Солнце и кинжал

      Как поспевают дружинницы, ещё шатаясь от хмеля, и всех незваных гостий расхватывают — валится ярлина Исанфрида на пол, покинутая приливом сил.       Бринья кидается вперёд, падает на колени, всматривается в побагровевшее лицо: нет, верно, для матушки ничего хуже, чем слабость обличить перед дружинницами, перед наследницей… да хоть перед собою!..       — Не ранена? Матушка!.. — Бринья прижимает к груди её тяжёлую голову, страшась больше всего ощутить пальцами бурое, холодное, мокро-липкое…       Не ледяная вода у неё в жилах течёт, а живая кровь — как бы ни силилась казаться иною. Как бы ни была свирепа, жестокосердна — это по-прежнему её матушка; Бринья не выбрала бы родиться у другой.       — Ты… видела с ними кого-то ещё? — матушка молвит надтреснуто, будто вмиг на десять зим постарев. — Кто-то же… отворила им?       Бринья вдруг вспоминает, как обещала когда-то самой себе всегда поступать правильно; как обещала матушке больше никогда не лгать, сохранив в разуме леденивший душу урок; как держала обещание до этого самого дня.       Они пересекаются взглядами; лёд больше не обжигает, не страшит, как когда-то в её восемь зим.       — Нет, матушка. Никого… не было.       Сольвейг исчезла в суматохе незамеченной — или же дружинницы выпустили её, как выпускают котёнка, освобождённого из хватки жестокого дитяти. Любит она, эта Сольвейг, попадаться под горячую руку…       Бринья обязательно разыщет её, когда лязг мечей перестанет отдаваться в ушах.       Пока же — она ищет утешения на коленях Герхильд, что теперь, в миг нужды, вновь оказалась рядом и перебирает её растрёпанную косу.       — Они… будто из ниоткуда! — выкрикивает Бринья. — Вломились, схватили подругу, накинулись на матушку, и она…       За пеленою подступивших слёз кажется, что Герхильд вовсе не меняется в лице.       — Что же она?       — Отбилась, вестимо, — Бринья шмыгает носом, и Герхильд отнимает руки от её волос, шумно выдыхая. — Но я сперва такое подумала…       Возлюбленная, не в пример ей, спокойною выглядит: ничем не выдаёт страха иль изумления.       — Видимо, Бергдис была к ним благосклонна сегодня, — медленно отвечает Герхильд. Будто нескладно что-то в её словах, неправильно…       Она, оставив Бринью одну, накидывает шубу, молча выходит за дверь — да сталкивается нос к носу с Сольвейг, прилипшей к окну. Та войти пытается, но Герхильд преграждает путь.       — Она…       — Слишком устала: не до тебя сейчас, — отвечает та; Сольвейг невольно кривится, встретившись с её глазами, безжизненными, будто у дохлой рыбы.       Глаза, конечно, пустяк: главное, что такая-то компания Бринье под стать. Дочка дружинницы, когда-то приближённой ярлины…       Сольвейг вдруг подскакивает от озарения.       — Ты… всё знала! Надоумила Бринью дружинниц увести, зная, что верёвки из неё вить можешь… ай, хитра!       Ни на мгновение не меняется пустой рыбий взгляд, будто и о ней Герхильд… знает тоже.       — Догадалась-таки, — усмехается она, чем-то вдруг похожая на подругу-из-теней. — Бринья говорила, что ты тоже смышлёная; однако позволь поведать, что ещё меж нами общего…       Сольвейг вдруг теряется, забывает о заготовленных остротах — на мгновение и впрямь поверив, что речь о том, как заметны порою её сверкающие глаза, следящие за движениями меча в сильных руках; как заметны, может, даже потаённые мысли, от которых хотелось запереться с полупустою бутылкой или соседским парнишкой: безотказным, смирным, далёким от души, но годным на краткий срок утолить желания тела.       Герхильд сперва молчит — а потом наклоняется к уху, щекоча дыханием.       — Мою мать… тоже убила ярлина Исанфрида.