What a pity

      Все свои неполные семнадцать лет я прожил в нищенском квартале-пригороде. У нашего района не было даже официального названия — только почтовый индекс: 38106.       Большая территория, состоящая из обветшалых, полуразрушенных и неблагоустроенных зданий…       Гнилые трущобы. Гнёзда невежества, порока, разврата, преступности и убожества.       Мой папа любил рассказывать, что, когда я был малышом, мы ездили всей семьёй в центр Мэдлока каждые выходные.       Вот только чем старше я становился, тем меньше верил в сказки, где на волшебных каруселях катались нарядные смеющиеся детишки, в кинотеатрах на сеансах раздавали бесплатную газировку Dr. Pepper, а отец прямо на улице покупал мне мороженое или пончик…       Ничего из этого я не помню. Точнее, подозреваю, что не могу помнить то, чего не было.       Зато помню, как впервые меня привели в подготовительный класс при единственной школе в нашем районе, и впервые в жизни я съел комплексный обед. Вот прямо: картофельный салат, томатный суп с гренками, большую порцию тушёных овощей с огромной котлетой и кусок пирога… Кажется, со сливами…       Надо ли говорить, что худой, вечно голодный и малокровный, я полюбил ходить в школу, куда волонтёры из Мэдлока, пусть раз в неделю, но привозили гуманитарную помощь? И чаще всего это были горячие обеды. А перед праздниками малоимущим раздавали одежду, канцелярские принадлежности и сладости…       Малоимущими в восточном пригороде 38106 были все, но попадались и откровенно нищие, доживающие свою жизнь прямо на улице. «Лежбищ» было немного, и они означали самую крайнюю степень бедности. К счастью, их количество не росло в геометрической прогрессии, как писали в газетах про окраины Чикаго или Лос-Анджелеса. Возникшие спонтанно — наш климат никак не подходил для долгой жизни на улице в картонных коробках или разодранных палатках, — такие городки и пропадали неожиданно…       Вот где-то между этими социальными классами находилась наша семья. В угловой комнате на первом этаже старого трёхэтажного барака с трещиной в стене, куда пролезала моя рука, жили папа, я и набегами — отец.       Откуда папаша периодически появлялся, я по малолетству сначала не понимал. Пока мне, уже пятилетнему, не объяснили, что мой отец — мелкий неудачливый вор. А так как тяжёлых преступлений за ним не числилось, то и сроки его заключения заканчивались довольно-таки быстро: шесть месяцев принудительных работ или год-два отсидки в тюрьме.       Папа же зарабатывал себе (не нам, а именно себе!) на кусок хлеба старым омежьим способом. Огромным плюсом для него в «профессии» стало то, что после моего рождения — а роды были тяжёлыми — он остался бесплодным. Так что доказательств измен и того, что супруг — местный шлюхан, у отца каждое возвращение в лоно семьи не было. А сплетням он не верил, искренне считая их наговорами злых языков.       И у него, заметьте, были веские причины верить мужу. Как доказательство прилагались: голодный ребёнок, старые заношенные шмотки, полное отсутствие хоть каких-нибудь новшеств в интерьере и счастливый вой папы по поводу возвращения «кормильца»…       У всех моих одноклассников, к слову сказать, семьи были многодетными. Пять-шесть человек считались нормой. Но даже эти дети не бедствовали так, как я…       Старшие, подросшие в семьях альфы вливались в криминальный бизнес банд района или пристраивались на «низкие» полномочия к уличным дельцам. Они и поддерживали свои семьи, малолетних братьев и опустившихся родителей.       У нас же с папой в периоды отсутствия «главы семьи» дела шли плохо: проституцией много родитель не зарабатывал, любил выпить или забить косячок… И, чего уж скрывать, год от года моложе от этого он не становился. Если и влекло к нему молодых альф с района, тех, кто мог хоть чем-то расплатиться, то только по причине наработанного годами «профессионализма».       