TTU || The Truth Untold (І)

      The Most Beautiful Moment In Life

4:15, Сеул, Корея

      Чёрный внедорожник замер у обочины возле круглосуточного магазина с каким-то скучным, безликим названием, вроде «У дома» или «24 часа». Он стоял чуть поодаль, в тени тусклых фонарей, словно стыдясь своего грязного вида: бока, исцарапанные ветками и забрызганные засохшей грязью, свидетельствовали о недавних приключениях по бездорожью. Толстый слой пыли покрывал кузов, приглушая блеск некогда чёрной краски. Казалось, машина только что вернулась из долгой экспедиции по пустыне, где её обдували сухие ветры и засыпали песком. Или из джунглей, где она продиралась сквозь густые заросли, цепляясь за лианы и пачкаясь в вязкой грязи. На улице уже было почти утро, но густая тьма ещё окутывала город, лишь кое-где прорезаемая бледными огнями вывесок и редкими фарами проезжающих машин. Фонари, установленные вдоль дороги, светили тускло и неравномерно, отбрасывая на асфальт длинные, искаженные тени. Воздух был прохладным и свежим, с лёгким оттенком утренней сырости. Вдалеке слышалось редкое пение просыпающихся птиц, нарушающее тишину сонного города. На тротуаре валялись опавшие листья, потемневшие от ночной влаги, и пустые пластиковые стаканчики из-под кофе. Лёгкий ветерок шевелил ветви деревьев, заставляя их шелестеть, словно перешептываясь между собой. На противоположной стороне улицы, за магазином, виднелись силуэты многоэтажных домов, погруженных в глубокий сон. В небе, начинающем едва-едва светлеть на востоке, ещё виднелись редкие, мерцающие звёзды. Атмосфера была тихой и умиротворённой, предвещая скорый рассвет.       Тэхён, скользнув взглядом по тускло освещённому фасаду магазина, нахмурился, словно перед ним возникла неразрешимая головоломка. Эти неоновые вывески отбрасывали на тротуар дрожащие блики, создавая причудливые тени, играющие на мокром от утренней росы асфальте. Затем он перевёл взгляд на Чонгука, расслабленно развалившегося на пассажирском сиденье, невольно застыв. Чонгук, словно большая, ленивая кошка, вытянулся в полу лежачем положении: одна нога, согнутая в колене, упиралась в приборную панель, другая свободно свисала к полу, едва касаясь коврика. Рубашка, всё ещё влажная, расстёгнутая почти до пояса, небрежно сползла с одного плеча, открывая вид на загорелую кожу. Его голова была запрокинута на подголовник, глаза полуприкрыты, на губах играла лёгкая, довольная улыбка. А волосы, слегка растрёпанные после бурной ночи, тёмными прядями обрамляли лицо, такое красивое, уставшее, но безумно притягательное. Рука Тэхёна невольно сжала оголённое колено, словно ища опору в этой странной ситуации, будто проверяя, реален ли этот парень перед ним. — Не уснул ещё? — тихо спросил Тэхён, наблюдая за этим полусонным существом. Оба были безумно уставшими после ночи, проведенной друг с другом. Их тела, все еще хранящие тепло недавних ласк, были совершенно обнажены, лишь кое-как прикрыты случайными предметами, брошенными в машине: пледом, скомканным полотенцем или чьей-то курткой, небрежно накинутой на заднее сиденье. В салоне царил лёгкий беспорядок, пахло духами и чем-то неуловимо личным, интимным, смешанным с рекой, которая навсегда останется в их памяти. Чонгук слегка шевельнулся, открывая глаза и встречаясь с чужим взглядом. Улыбка расцвела на лице, словно яркая вспышка, обнажая безупречный ряд белоснежных зубов. Его рука, лениво скользнув по плоскому животу, казалось, не просто напоминала о причине их внезапной остановки у круглосуточного магазина, но и дразнила Тэхёна, играя на его нарастающем нетерпении. — Умираю с голоду, — пробормотал Чонгук, растягивая слова в нарочитой неге. Зевнув во весь рот и сладко потянувшись, он позволил рубашке окончательно соскользнуть с плеча, открывая взору Тэхёна изящную линию ключицы и краешек мускулистой груди. Движением, полным показной небрежности, Чонгук слегка придержал ткань, но не спешил прикрываться, прекрасно осознавая, какое впечатление производит его полуобнаженный вид в столь ранний час. — Не забывай, что я королевских кровей, чем попало не питаюсь. Ты ведь сбегаешь в магазин? — Я? — А кто же еще? — Чонгук вскинул бровь. — Кое-кто обещал меня накормить, помнится. Ну же, дворняжка, — с легкой усмешкой бросил он, кивнув в сторону ярко освещенного входа. — Шевелись. И учти, выглядишь ты… чудесно для утренней прогулки. Тэхён, наблюдая за этим представлением, невольно усмехнулся. В его голове промелькнула абсурдная картина: раннее утро, они практически раздетые сидят в машине, припаркованной у круглосуточного магазина, а Чонгук ведет себя так, словно они не в душном салоне, а на берегу океана где-нибудь на Бали, нежатся под ласковым утренним бризом. Этот разительный контраст между окружающей обстановкой и его абсолютно расслабленным, даже вальяжным видом, лишь усиливал ощущение сюрреальности происходящего. Его взгляд невольно скользил по Чонгуку, цепляясь за каждую деталь, словно пытаясь запомнить, впитать каждую секунду, проведенную рядом с ним. Каждое мгновение казалось бесценным, хрупким, словно драгоценный камень. «Возможно ли вообще насытиться Чонгуком?» — эта мысль пронзила его, словно молния. — Что, никак не налюбуешься моим идеальным обликом? — прозвучал насмешливый голос Чонгука, вырвав Тэхёна из раздумий. В его глазах играл неприкрытый вызов. — Мгм, — лишь смог выдавить в ответ, не отрывая взгляда. — Разрешаю только смотреть, — с лукавой улыбкой заключил Чонгук, откидываясь на спинку сиденья и складывая руки на груди, словно предлагая себя на обозрение.       Тэхён скользнул глазами по торсу, на котором лежала рука Чонгука, медленно поднимая руку от колена выше, к бедру, задерживаясь на мгновение на изгибе паха. Попытавшись наклониться к самому уху, так, чтобы его дыхание коснулось нежной кожи за мочкой, он понизил голос до хриплого шепота: — Будешь продолжать в том же духе, я накормлю тебя кое-чем другим. Чонгук расплылся в ухмылке, невольно опустив взгляд на губы напротив, ведя себя как-то хитро, по-лисьи. В глазах вспыхнул озорной огонек, как будто он затеял какую-то шалость. Медленно, с нарочитой небрежностью, накрыл ладонью щеку, большим пальцем нежно поглаживая скулу. Этот жест, такой простой и в то же время такой интимный, заставил сердце Тэхёна забиться быстрее. Чонгук тут же притянул его лицо к себе, накрыв губы ненавязчивым, лёгким поцелуем. Это было лишь легкое касание, едва ощутимое, но от него по телу пробежала волна тепла, разливаясь от кончиков пальцев до макушки. — Уверен, что ты вкуснее любой еды, — прошептал Чонгук, едва отрываясь от губ. Голос парня звучал хрипло и чувственно, словно бархат. — Но тобой я вроде бы как насытился. — Насытился, значит? — Ну, как сказать… Перекусил.       Единственная фраза, слетевшая с губ Чонгука, как искра, поджигает фитиль, и Тэхён готов сорваться с цепи, обрушиться на него прямо здесь, в тесном салоне автомобиля, позабыв о времени, месте и вероятности быть застигнутыми врасплох.       Тэхён с жадностью впивается в губы напротив, целуя напористо, страстно, впечатывая Чонгука в мягкую обивку сиденья. Поцелуй вспыхивает, как пожар, охватывая их обоих. Языки сплетаются в диком, чувственном танце, исследуя каждый миллиметр друг друга, стремясь слиться в единое целое. Тэхён целует так, будто пытается испить до дна, впитать его в себя без остатка. На мгновение Чонгук теряется в этом урагане страсти, не успевая ответить, но уже в следующий миг отвечает с не меньшей силой, запуская пальцы в светлые волосы, слегка оттягивая их, вынуждая запрокинуть голову и открывая еще больше пространства для жарких поцелуев. Чужие губы, будто языки пламени, скользят по его лицу, оставляя за собой дорожку горячих, влажных следов, от которых по коже пробегают табуны мурашек, заставляя вырваться из груди едва слышный стон, а тело податливо изгибается в спине, навстречу обжигающим ласкам. Чонгук цепляется пальцами за крепкие плечи, сжимая их до боли, но не отстраняясь, словно это единственная опора в бушующем океане страсти. В салоне машины становится невыносимо жарко, душно, воздух сгущается от их прерывистого дыхания, смешиваясь с терпким, пьянящим запахом их тел и тонким ароматом кожи. — Так легко заводишься, — шепчет Чонгук в самый разгар поцелуя, и в его голосе сквозит неприкрытая, дразнящая улыбка. — Или это работает только со мной? В ответ Тэхён оставляет на нежной коже чужой шеи яркий, влажный засос, словно ставя личную метку, безмолвное признание своей слабости перед этим человеком. Затем его губы скользят ниже, к расстёгнутой рубашке, открывающей вид на соблазнительную полоску загорелой кожи. Он медленно, с наслаждением целует эту оголённую грудь, нежно покусывая твердые соски, отчего Чонгук вздрагивает всем телом и издает тихий, протяжный стон, полный наслаждения. — Тэхён… Не дожидаясь продолжения, Тэхён, словно дикий зверь, молниеносно бросающийся на добычу, одним отточенным движением перемахнул на сиденье Чонгука, оказавшись у него на коленях. Никакой неловкости, ни тени сомнения. Каждое его движение дышало уверенностью и силой, словно он штурмовал не просто автомобильное кресло, а неприступную горную вершину. Устроившись, он почувствовал, как его вес оседает на бедрах Чонгука, заставляя того резко выдохнуть от неожиданности. Не теряя ни секунды, Тэхён, словно наизусть зная расположение всех кнопок, нащупал регулятор сиденья. С тихим, едва слышным жужжанием спинка начала плавно откидываться назад, увлекая за собой податливое тело Чонгука. В этот момент их взгляды встретились — долгий, напряженный взгляд, полный невысказанных слов. — Ты… ты с ума сошел, что ли? Что ты, черт возьми, делаешь? — выдохнул Чонгук, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, но его голос звучал сдавленно. — Возможно, — спокойно отозвался Тэхён, не отводя взгляда. — А тебе самому на что похоже? — На то, что ты… хочешь меня затрахать до смерти, — прошептал Чонгук, его щеки слегка порозовели. — Быстро соображаешь, — усмехнулся Тэхён, его глаза опасно блеснули. — Удивительно, после стольких-то… приключений. — Тэхён… — Чонгук попытался отстраниться, но было поздно. Он лишь сильнее вжался в сиденье, когда Тэхён навис над ним, полностью захватив инициативу. — Тэхён, стой… Подожди… Не здесь же… нас могут увидеть… — Не подожду, — хрипло, с угрожающей нежностью отвечает Тэхён, голос звучит низко и властно, — теперь ты меня не остановишь. Предложение звучит как собственническое заявление, как утверждение права на это тело, на эти эмоции. Он не ждет ответа, его губы вновь находят губы Чонгука, накрывая их жадным, требовательным поцелуем. Это уже не нежные касания, а настоящий штурм, захват территории. Тэхён целует глубоко, настойчиво, словно пытаясь проникнуть в самую душу. Его руки сжимают чужие плечи, не причиняя боли, но не позволяя отстраниться, удерживая в плену своих объятий. Он чувствует, как тело Чонгука начинает отвечать на его напор, изгибаясь под ним, подаваясь навстречу. В этот момент для них не существует ничего, кроме этой тесной машины, этой ночи и этой всепоглощающей страсти, которая связала их в единое целое.       