Солнце и кинжал

      Подходя к назначенному месту, Герхильд уже примечает, за каким углом могут прятаться воительницы ярлины; откуда набросятся на неё, зажав рот ладонью, и что расскажут потом.       Расскажут, как она вероломно зашла ярлине за спину, чтобы закончить то, что не удалось другим.       Расскажут, как вовремя подоспели на помощь.       Расскажут, как закопали её под деревом далеко за городом, ведь предательница не достойна даже погребального костра, что привлечёт богинь за её душою.       Герхильд знает это: может, оттого и попрощалась с Бриньей загодя — а может, лишь из стыда и страха.       Бринья — дитя, что забавляется игрушечным войском, в жизни не повидав настоящих; дитя, в чьём мире правительницы всегда мудры и вечны. Однако даже она смогла бы сыграть свою роль, если бы Герхильд сыграла свою… до конца.       И если бы на городской стене нынче не висело десятка смутно знакомых тел, изувеченных народу в назидание.       Первое, что бросается Герхильд в глаза — простая, побелевшая раньше времени коса ярлины; затем — сухие, мозолистые руки: на вид белые, но крови на них столько, что можно было бы окрасить море в алый.       Ярлина оборачивается; её лицо, суровое и обветренное, не выражает ничего.       — Пришла, надо же.       — Всяко лучше, чем трястись в страхе неминуемого.       Со сложенными на груди руками ярлина подобна ледяной статуе; смотрит не на Герхильд, а насквозь или поверх — будто и не думает слушать, будто размышляет лишь о том, когда подать знак выйти из засады.       — Я уважаю тебя, девочка. Сильна, хитра, безупречна — такую наследницу я бы хотела видеть после себя, не родись ты у другой матери.       — Но я родилась у другой, — вторит она эхом, не дрожа и не уводя взгляда: лишь бы не показать страха, не дать повода, не напомнить ненароком, отчего именно её мать отправилась на заклание точно так же, как Герхильд сейчас.       — И до сих пор верна ей, не так ли?       Герхильд рвано выдыхает.       — Все мы верны… чему-то своему.       Кажется, будто прямо за нею хрустит снег да тихие шаги растворяются в шуме ветра; не выдержав, она оборачивается и не находит никого.       Они недолго молчат, каждая о своём думая — и на мгновение ярлина кажется ей простой усталой женщиной: не убийцей, не воительницей, не той, против которой её мать воззвала к дружинницам — да у тех верность оказалась иная.       — Времени тебе до заката, чтобы пожитки собрать — а после ты покинешь город и никогда не вернёшься.       Она вздрагивает, удивившись приговору; хочет поначалу спросить, не виною ли такому проблеску милосердия осуждающий взгляд дочери, что отвращает любое насилие — даже то, что совершается из верности.       Однако уходит, не проронив ни слова.       На закате Герхильд прикрывает глаза, шагая по протоптанной в сторону ворот тропе; под рыхлым снегом, уже начавшим подтаивать, чернеет земля.       Близится весна.