В мои четырнадцать я столкнулся с обращёнными на меня похотливыми взглядами папиных клиентов. Как раз в этот период я из тощего худого подростка стал превращаться в изящного гибкого омегу.       И в тот день, когда меня впервые ущипнул за задницу не одноклассник-альфа, а здоровенный рыжий амбал, известно по какой причине оказавшийся в папиных объятиях и, соответственно, в нашей конуре, стало необходимым смириться ещё и с тем, что мне, домоседу и заучке, пришлось как можно реже появляться в родных пенатах.       Как ни странно, это стало моим спасением. И от похотливых альф, и от голода, и от того, чтобы совсем опуститься на дно…       Мотаясь по улицам в компании таких же малолетних оборванцев, я умудрялся, пока «друзья», сидя по обжитым подвалам, флиртовали с ровесниками и пробовали на вкус первую взрослую жизнь, зубрить уроки.       В школу класса до пятого-шестого омеги ещё ходили: стадное чувство в таких местах всегда крепкое, а вот до получения среднего образования добирались единицы.       Впрочем, альфы тоже не особо усердствовали, как только входили в возраст. Их, как я уже говорил, манила романтика бандитских разборок и уличных драк, в которых они и гибли. Редко кто успевал остепениться, а уж дослужиться до верхушек криминала из нашего сто шестого не смог никто на моей памяти.       Я же в школу ходил каждый день. Вёл себя примерно. Учился хорошо.       Однажды меня вызвал к себе директор и, оглядев с головы до ног, вздохнул и предложил:       — Питт, я спросил у учителя английского, кого бы он порекомендовал для того, чтобы подтянуть по грамматике маленького омежку, сына моих хороших знакомых. Он не задумываясь назвал твоё имя. Как думаешь, справишься ты с этим? За вознаграждение?       Я кивнул сразу же.       «Вознаграждение», каким бы оно ни было, звучало для меня так, будто я получу невероятный гонорар, который в моей фантазии равнялся почему-то ста долларам…       — Живут они на окраине Вест-Мэдлока. Дом стоит прямо у реки. Не составит труда добираться?       Теперь я отрицательно покачал головой.       Что ж трудного пересечь пешеходный подвесной мост?              Пусть не часто, но мы переходили реку, бегая в восточный район: посмотреть, как живут семьи, у которых есть стабильный доход, а у детей — завтраки, обеды, ужины и добротная одежда.       Не знали мы лишь о том, что те, кто нам казался богачами, даже и близко с ними не стояли…       Вот так кивками «да-нет» в кабинете директора нашей школы я получил свою первую работу. И теперь три раза в неделю после уроков перебирался на восточную сторону Мэдлока, чтобы за полдоллара делать домашние задания и пытаться объяснить глуповатому омежке основы грамматики…       Довольно долго, почти полгода, мне удавалось делать это незаметно. Но мои частые пробежки по мосту и обратно не могли остаться незамеченными…       Накопленные мной деньги — почти пятьдесят долларов — я прятал дома в жестянке из-под мармелада, которую запихивал далеко под кровать в моей комнате, где никто, кроме меня, ни разу и не подумал бы навести порядок. Таким образом, до тех пор, пока о моём заработке никто не знал, никто и не подозревал бы меня в накоплении капитала.              Меня ждали…              Я сразу понял, что двое омег и четверо альф, из тех, что постарше, сидят — кто на корточках, кто на перилах моста — в ожидании именно меня. Сердце сжалось в предчувствии неминуемой беды.       Но и повернуть назад, возвращаясь с восточной стороны, я уже не мог.       Зато мог присесть и под видом завязывания ботинка расстаться с полученными сегодня пятьюдесятью центами, бросив их в щель между досками моста…       Когда я приблизился к ним, то отпали малейшие сомнения, потому что мне преградили путь.       — Привет, Питт. Нам птичка начирикала, что ты нашёл неплохой заработок, — альфа по прозвищу Крыло, у которого не было одной руки, а пустой рукав всегда висел за спиной сложенным крылом, недобро усмехнулся.       — Меня только кормят обедом… — соврал я, не отводя взгляда. Потому что если прознают про «денежные выплаты» — мне конец.       — А это мы сейчас проверим, — омежки тут же встали от меня по разные стороны.       — Я не обманываю! — крикнул, задыхаясь. Надо же соблюсти видимость испуга: брошенного в реку полдоллара было жалко до слёз. Эти слёзы мне как раз и пригодились, когда Крыло толкнул меня и я упал через другого альфу на землю, больно ударившись спиной. По мне забегали чужие холодные руки, пробираясь прямо под одежду. Не найдя желанного, кто-то из них первым ударил меня со злостью. Это послужило сигналом к тому, что меня принялись избивать: кулаками, ногами…       Попадали куда придётся. Остановиться уже не могли: азарт и адреналин играли в крови. И уже никому было не важно, что у меня не оказалось денег. Меня могли до смерти забить только потому, что я, в отличие от них, был накормлен обедом.       Спустя несколько минут я не мог уже даже скулить и группироваться, защищаясь от ударов. Напавшая же «стая» не могла остановиться — запах крови лишь раззадоривал их.       Спасло меня то, что со стороны Вест-Мэдлока по мосту бежал человек, а вслед ему неслись проклятия, крики и даже раздалась пара выстрелов.       Мои мучители испарились мгновенно. Я же валялся, не в силах подняться.       Когда альфа, бежавший с той стороны, поравнялся со мной, то мне показалось, что он сейчас меня перепрыгнет и понесётся дальше.       Но нет. Он как будто налетел на невидимую стену и, пытаясь отдышаться, жадно хватал воздух.       — Ты кто? — прохрипел он, потом будто сдулся, проскулил: — Ты кто…       Я не мог сфокусировать на нём взгляд, и в памяти моей он остался размытым пятном и невероятным колючим ароматом перечной мяты, от которого тут же запершило в горле и я закашлялся, сплёвывая вязкую ржавую слюну.       — Налево. Под мост… Там тропка до подвалов. Тебя никто не найдёт…       Зачем помог незнакомцу, я и сам не понял. Но то, что его преследовали, мне не понравилось. Чувство страха за парня оказалось таким же леденяще-неприятным, как и тот момент на мосту, когда понял, что меня поджидают.       Альфа задержался около меня буквально на пару секунд. И за эти секунды он успел жадно, как дикий зверь, припасть на колени и вдохнуть мой едва-едва пробивающийся подростковый омежий запах… Пробормотал что-то похожее на «чёрт, не может быть» и, обернувшись на мост, по которому уже приближались его преследователи, рванул в сторону указанного мною направления, давя и разбрасывая новыми ботинками кучу гнили и мусора, чтобы исчезнуть под мостом…       Из моего незавидного положения я и мог разглядеть только его ботинки: новенькие, замшевые, с блестящими замочками, — таких в нашем сто шестом ни у кого не было.       Оправился от побоев я тогда быстро: тело у молодых заживает мгновенно и, может, чуть дольше исцеляется душа…       Но в Вест-Мэдлок бегать по мосту я перестал. А вот заработанные мной деньги пришлись очень кстати.       Однажды, вернувшись со школы пораньше — таскаться по улицам не позволил злющий мороз, — я нашёл папу неподвижно лежащим на полу: к этому времени он был мёртв уже несколько часов…       Поначалу меня пугали опекой и тем, что заберут в местный приют: именно оттуда были все омеги, торговавшие собой тут и там по району. Но обошлось. Я был слишком тихим, слишком примерным и слишком хорошо учился. А в моей жизни после утраты самого близкого мне человека, каким бы он ни был, если и произошли перемены, то только в лучшую сторону.       Жить одному было хорошо. Пусть впроголодь, ведь оформлять хоть какое-нибудь пособие я боялся. Мои пятьдесят припрятанных долларов кормили меня самые трудные первые полгода.       