На востоке небосвода проступила робкая полоска рассвета, окрашивая горизонт в нежные оттенки розового и персикового. Тьма медленно отходила, уступая место первым, ещё слабым лучам солнца, которые, пробиваясь сквозь плотные кроны деревьев, золотили верхушки зданий и освещали сонные улицы Сеула. Город начал просыпаться, подтягиваясь, как после долгого сна. Где-то вдалеке, словно отдаленный раскат грома, зашумел проезжающий автомобиль, нарушая утреннюю тишину. В ответ ему, из глубины дворов, раздался заливистый лай проснувшейся собаки. По тротуарам, словно первые разведчики нового дня, стали появляться редкие прохожие, обмениваясь сонными приветствиями. Жизнь возвращалась в свой привычный, размеренный ритм, словно заводной механизм, вновь запущенный после ночного отдыха.       И в этом пробуждающемся городе, в тихом, почти неприметном углу, возле круглосуточного магазина с безликим, ничем не примечательным названием, стоял черный внедорожник. Его кузов слегка покачивался, словно от сильного, невидимого ветра, хотя на улице царил полный штиль, и даже листья на деревьях не шелохнулись. Это покачивание было ритмичным, едва заметным, но достаточно явным, чтобы привлечь внимание случайного прохожего. Окна машины были густо запотевшими изнутри, создавая непроницаемую завесу, скрывая происходящее внутри от любопытных глаз. Капли конденсата стекали по стеклу, оставляя за собой извилистые дорожки. Лишь изредка, в моменты особенно сильного движения внутри, сквозь эту завесу можно было различить смутные, переплетающиеся очертания двух силуэтов, сплетенных в страстном объятии. Движения были порывистыми, полными энергии, словно внутри разыгрывалась буря, контрастирующая с утренней тишиной снаружи. — Тэхён, стой… погоди, полегче… Ахп… Внутри машины царил свой собственный, отделенный от внешнего мира, микрокосм, где время текло по своим, непостижимым законам, где не существовало ни города, ни утра, ни посторонних взглядов, ни жажды мести, ни чувства долга. Были только они двое — Тэхён и Чонгук — и их безудержная, всепоглощающая страсть, которая, казалось, затмевала собой все вокруг. Машина, дрожащая от каждого их движения, стала свидетелем их тайного, утреннего ритуала, спрятанного от всего мира за запотевшими стеклами. Свидетелем их запрещённой любви уже во второй раз за эту незабываемую ночь первого сентября.

***

6:00, Сокчо, Корея

      Сокчо. Даже само это название звучало тускло и безжизненно, как шепот ветра, затерявшегося среди рыбацких лачуг.       Городок, прилепившийся к самому краю Корейского полуострова, там, где серое, неспокойное Японское море неустанно билось о скалистые берега, казался забытым не только туристами, но и самим временем. Он не красовался на глянцевых открытках, о нем не слагали песен, его не рисовали на холстах. Сокчо был местом, куда приходили от безысходности и где оставались по инерции, словно лодки, навсегда прикованные к ржавым причалам. Главной, и, пожалуй, единственной «достопримечательностью» являлся запах. Тяжелый, удушливый, пропитавший насквозь все вокруг — запах гниющей рыбы. Он висел в воздухе плотной завесой, проникая в легкие, оседая на коже, оставляя на языке горьковатый привкус, напоминание о вечном промысле этого места. Даже морской бриз, обычно свежий и бодрящий, здесь был отравлен этим смрадом, принося его с собой с каждой новой волной. Рыбацкие лодки, разномастные, с облупившейся краской и ржавыми бортами, покачивались на волнах, словно измученные вечной борьбой со стихией, напоминая старых, израненных воинов. Причалы, скользкие от рыбьей чешуи и покрытые слоем засохшей соли, кишели крикливыми чайками, их пронзительные крики сливались с шумом волн и создавали какофонию, характерную только для этого места. Улицы, узкие, извилистые и грязные, напоминали лабиринт, сплетенный из покосившихся лачуг, тесно прижавшихся друг к другу, словно ища тепла и защиты от пронизывающего морского ветра. Дома, словно старые, больные люди, стояли, опустив плечи, с облупившейся краской на стенах, обнажая серый, потрескавшийся бетон. Крыши, покрытые ржавым шифером, местами прохудившимся, казались готовыми рухнуть под тяжестью дождей или от сильного порыва ветра. Между домами висели веревки с развешенным бельем, которое, казалось, тоже впитало в себя этот вездесущий рыбный запах.       Один из таких домов, ничем не выделяющийся среди остальных, стоял на самой окраине города, почти у самой кромки воды, где волны, разбиваясь о камни, разбрызгивали соленую пену. Маленький, одноэтажный, с крошечными, словно прищуренными окнами, он казался приземистым и унылым, словно сгорбившимся под тяжестью прожитых лет. Краска на его деревянных стенах давно выцвела и потрескалась, обнажая серое дерево, изъеденное ветром и солью. Низкая, скособоченная дверь, с облупившейся краской, едва держалась на ржавых петлях, скрипя при каждом открытии и закрытии, словно старый, больной человек, жалующийся на свои недуги. Внутри царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом, проникающим сквозь грязные, запыленные стекла окон, занавешенные пожелтевшими от времени занавесками. Стены были оклеены старыми, пожелтевшими обоями с мелким, выцветшим рисунком, местами отклеившимися и свисающими лохмотьями. Мебель старая и простая, словно собранной из разных эпох: шаткий деревянный стол, покрытый клеенкой с потрескавшимся рисунком, несколько разномастных стульев, скрипучая кровать, застеленная выцветшим, местами протертым одеялом, и покосившийся шкаф, дверцы которого едва закрывались, скрипя и хлопая от малейшего сквозняка. В воздухе стоял затхлый запах сырости, смешанный с запахом старого дерева, пыли и легким, едва уловимым, но все же присутствующим оттенком той же вездесущей рыбы, проникающей сюда, казалось, сквозь самые стены, словно призрак прошлого, навсегда поселившийся в этом доме. Все здесь дышало бедностью и запустением, но в то же время чувствовалось какое-то смутное, щемящее сердце ощущение уюта, словно это место, несмотря на всю свою неприглядность, было чьим-то домом, чьим-то убежищем, хранящим в себе отголоски чьей-то жизни.       В этой затхлой комнате, нарушая тишину, раздавался хриплый, пьяный голос. Мужчина, шатаясь, стоял посреди комнаты, сжимая в руке наполовину пустую бутылку соджу. Его лицо, красное и одутловатое, выражало крайнюю степень недовольства. — Мне нужен телевизор! — выкрикнул он, заплетающимся языком. — Мне, черт возьми, нужен телевизор! Там сегодня бокс! Бедная женщина, сгорбленная и изможденная, придерживаясь рукой за больную спину, медленно подошла к нему, пытаясь успокоить. — Ёнсу, пожалуйста, не кричи, — прошептала она тихим, уставшим голосом. — Соседи услышат… Но мужчина, казалось, не слышал ее. Он махнул рукой, едва не задев ее бутылкой, и продолжил кричать, его голос становился все громче и яростнее. — Почему мы застряли в этой дыре?! В этой проклятой рыбной заднице! Почему мы вообще здесь оказались?! Почему я должен гнить в этом Сокчо?! Где этот ублюдок, который притащил нас сюда?! Я хочу обратно в Сеул! Он сделал большой глоток из бутылки, алкоголь обжег ему горло, но это лишь подлило масла в огонь. Громкий звон разбитого стекла эхом прокатился по убогой комнате, словно пушечный выстрел, разорвав гнетущую тишину. — Где он, чёрт побери?! Женщина вздрогнула, резко вскинув голову, словно от удара. Осколки бутылки соджу, словно разлетевшиеся ледяные брызги, рассыпались по грязному линолеуму. Мужчина, тяжело дыша, стоял посреди комнаты, словно разъяренный зверь, загнанный в клетку. Его лицо, багровое от выпитого и гнева, горело, как раскаленный уголь. — Где мне взять телевизор?! — проревел он, обводя мутным, злым взглядом убогую обстановку, словно впервые видя это место. — Спроси у своего паршивца, где?! Резким шагом он двинулся вперед, едва не споткнувшись о валявшийся на полу ботинок, и остановился в дюйме от женщины. Его взгляд, словно два раскаленных гвоздя, впился в ее лицо. — Где он, сука?! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, его лицо исказила гримаса ярости. — Где сын?! Женщина съежилась под его взглядом. Она опустила голову, будто принимая неминуемый удар. Ее плечи дрожали, но она молчала, закусив губу до крови. Она знала наизусть этот спектакль: пьяный гнев мужа, его бессмысленные, жестокие обвинения, каждое слово — как удар ножом. Она научилась не реагировать, не подливать масла в огонь, прятать боль глубоко внутри, словно драгоценность, которую боишься потерять. — Ты что, язык проглотила?! — взревел тот, его голос, казалось, сотрясал стены хибары. Он грубо схватил её за плечо, его пальцы впились в ее плоть, словно клещи. — Отвечай! Женщина вскрикнула от боли, но тут же осеклась, словно боясь усилить его гнев. Она не пыталась вырваться, лишь сильнее прижалась спиной к холодной стене, словно надеясь слиться с ней, раствориться в ней, исчезнуть. Слезы, которые она так отчаянно сдерживала, хлынули из глаз, обжигая щеки. Но она молчала. Молчала, как молчит земля перед бурей, зная, что ей не остановить стихию. Она просто стояла, терпела, молчала, боясь, что любой звук, любое движение только усилят ярость этого сломленного, потерянного человека, с которым когда-то, по глупости, связала свою жизнь, зажмурившись, ожидая тяжёлого удара по лицу. В этот момент, словно из ниоткуда, словно тень, возникшая из полумрака комнаты, появилась чья-то сильная рука, перехватившая запястье в воздухе, словно стальной капкан. Резким, неожиданным движением кто-то оттолкнул мужчину в сторону, заставив его пошатнуться и едва не упасть, запнувшись о стоящий рядом стул. — Не смей трогать её! — прозвучал низкий, твердый голос, полный неприкрытой угрозы. — Ты же знаешь, что она больна! — Ох, ты гляди, явился. Ты где, сучёнышь, шлялся до утра?! — В отличии от тебя я работаю. — Ах ты, мелкий… — прохрипел мужчина, его лицо, искаженное от злости и неожиданности, стало еще более багровым, в глазах плескалась пьяная ярость. Он попытался нанести ответный удар, размахнувшись всей своей немалой фигурой, но Юнги опередил его, перехватив руку отца, резко развернул его и с силой толкнул на скрипучую, продавленную кровать. Пружины, давно не знавшие смазки, жалобно скрипнули и застонали под тяжестью упавшего тела, словно разделяя его боль и унижение. — Проспись! — процедил Юнги сквозь стиснутые зубы, его глаза метали молнии, в них читалась не только ярость, но и глубокая, многолетняя боль, обида, копившаяся годами. — Если не успокоишься, клянусь, я убью тебя прямо здесь. — Вот она, благодарность сына! Сволочь, я тебя породил, я тебя… — мужчина попытался подняться, но Юнги тут же сделал шаг навстречу, движение таило в себе столько угрозы, что тот мимо воли сел обратно. Ёнсу, все еще бормоча что-то невнятное в пьяном бреду, благоразумно предпочел не перечить. Он прекрасно понимал, что сейчас слабее собственного сына, и физически, и морально. В его глазах мелькнул страх, быстро сменившийся злобной обидой и бессильной яростью. Он отвернулся к стене, тяжело дыша и ругаясь себе под нос. Юнги, долго смотревший на отца с презрением и ненавистью, которые жгли изнутри, как раскаленное железо и оставляя после себя лишь пепел разочарования, медленно подошел к матери. Он нежно, словно хрустальную вазу, боясь разбить ее хрупкость, подхватил ее за талию, помогая сесть на ближайший, шаткий стул. Он присел перед ней на корточки, заглядывая в ее глаза, полные слез и боли, в которых отражалась вся тяжесть ее измученной жизни. Юнги чувствовал, как ее дрожащие, изможденные пальцы ласково гладят его по щеке, словно ища утешения и защиты, словно он был единственной ее опорой в этом жестоком мире. — Сынок… мой родной сынок… — прошептала она, ее голос дрожал от рыданий, словно тонкая нить, готовая оборваться в любой момент. — Прости меня… — За что ты извиняешься, мам? — тихо спросил Юнги, его сердце сжалось от боли, видя страдания матери, чувствуя ее вину, которая, словно ядовитый плющ, оплела ее душу. — За то, что выбрала себе такого мужчину… — прошептала она, отводя взгляд, словно стыдясь своей слабости, своей ошибки, которая стоила им так дорого. — За то, что испортила твою жизнь… — Мам, прекрати, — твердо сказал Юнги, беря ее холодную, дрожащую руку в свою. Его ладонь была грубой и шершавой от тяжелой работы, в отличие от нежных, измученных рук матери, на которых виднелись следы тяжелого труда и прожитых лет. — Надо немного потерпеть. Скоро все закончится. Я сделаю все, чтобы мы с тобой вернулись в Сеул. — Только мы? — с надеждой, мелькнувшей в ее полных слез глазах, словно слабый луч света в темном царстве, спросила она, поднимая на него свое измученное лицо. — Только мы, мам, — твердо повторил Юнги, его взгляд стал жестким и решительным, словно высеченным из камня, не оставляя места для сомнений. — Отец останется здесь. Пусть занимается тем, что приносит ему больше всего удовольствия. — Сынок, он же погибнет через день, второй. — Мам, когда ты подумаешь о себе? — Я думаю о всех, Юнги. Мне просто… страшно. — Я всегда буду рядом, слышишь? Молчание, тяжелое и гнетущее, повисло в комнате, нарушаемое лишь тихим, прерывистым всхлипыванием женщины и монотонным шумом волн, бьющихся о берег совсем рядом. — Юнги… — тихо позвала она, спустя несколько долгих мгновений, словно боясь нарушить эту тягостную тишину. — Почему… почему мы уехали? Парень, молча смотревший на мать, медленно поднялся с корточек. Он, не говоря ни слова, направился к старой, ржавой раковине, стоявшей в углу комнаты, под тусклым светом единственной лампочки, свисавшей с потолка на грязном проводе, словно одинокая звезда в темном небе. Юнги начал неспеша смывать с рук въевшуюся, черную грязь: мазуту, смешанную с машинным маслом и пятнами крови — следами тяжелой, изнурительной работы в автомастерской, где он пропадал целыми днями, зарабатывая на скудное пропитание для себя и матери. Найти работу в этой дыре не было проблемой, пусть в раза три менее оплачиваемой, чем в Сеуле. Его руки, обычно ловкие и умелые, сейчас казались измученными и уставшими, словно они помнили слишком много боли. И не только от гаечных ключей и тяжелых деталей, — мелькнуло у него в голове. Была и другая боль, от тупых ударов, от страха быть схваченным, от осознания того, во что он ввязался. — Сынок… — Мам, я проголодался. Есть что-то перекусить? — Да… Конечно, да, — женщина поспешила подняться, направляясь в сторону кухни. — Я сейчас. Юнги долго ещё тер руки под холодной, ржавой водой, пытаясь отмыть грязь, которая, казалось, въелась в самую кожу, в самую суть его существования, словно клеймо, напоминающее о тяжелой жизни. Эта грязь была не только физической. Она была метафорой той темной, грязной работы, которой он занимался, работы, о которой он не мог рассказать матери. Он не мог рассказать ей, что автомастерская была лишь ширмой, жалкой попыткой скрыть правду. Он не мог признаться, что помимо ремонта чужих развалюх, он ввязался в гораздо более опасное и прибыльное дело. Он стал закладчиком. Ночные вылазки, тайные встречи, спрятанные в укромных местах свертки… Эта новая реальность, полная страха и напряжения, держала его в постоянном тонусе. Он жил на грани, балансируя между отчаянной необходимостью заработать и риском угодить за решетку. Он не мог рассказать ей, что ночами, когда она спала, он пробирался по темным улицам Сокчо, оставляя небольшие, тщательно упакованные свертки в заранее оговоренных местах. Он не мог рассказать ей о том, как его сердце колотилось в груди от каждого шороха, от каждой тени, как он боялся быть замеченным, схваченным. Он не мог рассказать ей о тех деньгах, которые он зарабатывал таким образом, — деньгах, которые позволяли им хоть как-то сводить концы с концами в этом богом забытом месте. Деньгах, которые, как он надеялся, станут его билетом обратно в Сеул. Ведь именно это было его главной целью — разбогатеть. Любой ценой. Любыми средствами. Он должен был вернуться в Сеул. Вернуться, чтобы снять нормальное жилье, не эту сырую, продуваемую всеми ветрами лачугу. Вернуться, чтобы самостоятельно, без чьей-либо помощи, выбить себе место под солнцем. Заново построить свою жизнь, доказать себе и всему миру, что он чего-то стоит. И эта мысль, эта навязчивая идея, гнала его вперед, заставляла рисковать, переступать через собственные принципы.       Юнги, все еще стоя у раковины, где из ржавого крана монотонно капала холодная вода, невольно поднял взгляд на зеркало.       Старое, мутное, покрытое сетью тонких трещин и пятнами ржавчины, оно едва отражало его собственное лицо, искажая черты, словно напоминая о разбитых надеждах и потерянном времени. Он видел лишь смутный, размытый силуэт, чужой и усталый, совсем не похожий на того, каким он был всего несколько недель назад. Воспоминания нахлынули внезапно, словно ледяная волна, окатившая с головы до ног, заставив его вздрогнуть. Совсем недавно его жизнь казалась безоблачной, золотой, словно сотканной из солнечных лучей, пробивающихся сквозь легкие облака. Жизнь, которую он получил в дар, благодаря Чонгуку. Благодаря своему лучшему другу. Тому, кого он считал братом. Благодаря ему Юнги окунулся в мир высшего общества, мир дорогих ресторанов с изысканной кухней, закрытых вечеринок, где звучала живая музыка и царила атмосфера непринужденной роскоши, и влиятельных людей, чьи имена шептали с придыханием. Благодаря ему у Юнги появился шанс учиться в лучшем университете Сеула, о котором он раньше мог только мечтать, рассматривая красочные проспекты и завидуя студентам, свободно разгуливающим по его зеленым аллеям. Благодаря ему он обрёл настоящих друзей… Чего еще он мог желать? О чём ещё он мог мечтать?       Но все изменилось.       В одно мгновение, в один чудовищный миг, пока не появился он. Юнги понятия не имел, кто это был. Призрак из влиятельного окружения Чонгука? Завистливый конкурент, жаждущий чужого успеха, или обиженный партнер, готовый на месть? Возможно, отголосок темных дел его отца, Минхо, человека с безграничными возможностями и армией врагов, чьи тени тянулись далеко за пределы Сеула, словно щупальца спрута. А может, это было нечто совсем иное, нечто, что Юнги даже представить себе не мог, — зловещая фигура, скрытая в тумане неизвестности. В тот вечер, возвращаясь из своей маленькой автомастерской, где он проводил целые дни, пачкая руки в масле и металле, выбивая из железа жалкие гроши, чтобы хоть как-то прокормить себя и мать, он уже почти достиг своего скромного подъезда. Темный, промозглый переход, освещенный лишь тусклым фонарем, встретил его зловещей тишиной. И тут, словно из ниоткуда, за спиной мелькнула тень. Юнги успел почувствовать лишь резкий, оглушающий удар, от которого его спина с силой врезалась в холодную бетонную стену, выбивая весь воздух из легких. Чья-то грубая ладонь, пахнущая терпким табаком и чем-то неуловимо знакомым, резко заткнула ему рот, лишая возможности кричать. В следующее мгновение к его горлу прикоснулось что-то холодное и острое. Лезвие. Юнги смотрел прямо в глаза своего мучителя. Они едва просматривались под глубоким черным капюшоном и темной банданой, закрывавшей нижнюю часть лица, оставляя открытыми лишь узкую полоску лба и глаза. Холодные, как зимний лед, безжалостные, как у хищника, выслеживающего добычу. Но даже сквозь эту маскировку Юнги охватило странное, настойчивое чувство дежавю. Где-то я уже видел эти глаза… — пронеслось у него в голове, но память упорно молчала. В движениях нападавшего чувствовалась какая-то странная грация, кошачья пластика, совершенно не сочетающаяся с грубой силой, с которой его прижали к стене. Он двигался плавно, почти танцуя, словно каждое его