно, не давая дверям отвориться. Возможно, я тоже гордлив и свободолюбив. Возможно, всё не так уж и плохо. «– …мы не сможем развоплотить моего Лололошку!» — выбивает из раздумий чужая мысль, звучащая в голове. Вот где то так близко, что свалившись на землю, я вновь не слушаюсь. Не слушаюсь, — просто не слышу Отца, его волю, его чувства. Ведь я занят своими, которых никогда раньше не бывало. Я знаю, что будет больно, я знаю, что будет сложно…со мной или через меня. Так и должно быть. Я верю Джону. «Твоего.» — Лололошка? Лололошка! — от чего то в слух выпаливает Джон, заставляя всех ошарашенно смотреть в его сторону. И отворачивается, уже мысленно вновь прокручивая чужое имя. Он слышал голос. Слышал его у себя в голове и хочет услышать вновь. Пальцы подрагивают, на имя больше никто не откликается. И он опускается на землю, рвано вдыхая и вздыхая. Страшно. Страшно настолько, насколько не бывало никогда раньше. Даже за Нее. Ведь он знал исход. Но здесь он обещал его изменить. Обещал, и обещание свое сдержит, чего бы это ему не стоило. Потому что иначе все усилия напрасны, потому что иначе миры, мультивселенные погрузятся в хаос. Потому что иначе эта реальность, а затем и остальные реальности обречены, потому что… Потому что Джон Дейви Харрис привык бежать от любви и заботы. И в этот раз он не отвернется, в этот раз он сделает все возможное. Нет, в этот раз он обязательно удержит эту любовь подле себя. И его ничего не остановит. Больше никогда, ни за что.