А потом… Директор меня, единственного отличника в его школе, жалел. Отсюда брались мои неофициальные подработки: помыть полы, пробирки, протереть школьные пособия или подготовить залы для мероприятий. Это всё спасало меня все три оставшиеся года моего обучения.       Не знаю, как сложилась бы моя дальнейшая судьба, — планы у меня были грандиозные: мне хватало баллов для поступления в престижный вуз, а мистер Реборт, то есть директор, обещал выхлопотать мне стипендию и общежитие.       Этими мечтами я жил. Я бредил и во сне, и наяву, что покину сто шестой район и никогда сюда не вернусь!       Вот только…       После торжественной части, предшествующей выпускному балу, на которой мне вручили школьный аттестат с отличием, меня ждал сюрприз…       Отец вернулся после очередной отсидки.       Весь вечер он напивался в одиночку.       При этом его настроение менялось почасово: вот он горько плачет о папе, вот проклинает судьбу, а вот уже срывает злость на мне…       Я же умудрился (вернее, расслабился и нюх потерял) пропустить момент, когда отец накинулся на меня драться. Раньше я испарялся из зоны его видимости задолго до того, как у него начинали чесаться кулаки. А если увлекался домашним заданием или интересной книгой, взятой в школьной библиотеке, то всё равно тумаки мы делили пополам с папой…       В этот раз то ли я отвык — его не было дома добрых три года, — то ли отец озверел и соскучился по домашним дракам, но досталось мне сильно.       Он сломал мне нос, руку, а лицо распухло и посинело так, что выйти на улицу не было никакой возможности…       Утром он уже храпел, а я, очнувшись ото сна или полуобморока, был доволен тем, что он мне не переломал ноги и добраться до школьного травмпункта мне удалось без посторонней помощи. Наш старенький фельдшер вправил мне нос и наложил на руку шину. Долго причитал, зная, что этим моё лечение и закончится…       Зато когда я доплёлся через пару часов обратно (меня тошнило за каждым поворотом), у меня появился шанс отлежаться. Потому что отцу по обычаю не терпелось повидаться с друзьями-приятелями.       С кем-то он когда-то вместе отбывал срок, с кем-то вместе занимался тёмными делами, с кем-то просто пересекался. Шутка ли — не виделись три года!       В этот раз его не было четыре дня. А явился он утром, отметеленный кем-то не слабее, чем я от его побоев.       Зато трезвый.       И буквально с порога заявил, что он проиграл меня в карты…       А потом поймал за волосы и вырубил, ударив головой о стену, потому что ничего лучше я не придумал, как попытаться прорваться мимо него к входной двери.              Он безжалостно связал меня и ждал, напиваясь, когда придут «кредиторы», которые сами должны меня забрать. «Из рук в руки!» — смеялся он, куражась над моими страхом и обречённостью…       «Получателями» оказались двое крепких альф, которые меня не удосужились даже развязать. Я как был весь перетянут старыми поясами и ремнями, так меня и бросили на заднее сиденье почему-то полицейского форда. Да и привезли меня, что заставило удивиться, в полицейский участок…       Только не в нашем районе, а, вероятно, где-то на окраине юго-востока Мэдлока, так как ехали мы, по ощущениям, недолго.       По прибытии, прежде чем вытащить меня из машины, тот альфа, что был не за рулём, перерезал мои путы и выволок наружу. Как я умудрился не свалиться на землю, не знаю: и руки, и ноги сковало от долгого обездвиживания. Этот же альфа потащил меня, несопротивляющегося, в участок и впихнул в клетку, запирающуюся на навесной замок, где на лавках сидели ещё несколько омег…       Я был шестым на момент моего прибытия.       Позже подвезли ещё четверых. Но к тому времени я уже знал, что, как и куда я попал.       