действие было отточено годами тренировок. Это не был уличный бандит. Это был… профессионал. — Ты Юнги? — прозвучал низкий, бархатный голос, скользнув по спине Юнги ледяной волной. Голос казался пугающе знакомым, словно отголосок давно забытого сна, ускользающего из памяти, как дым. Юнги судорожно пытался зацепиться за обрывки воспоминаний, но в этот момент животного ужаса память предательски молчала. Голос звучал мягко, почти ласково, но за этой бархатной оберткой скрывалась стальная твердость, не оставляющая сомнений в серьезности намерений. Человек, державший нож у его горла, ждал ответа, словно предлагая последний шанс, хотя Юнги нутром чувствовал — никакого выбора у него не было. Превозмогая парализующий страх, он едва заметно кивнул, боясь даже пошевелиться, чтобы не углубить лезвие в свою плоть. По шее потекла тонкая струйка холодного пота. — Сегодня твоя жизнь должна закончиться, — прозвучал приговор, вынесенный без суда и следствия. Лезвие надавило сильнее, оставив на коже тонкую, болезненную царапину, из которой проступили алые капли. В этот миг Юнги осознал окончательно: это не игра. Это конец. Или… только начало новой, кошмарной главы? Юнги невольно зажмурился, пытаясь в отчаянии понять, кому он так насолил, кто желает ему смерти. Клиент из автомастерской, недовольный ремонтом? Или… связь с Чонгуком? Эта мысль ударила, как электрический разряд, заставляя сердце бешено колотиться. Страх сковал тело, отняв способность дышать. Он замычал что-то невнятное в грубую ладонь, зажимавшую ему рот, тщетно пытаясь вырваться. Незнакомец, словно хищник, играющий с загнанной в ловушку добычей, медленно поднял лезвие к подбородку. Холод стали коснулся кожи, вызвав мелкую дрожь, пробежавшую по всему телу. Юнги ощутил чужую власть над своей жизнью — осязаемую, давящую, как тяжелый камень на груди. Тонкая нить его существования натянулась до предела. Казалось, нападавший купается в этой власти, смакует каждое мгновение, наслаждаясь полным контролем над чужой судьбой. В затхлом воздухе подъезда повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и тихим потрескиванием старых труб отопления. — Тише, тише… Не дёргайся. Успокойся, — наконец, после мучительной паузы, проговорил призрак. Бархатный голос, казавшийся когда-то знакомым, теперь звучал ледяным и отстраненным, как эпитафия. — Мне заплатили немалые деньги за твою жизнь, — добавил он с легкой, зловещей усмешкой, от которой по спине пробежали мурашки. — Но они мне совершенно без надобности, — его взгляд скользнул по лицу Юнги, словно оценивая его. — В отличие от тебя. Окажи мне услугу… Он снова замолчал, словно намеренно растягивая пытку ожидания. Юнги стоял неподвижно, парализованный страхом, ощущая, как лезвие продолжает скользить по его коже, оставляя едва заметный след. Он чувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд из-под капюшона, взгляд, проникающий в самую душу, выискивающий каждую слабость, каждую трещинку в его защите. — Ты должен уехать, — наконец, прозвучало, каждое слово — как удар клинка. Голос стал жестким, отрывистым. — Далеко. Настолько далеко, чтобы от тебя не осталось и следа. Исчезни. Растворись в воздухе. Оборви все связи. Все до единой. Особенно с Чонгуком, — произнося это имя, он сделал особое ударение, словно это был краеугольный камень их зловещей сделки. Затем, медленно, с дьявольской нежностью, он повел лезвием от шеи Юнги вниз, к сердцу, надавив острием на грудь сквозь тонкую ткань рубашки. Юнги почувствовал острую боль и невольно вздрогнул, его дыхание сбилось. — В следующий раз я не стану разговаривать. Буду действовать быстро и… эффективно. Кивни, если понял. В этой последней фразе, почти неслышном шепоте, сконцентрировалась вся тьма, вся бездна, которая отделяла Юнги от небытия. Он, не раздумывая, едва заметно кивнул, чувствуя, как ледяной ужас сковывает его изнутри, парализуя волю. Он понял. Понял все. И этот ужас был куда сильнее, чем страх самой смерти. Это был страх за мать, страх за Чонгука, страх за ту жизнь, которую он так отчаянно пытался сохранить. Только тогда его отпустили. Грубо, бесцеремонно, отшвырнув, как отработанный мусор. Незнакомец в черном с показным, леденящим равнодушием шарил в карманах своей куртки, а затем резко, почти с ненавистью, сунул в дрожащие руки Юнги небольшой, туго свернутый сверток. Под пальцами Юнги ощутил твердые пачки купюр — деньги. Кровавые деньги. — Это на первое время, — бросил незнакомец, словно отвечая на невысказанный, полный отчаяния вопрос, застывший в глазах Юнги. Слова прозвучали отрывисто, как похоронный звон. — Те, что мне заплатили за твою голову. — Почему… ты… — прохрипел Юнги, его голос сорвался, дрожа от пережитого ужаса и полного непонимания. — Что… что это значит? Причем здесь Чонгук?! — Не тупой, сам догадаешься. — Тебя… подослал его отец? — Много хочешь знать. Если все понял — проваливай. — У Чонгука… у него не будет проблем из-за меня? — в голосе Юнги прозвучала мольба. — У него не будет проблем… пока я это позволяю. Про учебу в Сиззен, полагаю, можешь забыть. — В чем… в чем подвох?! — почти крикнул Юнги, отчаяние захлестывало его. — Ты должен был меня убить! Почему ты… помогаешь?! Юнги смотрел в спину незнакомцу, пытаясь разгадать его мотивы, найти хоть какую-то логику в этом безумии. Но его вопрос был встречен лишь холодной, зловещей усмешкой, словно змея, внезапно показавшая ядовитые клыки. Эта невидимая, но ощутимая, как дыхание могилы, усмешка пронзила Юнги до самых костей, заставив его содрогнуться. — Будешь должен, — отрезал незнакомец, его голос звучал твердо и безапелляционно, как вынесенный смертный приговор. — И еще… — он сделал короткую, леденящую паузу, словно давая своим словам достичь цели, врезаться в память Юнги, словно выжженное клеймо. — У тебя пять минут, чтобы забрать из гаража самое ценное. Потом я сожгу его дотла. Надеюсь, предупреждать о том, что в полицию обращаться бессмысленно, не нужно? — Он наклонился ближе, его дыхание, холодное и безжизненное, опалило лицо Юнги, словно прикосновение самой смерти. — Твоя мамочка… вряд ли выдержит такой удар… Видишь, — прошептал он, и в этом шепоте сквозила такая неприкрытая, леденящая душу угроза, что Юнги едва не потерял равновесие. — Не такой уж я и добрый. Парень резко развернулся и, не оглядываясь, быстрым, грациозным шагом исчез в темноте переулка, оставив Юнги один на один со своим страхом, со своей сломленной жизнью и с этим ужасающим долгом, который теперь висел над ним, как дамоклов меч. — Пиздец… — выдохнул Юнги, инстинктивно прижимая ладонь к сочащейся ране на шее, чувствуя, как горячая, липкая кровь пропитывает пальцы. Ошеломленный, словно пораженный молнией, он стоял в темной, сырой арке, дрожа всем телом, как осенний лист на ветру. Пытаясь собрать разрозненные осколки мыслей, осознать произошедшее, поверить в эту кошмарную реальность. Время растянулось, каждая секунда пульсировала, как удар сердца, отсчитывая мгновения до неминуемой катастрофы. Юнги понимал: каждая потерянная минута — это шаг к пропасти, шаг к опасности для его матери, для его семьи, для его собственной жизни. Собрав последние крохи воли, он резко развернулся и бросился бежать в сторону гаража. Он мчался по темным улицам, не чувствуя под собой ног, сердце колотилось в груди, как пойманная птица, от страха, отчаяния, от адреналина, хлынувшего в кровь. В голове гулко пульсировала одна, навязчивая мысль: Успеть. Успеть. Успеть. Добравшись до гаража, задыхаясь и спотыкаясь, он сдернул с ключей ржавый замок и рывком распахнул скрипучие ворота. Металл взвыл, словно приветствуя хозяина в последний раз. Юнги, словно загнанный зверь, оглядывался на каждом шагу, пытаясь разглядеть в темноте хоть тень, хоть намек на преследователя. Но видел лишь непроницаемую, пугающую тишину. Он запрыгнул в свою старую, потрепанную иномарку — не просто машину, а верного друга, свидетеля взлетов и падений, почти члена семьи. Ключ провернулся в замке зажигания с трудом, с характерным щелчком. Двигатель закашлялся, чихнул пару раз, словно просыпаясь от глубокого сна, и наконец взревел, изрыгнув облако сизого дыма, пахнущего маслом и бензином. Юнги резко выжал газ, и машина, вздрагивая и скрипя, словно старая карета, вылетела из гаража, как пуля из ствола, оставляя за собой вихрь пыли и гари. Едва его старая иномарка, с ревущим, изношенным двигателем, который, казалось, вот-вот развалится на ходу, скрылась за поворотом, позади раздался оглушительный взрыв, сотрясший воздух. Земля дрогнула под ногами, стекла в ближайших домах зазвенели. Юнги резко затормозил, в ужасе глядя в зеркало заднего вида. Ночное небо, тронутое первыми лучами рассвета, озарилось яркой, ослепляющей вспышкой. Огонь, яростный и всепоглощающий, охватил здание гаража, пожирая все, что Юнги создавал годами, вкладывая в это дело всю свою душу, все свои силы и умения. Каждую заработанную вону он откладывал на будущее, на лучшую жизнь для себя и матери, на ее лечение. Теперь все это горело, превращаясь в пепел. Он видел, как пламя лижет стены, как в воздух вздымаются клубы черного дыма, усыпанные искрами, словно зловещий фейерверк, возвещающий о конце его прошлой жизни. Ком подступил к горлу, слезы жгли глаза, но Юнги сжал руль до побелевших костяшек. Его взгляд стал твердым, как кремень. Он знал. Он знал, что вернется. Обязательно вернется. Вернется, чтобы отомстить за все, что у него отняли. Вернется, чтобы вернуть свое. Этот огонь, пожирающий его гараж, стал не только символом утраты, но и символом новой, беспощадной борьбы, которая только начиналась. Борьбы за свою жизнь, за свою мать, за свое будущее. Борьбы, в которой он не намерен был проиграть. Но прежде чем начать эту борьбу, он должен был исчезнуть. Исчезнуть без следа, как ему и приказали. Он больше не Юнги, владелец автомастерской, сын больной матери, друг Чонгука. Он — тень, призрак, человек без прошлого и будущего. И первым шагом к этому полному исчезновению стало избавление от всего, что могло его связать с прежней жизнью. Он резко остановил машину на обочине, распахнул дверцу и, не раздумывая ни секунды, выкинул свой мобильный телефон в кусты. С глухим стуком телефон исчез в зарослях, обрывая последнюю нить, связывающую его с прошлым.

***

6:15, центр Сеула

      Пентхаус, будто неприступная крепость, возвышался над Сеулом, его стеклянные стены, еще влажные от ночной росы, уже отражали первые лучи восходящего солнца, превращаясь в подобие парящего в небесах хрустального дворца. С этой головокружительной высоты, с высоты птичьего полета, город расстилался внизу, как гигантская, оживающая картина. Огни, еще горевшие на улицах, казались теперь тусклыми и ненужными, словно забытые игрушки. Лишь редкие автомобили, словно первые разведчики нового дня, скользили по еще сонным улицам. Вдалеке, за темной полосой реки Ханган, виднелись очертания Намсана, уже освещенные первыми лучами солнца. Огромные панорамные окна, занимавшие практически всю стену гостиной, от пола до потолка, открывали захватывающий дух, поистине завораживающий вид на пробуждающийся Сеул.       Внутри царила атмосфера изысканной, утонченной роскоши, где каждая деталь интерьера была продумана до мелочей, где чувствовался вкус и стиль, где не было места случайностям. Первые лучи солнца, проникая сквозь огромные окна, играли на отполированных до зеркального блеска мраморных полах, заставляя их сиять. Хрустальные люстры, свисающие с высокого потолка, словно застывшие капли льда, теперь казались не такими холодными и неприступными, отражая теплый свет восходящего солнца. Дизайнерская мебель, выполненная из редких пород дерева, кожи тончайшей выделки и дорогих тканей, казалась не просто предметами интерьера, а настоящими произведениями искусства, каждое из которых имело свою историю.       В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат дорогих, нишевых духов, смешанный с запахом свежих, экзотических цветов, расставленных в изящных вазах из муранского стекла по всей квартире, создавая неповторимый, пьянящий букет, наполняющий пространство свежестью и легкостью наступающего дня.       Спальня, расположенная в самом отдаленном крыле пентхауса, была залита мягким, утренним светом. На кровати, укутанное в белоснежные простыни, словно в кокон из тончайшего шелка, покоилось красивое, словно выточенное из мрамора, тело. Темные, как вороново крыло, волосы рассыпались по подушке, обрамляя лицо с тонкими, аристократическими чертами, словно созданное для портрета кисти великого мастера. Ресницы, длинные и густые, словно опахала, слегка подрагивали во сне, выдавая глубину и насыщенность сновидений, скрытых за завесой сна. Губы, полные и чувственные, были слегка приоткрыты, словно готовые к нежному поцелую, словно шептали неслышные слова, тайны, доступные лишь спящему. Этот момент тишины и покоя казался хрупким и мимолетным, словно затишье перед бурей, словно предвестие грядущих событий, которые вот-вот должны были нарушить эту идиллию, эту хрупкую, обманчивую безмятежность. За этой картиной, за этой застывшей в полумраке красотой, наблюдал Чонсок. Он стоял у самого края кровати, не скрываясь, не таясь, хозяин этого места, хозяин этой ситуации. Взгляд был тверд и уверен, в нем не было ни тени сомнения или нерешительности. Только что вышедший из душа, одет лишь в темные брюки, облегающие его сильные ноги, капли воды стекали по его обнаженному, мускулистому торсу, блестя в мягком свете утреннего солнца, проникающего сквозь приоткрытые шторы, словно драгоценные камни, подчеркивая каждый изгиб его тела. Темные волосы были влажными и слегка растрепанными, спадая на лоб, придавая его образу дикую, необузданную красоту. Он смотрел на спящего Ин У с выражением, которое не оставляло места для двусмысленности: в его взгляде читалась холодная, расчетливая решимость, смешанная с собственническим желанием. Чонсок видел лишь отражение, призрак прошлого, который никак не хотел его отпускать, словно привязанный к нему невидимой цепью. Он никак не мог, не хотел сжиться со своей навязчивой идеей, со своей маниакальной фиксацией, что рядом с ним, на этом месте, в этой кровати, должен быть только Чонгук.       Успев кинуть в рот цветную таблетку, Чонсок медленно, с хищной, кошачьей грацией, наклонился над спящим.       Горячее дыхание опалило лицо детектива, заставив того слегка нахмуриться во сне, словно от назойливого солнечного луча. Он провел пальцем по его щеке, легким, почти невесомым касанием, словно проверяя, настоящий ли он, убеждаясь, что это не очередной призрак, сотканный из теней прошлого и созданный его больным, измученным воспоминаниями воображением. Он не ждал, пока Ин У проснется.       Легким, непринужденным движением откинул белоснежное одеяло, обнажая торс. Его взгляд, цепкий и внимательный, скользнул по крепкому, тренированному телу, задерживаясь на каждом изгибе, на каждой детали, запоминая каждую мелочь. Он остановился на перевязанной ране на боку. Долго, пристально смотрел на бинт, на темное пятно, просочившееся сквозь ткань, на запекшиеся капли крови, словно изучая карту сражения, свидетельство недавней, ожесточенной борьбы, в которой Ин У едва не лишился жизни. Чонсок тыльной стороной пальцев, медленно и соблазнительно, дразня, провел от плеча к животу, обводя контуры мышц, останавливаясь на той самой перевязанной ране, словно завороженный, словно маг, загипнотизированный своим собственным заклинанием. Затем, наклонившись еще ниже, с прерывистым и горячим дыханием он начал короткими, обжигающими поцелуями осыпать теплый, горячий торс детектива, чувствуя, как тело и мышцы под его губами невольно напрягаются, вздрагивают, реагируя на его настойчивые, собственнические прикосновения. Детектив сонно заворочался в кровати, его веки дрогнули, и он, наконец, открыл глаза, сонный и дезориентированный, вынырнувший из глубокого сна, взглянул на нависшего над ним Чонсока. В его глазах еще плескались остатки сна, смешанные с замешательством и легким испугом. — Ты чего? — пробормотал он хриплым, сонным голосом, пытаясь сфокусировать взгляд, прогнать остатки дремоты. — Проверяю, способен ли ты еще на что-то, — Чонсок властно усмехнулся, его губы растянулись в холодной, самоуверенной улыбке, от которой по телу Ин У пробежала неприятная дрожь. Он продолжал опускаться поцелуями ниже, к животу, игнорируя его вопрос, словно не слышал его вовсе. — Как себя чувствуешь? Ин У невольно сжался, почувствовав чужие губы на своей коже, обжигающим и настойчивым клеймом. Собрав последние силы, он резко поймал Чонсока за плечо, его пальцы сжали чужую плоть с отчаянной силой, пытаясь остановить его настойчивые, собственнические ласки. — Чонсок, сейчас не время. Его губы были бледные от потери крови, лицо осунулось, под глазами залегли темные тени, тело безумно уставшее и обмякшее, в боку пульсировала ноющая, тупая боль от раны, которую он ночью самостоятельно, с трудом и почти без сознания, зашил, стараясь не потерять слишком много крови. — Не время для отказа, — твердо, отрезая каждое слово, закончил Чонсок, нависая над Ин У сверху, полностью контролируя ситуацию, подобию хищника над поверженной добычей. Он долго, пристально рассматривал его лицо, будто желая увидеть в нем что-то родное, свое, словно пытаясь найти в нем отголоски того, кого он так отчаянно хотел вернуть. — Ты ведешь себя, как сумасшедший, — прохрипел Ин У, пытаясь отстраниться. — Разве я не являюсь им? — прозвучал в ответ холодный, как лед, вопрос. В глазах Чонсока мелькнул безумный огонек, от которого по спине Ин У пробежали мурашки. — Чонсок, прекрати. Мне больно, — простонал Ин У, чувствуя, как боль в боку усиливается от каждого движения. Он попытался оттолкнуть тяжёлое тело, но тот лишь сильнее надавил на него, словно проверяя выносливость. — Настолько, что готов отправить меня на работу голодным? — Тебя отправляю голодным не я, а Чонгук, — выдохнул Ин У, словно выпустил из груди ядовитую змею, зная, что яд достигнет цели.       Фраза, словно удар хлыста, пронзила тишину комнаты. После этих слов во взгляде Чонсока что-то резко переменилось. Лед, сковавший его глаза, треснул, обнажив бушующую внутри бурю. Фраза, которая разбила вдребезги остатки былой, хоть какой-то нежности, оставив после себя лишь осколки ненависти и боли. — Не смей говорить о нем, — прошипел Чонсок сквозь стиснутые зубы, его лицо исказилось от ярости. Он сжал плечо Ин У так сильно, что тот едва не вскрикнул от боли. — Почему же? — с вызовом ответил, несмотря на боль. — Он ведь главный герой моего дела. Мы будем о нем говорить. Как и о том, что вчера ты стал свидетелем того, как он отдался другому, — закончил Ин У, каждое слово, словно гвоздь, вбивая в сердце Чонсока. Он наблюдал, как по лицу Чонсока пробежала тень, как в его глазах вспыхнула неконтролируемая ярость, готовая вырваться наружу. — Это нормально, что тебе больно. Ненормально то, что ты никак не хочешь признать проигрыш. — Заткнись! — взревел Чонсок, его голос сорвался, превратившись в рык. Он резко замахнулся кулаком, целясь в лицо детективу, но в последний момент остановился, с силой впечатав его в подушку. Борясь с собой из последних сил, едва сдерживая руку, чтобы не придушить, Чонсок, играя желваками, схватил лицо Ин У, прошипев ему в самые губы, почти касаясь их своими: — Не смей упоминать его. Не смей. Не смей. Не… — Иначе что? Убьёшь меня? — Не сомневайся в этом. — Почему ты просто не оставишь их в покое? — спокойно продолжал Ин У, будто зная каждую нить управления Чонсоком, совершенно его не боясь. Его взгляд оставался твердым и спокойным, контрастируя с бушующей яростью. — Потому что то, что принадлежит мне, трахает какой-то… телохранитель, — процедил Чонсок сквозь зубы, его голос был полон презрения и ярости. — Я никогда не проигрываю. Никогда. Тем более такому мусору.       Чонсок резко отстранился, а его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Он отвернулся от Ин У, смотря в окно на медленно просыпающийся город. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Ин У молчал, наблюдая за ним, ожидая его следующего шага. Он знал, что сейчас главное — сохранять спокойствие, не поддаваться на провокации, быть той точкой опоры, которая удержит Чонсока от полного безумия. — Чонсок, послушай. С кем бы он ни был, он счастлив. Телохранитель? Пускай… — начал Ин У, пытаясь разрядить обстановку, но тут же был грубо прерван. — Не пускай, Ин У! Ты не знаешь, о чём говоришь! — рявкнул Чонсок, резко повернувшись к нему лицом. В его глазах горела не просто ненависть к Чонгуку, а жажда мести, всепоглощающая, испепеляющая. — Я не позволю себя одурачить ни одной смазливой шлюхе. Я слишком много в него вложил. Слишком много! — Он же человек, а не… — Он — моя собственность. — Чонсок… — Он! Моя! Собственность! — Что ты собираешься делать, Чонсок? — тихо, но твердо спросил Ин У, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри все сжалось от тревоги. — То, что должен был сделать давно. Я верну то, что мне принадлежит. Любым способом. — Месть не вернет тебе Чонгука, — мягко, но настойчиво возразил, пытаясь достучаться до его разума, до остатков здравого смысла. — Она только уничтожит тебя. Всех вас, Чонсок. Она затянет вас в воронку ненависти, из которой уже не выбраться. — Меня уже уничтожили, — с горечью, сквозящей в каждом слове, ответил Чонсок. — Теперь настала их очередь. Пусть почувствуют ту же боль, что и я. Пусть захлебнутся в своем предательстве. Я заставлю его приползти ко мне на коленях. — Почему бы тебе просто не быть счастливым с кем-то другим? Ты не заставишь Чонгука полюбить себя силой. Ты не вернешь прошлое. Оно ушло. — С другим? — вопрос с презрением. — Ты о себе? — О себе. Чонсок разразился грубым, резким смехом. Опьяняющее действие наркотиков усилило и без того болезненное помешательство, толкнув его на грубый поступок. Он резко схватил Ин У за волосы, запрокинув его голову назад. — Я заставлю его полюбить меня так же безумно, как люблю его сам. И если для этого мне придётся переступить через всех и вся, — он сжал пальцы в волосах, причиняя боль, — я сделаю это, не раздумывая. Пойду по головам. Буду убивать, уничтожать, крушить и ломать. И ты в это лезть не посмеешь. — Отпусти, Чонсок, мне… — Больно? — Чонсок усмехнулся в своем бреду. — Хочешь сделаю ещё больнее? — Остановись. — Ты — всего лишь его копия. Детектив, который, как только закончит дело, уйдет в историю. И поверь мне, я забуду тебя, не сожалея. Так что не смей упоминать его. Не смей учить меня и пытаться исправить. Не смей ставить себя на ровне с ним. Ясно тебе?! В этот момент в Ин У что-то больно кольнуло. Словно в грудь вонзили ледяной кинжал, выворачивая рану изнутри. Он молча смотрел на Чонсока, совершенно без слов, в его глазах отразилась не боль от физического воздействия, а глубокая душевная рана, нанесенная этими словами, этой одержимостью прошлым. — Да пошел ты… — с трудом выдавил Ин У, пытаясь отогнать накатившую слабость. Он попытался приподняться, оттолкнуться от постели, но Чонсок с яростью, граничащей с безумием, вдавил его обратно, лишая всякой надежды на сопротивление. Ярость Чонсока, подпитываемая наркотическим дурманом, достигла точки кипения. Он был готов на все, лишь бы удержать ускользающие обрывки прошлого, не считаясь ни с чьей болью, ни с чьими страданиями. — Отпусти! — вырвалось у Ин У, но это была скорее слабая мольба, чем требование. Он попытался вырваться из-под тяжелого тела Чонсока, дернулся, силясь сбросить его руки, но тщетно. Чонсок был сильнее, его хватка была мертвой. В этот момент до Ин У дошло. Он почувствовал знакомый, терпкий запах, исходящий от Чонсока, увидел расширенные зрачки, бегающий взгляд. Он снова под кайфом. Снова в том состоянии, когда разум затуманен, а инстинкты обострены до предела. Сопротивление бесполезно. Только разозлит его еще больше. — И не мечтай, — прорычал Чонсок, его голос сочился ненавистью и презрением, словно каждое слово было отравлено ядом. — Повернись спиной. Не дожидаясь, не давая Ин У даже шанса моргнуть, Чонсок обрушился на него сверху, впечатывая его тело в простыни. И тут же начал, словно обезумевший, покрывать поцелуями шею, плечо, линию челюсти, спускаясь все ниже по спине. Это были не нежные ласки любовника, не страстные поцелуи, полные желания. Это было что-то другое, пугающее и отвратительное, — грубые, собственнические, почти звериные укусы, которыми он словно выжигал на коже Ин У клеймо своей власти, своей одержимости. Каждое прикосновение обжигало, оставляя не только физическую боль, но и глубокий, неизгладимый след в душе. Парень действовал в своем бреду мести, ослепленный яростью и болью, не замечая, что причиняет боль не только детективу, но и самому себе, разрывая себе сердце на части. Его губы обжигали чужую кожу, оставляя красные, болезненные следы. Он то целовал, то кусал, то лизал, словно пытаясь выпить из Ин У всю его силу, всю его волю, всю его жизнь, словно пытаясь найти в нем хоть какое-то подобие Чонгука, хоть слабый отголосок потерянного прошлого. Он двигался грубо, как и всегда. Каждый их секс был без особой романтики, без нежности. Но в этот раз это соитие было пропитано особенной болью. Болью кровоточащей раны, болью от разбитого сердца Чонсока и болью разбитой души.

***

      Тэхён достал с задней двери машины пакет с продуктами, лениво подняв взгляд на старый особняк. Яркое солнце, пробивающееся сквозь кроны вековых сосен, заставило его прищуриться.       Особняк, словно сошедший со страниц готического романа, возвышался на небольшом холме, окруженный плотным кольцом хвойного леса. Он казался застывшим во времени свидетелем минувших эпох, хранящим в своих стенах множество тайн и загадок. Построенный из темного, почти черного гранита, местами поросшего изумрудным мхом, он выглядел одновременно таинственно и величественно. Двухэтажное здание с крутой, остроконечной крышей, покрытой темной черепицей, имело асимметричную форму, словно выросшее из самой земли, с выступающими эркерами, украшенными коваными решетками, и балконами, увитыми диким виноградом, чьи листья уже начали окрашиваться в осенние багряные и золотые тона. Каменная кладка, выполненная с невероятным мастерством, свидетельствовала о том, что этот дом строили на века. Чонгук, всем своим видом стараясь держаться бодро, даже с некой дерзостью и беззаботностью, прогуливался по этому просторному двору, словно по сцене, оглядываясь на Тэхёна с игривой, лукавой улыбкой, которая, казалось, скрывала глубоко запрятанную грусть. Он никак не уставал болтать об истории старого дома, словно пытаясь заполнить не только физическое пространство двора, но и ту неловкую тишину, которая повисла между ними. Они оба понимали, что их приключение пора закончить, что они сбежали от всего мира, от своих проблем, от своих обязанностей, и что рано или поздно им придется вернуться к реальности и столкнуться с последствиями своего поступка. Но оба делали вид, будто ничего особенного не произошло, будто они не сбежали от всех за город, а это какая-то обычная семейная поездка на дачу, просто отдых на природе. Эта натянутая беззаботность, эта игра в нормальность, казалось, висела в воздухе, как тонкая, хрупкая паутина, готовая порваться от любого неосторожного движения. Иронично, что эта «семейная поездка» оставила на теле Чонгука совсем не семейные следы. Под тонкой тканью светлой рубашки, которую он надел, чтобы казаться более непринужденным, отчетливо проступали темные, багровые отметины. Они расположились на его шее, ключицах, кое-где виднелись и на груди, предательски выглядывая из-под расстегнутых верхних пуговиц, на плечах, руках, пальцах. Казалось, Тэхён успел зацеловать его с ног до головы. Эти яркие пятна, словно живые свидетели их страсти, диссонировали с его нарочито беззаботным поведением, создавая странный, почти сюрреалистический контраст. Каждый раз, когда Чонгук поворачивал голову или делал резкое движение, эти отметины становились еще более заметными, напоминая обоим о том, что произошло между ними, о той грани, которую они переступили. Тэхён, краем глаза замечая эти следы, не мог не чувствовать легкого укола вины и одновременно — странного, собственнического удовлетворения. Эти отметины были словно печатью, знаком того, что Чонгук принадлежал ему, хотя бы на это короткое, украденное у реальности время. — И вообще, я даже не знаю, откуда этот дом у нас появился, — продолжал Чонгук, жестикулируя руками и делая вид, что разглядывает какой-то узор на каменной стене. — Просто знаю, что он вроде как по документам принадлежит мне, вот и все. И он мне, почему-то, безумно нравится. Тут мне как-то… спокойно. Хорошо. Словно я дома, хотя… — он запнулся на мгновение, его взгляд потускнел, — хотя это и не совсем так. И еще, тут недалеко могила мамы. Я приезжаю сюда, когда хочу… навестить её. — В его голосе проскользнула легкая, едва уловимая грусть, но тут же он снова натянул маску беззаботности, улыбнувшись Тэхёну. Тэхён, держа в руках пакет с продуктами, невольно наклонился к задней двери машины, его взгляд скользнул по свежим царапинам на металле. Он медленно провел пальцами по глубоким бороздам, оставленным, судя по всему, о ветви деревьев во время их спешного отъезда. Царапины были довольно глубокими, и Тэхён, прищурившись, попытался оценить ущерб. Служебная машина, конечно, не его собственная, но все равно было неприятно. Он тяжело вздохнул, понимая, что придется объясняться с Минхо и, скорее всего, заполнять кучу бумаг. — Эй, ты меня вообще слушаешь? — раздался голос Чонгука, вырвав Тэхёна из раздумий. — Конечно, слушаю, — поправив в руках пакет, Тэхён неспешно подошёл к Чонгуку, приобнимая того за талию. Его взгляд скользнул по дому, оценивая его внушительные размеры и обветшалый вид. — Тебе не кажется, принцесса, что наше путешествие немного затянулось? — Нет, не кажется. Вроде как бэха в тыкву не превратилась, значит, история не закончена, — Чонгук улыбнулся, любуясь профилем Тэхёна. В его глазах читалось восхищение и какая-то нежность. Он все еще не мог до конца поверить в реальность происходящего, в то, что сейчас может просто прикоснуться к этому человеку, поцеловать его, взять за руку. Тэхён, будто услышав его мысли, тут же посмотрел в ответ, его взгляд, теплый и одновременно изучающий, скользнул по лицу Чонгука и остановился на его губах. — Продолжишь так смотреть, и я опять не сдержусь, — прошептал он с легкой хрипотцой в голосе. — Пошли, — с улыбкой Чонгук перехватил крепкую руку на своей талии, соединив их пальцы, двинувшись к дому. — Уверен, что нас тут не найдут? — Уверен. Не ворчи, пошли скорее.       