Дело в том, что одним из парней, сидящих в участке под замком, оказался омега из моей школы. Точнее, он учился со мной ещё пару лет назад, а потом бросил. Его звали Майк Вустер, но он предпочитал своё прозвище, которое и оправдывал, — Заноза.       Майки и рассказал мне, что нас повезут в так называемый «бандитский посёлок»…       Слухов и сказок об этом месте ходило великое множество.              Когда-то давно, лет тридцать назад, как раз после отмены сухого закона, криминальным боссам нашего штата удалось наладить контакты с шерифом: тот или сам был нечист на руку, или родственные связи его подтолкнули, — теперь уже никто и не вспомнит. Только в стороне от Мэдлока был построен коттеджный посёлок для бандитов и их семей. Сначала там обитала только верхушка криминального мира, делая подступы к своим жилищам неприкосновенными, а потом подтянулись и те, кто был «помельче»…       У каждого из нас, кто находился со мной в участке, была своя «провинность»…       Муж одного из омег, что сидели в клетке, задолжал большую сумму денег кому-то из бандитов. Майки и ещё трое омег были определены своими сутенёрами туда «на работу». Ещё двое, уже возрастные, тоже отправлялись в посёлок на работу: один говорил, что он повар, а второй ему в помощь…              Я был — самое слабое звено.              Меня действительно проиграли, как деньги. Обидно, что даже сумма той ставки была мне не известна.       Майки только хохотнул: «Ясное дело, чем расплачиваться будешь! Так что держись к нам поближе…» Держаться поближе к Занозе и его «коллегам» мне не хотелось: слишком вульгарными были эти омеги, слишком глупым и неопытным в сексе был я.       Зачем нас запихнули в камеру для задержанных, я так и не понял: убегать вроде никто не собирался. А если кто и был готов к такому, то только я и ещё один омега: его попросту продали родители для того, чтобы получить денег на свадьбу старшему брату. Вот уж кто горько плакал всё то время, что мы сидели в участке…       Я плакать не собирался, хоть и хотелось.       Что толку от моих слёз?       Когда приходит понимание, что твоя жизнь рухнула по прихоти родного, казалось бы, человека, которого и видел-то редко в своей жизни, то и жить эту выбранную им тебе жизнь не хотелось.       Вообще не хотелось больше жить.       Напрасными оказались все эти старания в школе, все эти правила, придуманные мной самому себе. Надо бы, как Майки, присоединиться к весёлой компании продающих тело, а вместе с ним и душу пару лет назад…       И ехал бы сейчас «на заработки»! А не отрабатывать папашин пьяный куражный вечер.       Двоих последних омег подвезли как раз тогда, когда нас сажали в микроавтобус, так что тем не пришлось сидеть в полицейской клетке.       Альфы были всё те же двое. Они особо не зверствовали, но работу свою знали. Нас быстренько и грамотно рассадили: плачущих с весёлыми шлюханами, повара с помощником не разлучили, а меня, как самого «красивого», — побои отца никуда не делись — и парочку «новичков», которые не успели перекинуться с другими словами, — отдельно.       Естественно, из участка в Вест-Мэдлоке нас повезли в посёлок через район 38106.       Другой дороги не было…              Хорошо, что глаз с левой стороны, там, где было окно, заплыл, и я не смотрел на привычные запущенные улицы и дома нашего гетто: может, я смогу вернуться когда-нибудь оттуда, куда меня везли?       Но шанс свой я уже упустил. Он и был-то у меня один на сто тысяч. Именно столько, по статистике, проживало населения в сто шестом…       Оказалось, что до бандитского поселения ехать не так уж и далеко: чуть больше часа или около двух. По моим подсчётам, пятьдесят-шестьдесят миль.       Это как внушало надежду на побег, так и отбирало такую возможность одновременно: по всему пути следования нам не попалось ни одного пролеска или хоть какого-нибудь укрытия — лишь выжженная сухая земля и облако пыли из-под колёс нашего микроавтобуса.