Вокруг особняка раскинулся обширный двор, больше напоминавший заброшенный, но от этого не менее прекрасный парк. Вековые сосны, с могучими, покрытыми грубой корой стволами и раскидистыми, словно шатры, кронами, отбрасывали густую, прохладную тень, создавая ощущение уединенности и покоя. Между деревьями извивались узкие, петляющие тропинки, посыпанные мелким гравием, ведущие к небольшому, заросшему камышом пруду с каменными берегами. В его темной, зеркальной глади, словно в волшебном зеркале, отражалось бездонное голубое небо с медленно плывущими по нему белоснежными облаками, похожими на сказочные корабли. Вдалеке, за полосой леса, виднелись вершины гор, окутанные легкой, голубоватой дымкой, их очертания казались размытыми и нечеткими, словно нарисованными акварелью. Чистый, горный воздух был напоен ароматом хвои, смолы и диких трав, создавая неповторимую, пьянящую атмосферу. — Что ты делаешь? — Тэхён удивлённо поднял бровь, наблюдая, как Чонгук, сопя и кряхтя, передвигает тяжёлые глиняные кувшины с растениями возле входной двери. Один за другим, с явным усилием, матерясь себе под нос, но с упрямым упорством, достойным лучшего применения, он переставлял их, словно расчищая себе путь к триумфу. Эта картина вызвала у Тэхёна лёгкий смех. — Слушай, это точно твой дом? Или мы сейчас к кому-то вломимся? — поддразнил он, наблюдая за потугами Чонгука. — Да точно, точно, — отмахнулся Чонгук, не отрываясь от своего занятия. Он боролся с самым огромным кувшином, который, казалось, весил целую тонну. Его лицо покраснело от напряжения, на лбу выступили капельки пота, но он не сдавался. Наконец, с победным воскликом, он отступил на шаг, демонстрируя Тэхёну блестящий, старинный ключ с массивной головкой. — Вот так вот, будешь ещё папочку учить, — гордо заявил он, будто только что покорил Эверест. — Папочку? — переспросил Тэхён, слегка приподняв уголок губы. В его голосе звучала ирония, но в глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту. — Что, флешбекнуло? Опять возбудился? — возясь с ключом в замочной скважине, Чонгук обернулся к Тэхёну, пошло ухмыляясь и многозначительно кивнув на область его паха. — У тебя, как всегда, одно на уме, — закатил глаза Тэхён, но его улыбка выдавала, что он не слишком-то и против. — У меня хотя бы на уме, а ты сразу действуешь, — парировал Чонгук, наконец-то попадая ключом в скважину. — Учись. Меньше слов — больше дела. — То есть, на деле я не так уж и хорош? — Да нет, абсолютно гармоничен со своим… языком. — Именно. Наслаждайся моей компанией. Это лучшее, что было, есть и будет в твоей жизни, — Чонгук усмехнулся в своем дерзком стиле.       Раздался щелчок, и массивная дверь с тихим скрипом отворилась.       Тэхён не успел ответить на колкость, как они тут же вошли в просторный холл. Внутри дома царила приятная прохлада и пахло старым деревом и пылью, смешанной с едва уловимым ароматом сухих трав. Солнечный свет, проникая сквозь высокие, арочные окна с витражами, отбрасывал на паркетный пол причудливые узоры. Тэхён невольно замер на пороге, очарованный красотой интерьера. Стены холла были отделаны темным деревом, украшены резными панелями и старинными картинами в массивных рамах. В центре холла стояла массивная дубовая лестница с перилами, украшенными коваными завитками, ведущая на второй этаж. Под лестницей виднелся старинный, обитый кожей сундук. Мебель, хотя и была покрыта чехлами, угадывалась как антикварная и изысканная. В глубине холла виднелся вход в большую гостиную, где сквозь полупрозрачные чехлы проглядывали очертания камина и мягких кресел. В целом, дом, несмотря на запустение, выглядел не заброшенным, а скорее законсервированным, словно ожидающим своего часа, чтобы вновь наполниться жизнью. Тэхён невольно подумал, что этот дом видел многое, хранил в себе целые эпохи.       Наконец, Чонгук нарушил тишину: — Ну что, покушаем и спать? — Покушаем и спать, — согласился Тэхён, вновь переводя взгляд на Чонгука, и его взгляд невольно скользнул по его шее, где темнели засосы, затем поднялся к лицу. — Приготовишь для меня свою яичницу? — Да что ты? — Чонгук вдруг сделал шаг ближе, его улыбка стала игривой. — А как же слова о том, что ты ешь в одиночестве? Тэхён не замялся ни на мгновение, его взгляд был полностью прикован к манящим губам. — Я уже давно перестал следовать своим принципам рядом с тобой. После этих слов Тэхён тут же потянулся за поцелуем, но Чонгук ловко увильнул, игриво закусив губу, продолжая дразнить Тэхёна, словно кот, играющий с клубком ниток. — Пошли на кухню. — Она там? — Тэхён, не дожидаясь ответа, тут же двинулся налево, повинуясь какому-то внутреннему чутью. Он вдруг сам осознал, что на самом деле этот дом кажется ему до боли знакомым. — Откуда знаешь? — удивленно спросил Чонгук, следуя за ним по пятам. — Понятия не имею. Вот тут должна быть… — Тэхён не успел договорить, как, завернув за угол, они оказались в огромной кухне. Сердцем этой кухни, занимая почти всю дальнюю стену, была массивная корейская печь. Сложенная из кирпича и камня, с низким, широким устьем, она предназначалась не только для приготовления пищи, но и для обогрева пола. Тэхён провел рукой по теплой кирпичной кладке, вспоминая, как в детстве грелся во что-то подобное зимними вечерами. Вокруг печи располагалось множество старинной утвари: медные кастрюли и сковороды висели на кованых крюках, глиняные горшки и деревянные миски стояли на полках, а на столе лежали плетеные из соломы подставки под горячее. Большой деревянный стол и массивные стулья дополняли картину. Несмотря на пыль и запустение, кухня сохранила атмосферу тепла и уюта, словно здесь совсем недавно готовилась еда и звучал смех. — …печь, — закончил Тэхён, удивленно рассматривая агунг. Он подошёл ближе, заглянул в устье, где ещё виднелись остатки углей. — Похоже, ее давно не топили. Странное чувство… дежавю. — Дежавю? — Будто я уже когда-то здесь был, — Тэхён провел рукой по лбу, пытаясь унять внезапно накатившее головокружение. — Как такое возможно? — Похоже, ты окончательно свел меня с ума, — Тэхён бросил на Чонгука быстрый, ироничный взгляд. — Причем давно, да? Давно же? — Чонгук ухмыльнулся, словно поймал его на чем-то. Тэхён невольно улыбнулся в ответ на его шутливый тон. — Что ты хочешь услышать? — Например… как думаешь, когда я тебе приглянулся? — Вчера, — не задумываясь, ответил Тэхён, и на его лице расцвела довольная улыбка. Чонгук тут же бросил на него грозный взгляд, но в глазах плескались смешинки. — Жить надоело? Шутник херов. — Если ты имеешь в виду именно «приглянулся», то еще задолго до нашей встречи в твоём доме, — Тэхён произнес эти слова совершенно искренне, не успев осознать, что чуть не выдал свою тайну. В ту самую ночь, когда он направил пистолет на машину Чонгука, внутри него что-то дрогнуло. Что-то, что не позволило ему тогда нажать на курок, целясь в голову. Вот когда Чонгук ему приглянулся. — Как это? — Чонгук искренне удивился, нахмурив брови. — Не бери в голову, — быстро ответил Тэхён, пытаясь скрыть свое замешательство. — Еще со слов твоего отца на собеседовании понял, что меня ждет кое-кто… интересный, — Тэхён поспешил соврать, и его ответ, кажется, полностью удовлетворил чужое любопытство. — Ладно, живи. Но ходишь по лезвию, предупреждаю.       Чонгук принялся деловито расставлять продукты на столе, ловко распаковывая пакеты. Он достал яйца, молоко, лук, зелень и несколько других ингредиентов. С каким-то домашним уютом принялся нарезать лук, ловко орудуя ножом, несмотря на то, что кухня явно давно не видела ремонта. Лезвие мелькало в его руках, словно по волшебству, и вскоре на доске образовалась аккуратная горка мелко нарезанного лука. При этом он что-то тихонько напевал себе под нос, какую-то незатейливую мелодию, от которой на душе становилось тепло и спокойно. — Знаешь, — вдруг сказал Чонгук, не отрываясь от готовки и помешивая яичницу деревянной лопаткой, — увидел бы меня сейчас Чимин, он бы полюбому ляпнул что-то в стиле «оу, Чонгукки, ты всё-таки запал», — усмехнулся своей же шутке, слегка склонив голову набок. — Я раньше ни для кого не готовил, так что, надеюсь, не подохнешь, — подмигнул, стараясь придать своему голосу как можно больше беспечности, но в глубине глаз мелькнуло легкое беспокойство. — Не получилось травануть в первый раз, сделай это сейчас, — с усмешкой ответил Тэхён, наблюдая за ним со сложенными на груди руками. — Да брось, — Чонгук вновь обернулся, отложив лопатку и стараясь казаться серьезным, хотя уголки его губ предательски дергались. — Я тогда правда ничего тебе не подмешивал. И между прочим, я готовил сразу после того, как смачно так подрочил на тебя в душе, — выпалил он, не отводя взгляда и наблюдая за реакцией Тэхёна. Тэхён на мгновение опешил от такого откровенного признания, его брови взлетели вверх от удивления. Он даже слегка закашлялся, пытаясь скрыть внезапно подступивший к горлу смех. — Так всё-таки кое-что подмешал? — Да пошёл ты, — Чонгук всё-таки рассмеялся, отмахнувшись от него рукой и пытаясь скрыть едва заметное смущение, которое тут же сменилось привычной дерзостью. Он снова повернулся к плите, энергично помешивая яичницу, и добавил: — Просто знай, что ты ешь яичницу, заряженную моей… эмм… энергией. Так что, если вдруг почувствуешь непреодолимое желание раздеться и побегать по дому, не удивляйся. Это будет моей местью за твои угрозы пушкой. Тэхён, наблюдая за ним, не мог отвести глаз. Спина Чонгука, изгибающаяся в непринужденном движении, когда тот тянулся за специями, сильные руки, ловко орудующие ножом, сосредоточенное выражение лица, когда он проверял готовность яичницы — все это казалось ему до боли знакомым, словно он видел эту картину уже сотни раз, и в то же время новым, манящим, как неизведанная территория. Тэхён долго боролся со своими мыслями, пытаясь разобраться в сложном клубке чувств, которые его переполняли. Использовал ли он Чонгука, как мимолетное развлечение, как способ расправы над Минхо, или же он действительно был счастлив сейчас, в этой старой, пыльной кухне, рядом с этим парнем, который так искренне старался для него? Борьба с собой была мучительной, словно внутренняя дуэль между разумом и сердцем. Разум твердил о мимолетности этой связи, о возможных последствиях, о том, что это неправильно. Сердце же, напротив, тихо шептало о тепле, о комфорте, о том, как хорошо просто быть рядом. В конце концов, Тэхён сдался, капитулировал перед зовом сердца.       Он подошел к Чонгуку со спины, осторожно обнял его за талию, прижимая к себе.       Чонгук вздрогнул от неожиданности, нож на мгновение замер в руке, едва не соскользнув с луковицы, но тут же расслабился, почувствовав тепло чужого тела, знакомый, терпкий запах одеколона, щекочущее дыхание на своей шее. Легкая дрожь пробежала по его спине, но это была не дрожь страха, а скорее предвкушения, смешанного с легким беспокойством. Он чувствовал, как тепло Тэхёна окутывает его, как его сильные руки обнимают его за талию, притягивая ближе. — Давай помогу, — прошептал Тэхён ему на ухо, слегка касаясь губами его мочки, от чего по телу Чонгука пробежали мурашки. Его голос был тихим и хриплым, словно он только что проснулся, и от этого становилось ещё более интимно. Чонгук на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь этим коротким моментом близости. Он чувствовал, как все его тело отзывается на прикосновения Тэхёна, как внутри разливается приятное тепло. — Помоги, — тихо ответил, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более спокойно. Он немного отодвинулся, чтобы Тэхёну было удобнее встать рядом, но не разорвал объятий. — Только давай без этих своих… шалостей. Тэхён усмехнулся в ответ, его дыхание все еще щекотало шею. Он слегка пожал плечами, делая вид, что не придает значения словам Чонгука. — Ничего обещать не могу, — прошептал на ухо, еще сильнее прижимая Чонгука к себе. Его руки скользнули чуть ниже по его талии, и он почувствовал, как Чонгук снова слегка напрягся. Словно дразня, провел пальцами по плоскому животу, вызывая новую волну мурашек. Он видел, как Чонгук закусил губу, пытаясь сдержать улыбку, и это только подзадорило. Знал, что играет с огнем, но не мог остановиться. Ему нравилось это ощущение близости, нравилось чувствовать реакцию на свои прикосновения, чувствовать, что между ними снова пробежала искра, и ему хотелось разжечь этот огонь еще сильнее. — Чердак тебе всё-таки снесло, дворняжка, — пробормотал Чонгук, стараясь сохранить невозмутимый вид, хотя его щеки слегка порозовели. — Абсолютно. — Ещё немного, и будешь петь оды любви? — Конечно, для своего господина всё, что угодно, — с игривой ухмылкой ответил Тэхён, слегка наклонившись. — Какие песни предпочитаете? — Тэхён, верни мне недоступного пса, — вздохнул Чонгук, закатив глаза. — Я с такими темпами скоро весь интерес потеряю. Тэхён улыбнулся, зная, что Чонгук пытается изо всех сил задеть его словами, сохранить дистанцию, не поддаться на его провокации. Он понимал, что за этой бравадой скрывается нечто большее, и ему хотелось докопаться до сути. — Наконец-то оставишь меня в покое. — Жду с нетерпением этого момента. — А я-то как жду… — Да что ты? — Но, пока вынужден тебя расстроить, — Тэхён наклонился еще ближе, его дыхание опалило лицо. — Я не собираюсь тебя отпускать. Чонгук оторопел, застыв под пристальным, изучающим взглядом. Дыхание сбилось, а сердце заколотилось с удвоенной силой. Он долго, очень долго смотрел в лицо Тэхёна, пытаясь понять, что скрывается за этим серьезным выражением, за этими словами, полными такой неприкрытой уверенности. В его глазах мелькнула растерянность, смешанная с каким-то странным, почти болезненным восторгом. Затем, словно опомнившись, он резко отвел взгляд и неловко улыбнулся, словно засмущался от такой откровенности. Чтобы скрыть свое замешательство, он быстро начал что-то делать, суетиться возле плиты, переставлять посуду, проверять, как жарится яичница, будто внезапно вспомнил о своем кулинарном долге. Он даже закашлялся пару раз, прикрывая рот рукой, лишь бы не смотреть в глаза Тэхёну. — Черт бы тебя побрал, оды любви буду петь тебе всё-таки я. Чонгук улыбнулся своим словам, позволяя Тэхёну обнимать себя. Тот, словно боясь отпустить его, словно опасаясь, что это волшебное мгновение исчезнет, продолжал держать его в своих объятиях, нежно касаясь его рук своими, показывая, как правильно взбивать яйца вилкой, чтобы они стали воздушными, как мелко нарезать зелень, чтобы она отдала весь свой аромат, как переворачивать яичницу на сковороде, чтобы она не подгорела и осталась сочной, с золотистой корочкой. Они стояли так, тесно прижавшись друг к другу, их тела соприкасались, их дыхание смешивалось, создавая интимную, почти домашнюю атмосферу, словно они были парой, связанной не только страстью, но и чем-то большим.       Готовка превратилась в некое подобие танца, где они двигались в унисон, дополняя друг друга. Они смеялись над неловкими движениями, над шутками, которые то и дело отпускал Тэхён, стараясь разрядить обстановку, над тем, как Чонгук случайно испачкал мукой его щеку, когда доставал ее из старого, скрипучего шкафчика, и Тэхён тут же игриво вытер ее пальцем, размазав еще больше, оставив на щеке Чонгука мучной след, от чего оба рассмеялись еще громче. На кухне царила атмосфера непринужденности и легкости, словно все проблемы и тревоги остались далеко за пределами этого старого дома, словно они были единственными людьми во всем мире, укрывшимися от всех невзгод в этом уютном, пусть и пыльном, убежище. Они возились, как дети, наслаждаясь каждой минутой, проведенной вместе, каждым прикосновением, каждым взглядом. Тэхён чувствовал, как постепенно отступают его сомнения, как на их место приходит тепло и спокойствие, как внутри разливается приятное, давно забытое чувство, которое он давно не испытывал. Он чувствовал, что сейчас, в этот самый момент, он действительно счастлив, по-настоящему, без примесей сомнений и страхов.       Они закончили с яичницей, съев ее прямо на кухне, стоя у стола, то и дело переглядываясь и обмениваясь улыбками, полными какого-то тихого, внутреннего понимания. После этого, словно по негласному уговору, они одновременно повернулись к лестнице, словно их тянуло туда невидимой силой. — Ну что, наверх? — с лукавой улыбкой, от которой у Чонгука перехватило дыхание, спросил Тэхён, протягивая ему руку. Его глаза блестели озорством, а в голосе звучала едва уловимая хрипотца. — Наверх, — выдохнул Чонгук, не отрывая взгляда от его губ. Не раздумывая ни секунды, он вложил свою ладонь в теплую, сильную руку Тэхёна. Их пальцы сплелись, образуя крепкий замок, и они, словно дети, дурачась и толкаясь плечами, начали подниматься по старинным, скрипучим ступеням на второй этаж. Каждая ступенька под их ногами отзывалась тихим стоном, словно старый дом приветствовал своих долгожданных гостей, нарушая многолетнюю тишину. Каждый шаг сопровождался тихим смехом, короткими, украдкой поцелуями и нежными прикосновениями. Тэхён то и дело останавливался, притягивая Чонгука к себе за талию и нежно целуя в губы, в щеку, в нос, словно проверяя, реален ли этот момент, не сон ли это. Чонгук отвечал на поцелуи с не меньшим энтузиазмом, его глаза сияли от счастья и озорства, а на щеках играл легкий румянец, делая его еще более привлекательным. — Аккуратнее, Тэхён, — прошептал Чонгук, слегка задыхаясь от быстрого подъема и поцелуев. — На мне уже нет живого места. — Так и должно быть, — промурлыкал Тэхён ему на ухо, отчего по телу Чонгука пробежала приятная дрожь. — Будешь мечен мной. — Тебе знакома фраза, что влюблённый волк уже не хищник? — с вызовом в голосе спросил Чонгук, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть Тэхёну в глаза. — А тебе знакома фраза «молчание — золото»?       Поднимаясь все выше и выше, они продолжали дурачиться, то и дело спотыкаясь и цепляясь друг за друга, но это лишь добавляло веселья и интимности их подъему. На одном из поворотов лестницы Тэхён вдруг резко остановился, притянув Чонгука к себе так близко, что их тела соприкоснулись от бедер до груди, и страстно поцеловал его, прижав спиной к стене. Поцелуй был долгим, жарким, полным невысказанных чувств и желаний, словно они пытались наверстать все упущенное время. Оторвавшись друг от друга, задыхаясь от нехватки воздуха и сбивчивого сердцебиения, с улыбками на лицах продолжили свой путь наверх. На площадке второго этажа, освещенной мягким, рассеянным светом, льющимся из большого окна, они снова остановились, обнявшись. Тэхён нежно поцеловал Чонгука в лоб, провел пальцем по его щеке, и они, все еще крепко держась за руки, медленно, словно околдованные, двинулись по длинному коридору в сторону спальни. Шли на ощупь, спиной вперед, смотря в глаза друг друга, не обращая внимания ни на что вокруг, словно создав вокруг себя невидимый кокон, в котором существовали только они двое.       Внезапно раздался оглушительный грохот, эхом прокатившийся по всему дому. Что-то тяжелое с грохотом рухнуло на пол позади них, разлетевшись на множество осколков. — Чёрт… Оба вздрогнули от неожиданности, на мгновение прервав поцелуй и резко обернувшись. Оказалось, задели спиной какую-то старинную, гипсовую статую, стоявшую в нише, и она, не удержавшись на узкой подставке, свалилась и разбилась вдребезги, осыпав пол белыми обломками. — Я заплачу. — Ты? — Чонгук усмехнулся. — Натурой отдашь. Обменялись понимающими улыбками и, продолжая целоваться, на ощупь, спиной, наконец, наткнулись на дверь спальни. — В таком случае, обязательно разобью ещё что-нибудь, — прошептал Тэхён Чонгуку на ухо, и, не давая ему опомниться, резко подхватил под бедра, разворачиваясь. Чонгук издал короткий, удивленный вскрик, инстинктивно обхватив Тэхёна ногами за поясницу, словно боясь упасть. Мир на мгновение перевернулся, и они, смеясь, пошатнулись, едва удержав равновесие на краю пропасти падения. Сделав пару неуверенных шагов, они все же не устояли и рухнули на кровать, словно сраженные молнией. Кровать под ними жалобно скрипнула, старые пружины отозвались протяжным вздохом, словно уставшие от бремени времени и страстей. Но им было все равно. Они лежали, тяжело дыша, счастливо улыбаясь и глядя в потрескавшийся, словно карта древнего мира, потолок. Каждый был погружен в свои мысли, в свой собственный, внутренний мир, созданный этим мимолетным, но таким ярким мгновением. В комнате царила тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием, стуком собственных сердец и монотонным тиканьем старинных часов, висевших на стене, словно отсчитывая последние секунды их уединения. Чонгук рассматривал паутину тонких трещин на потолке, пытаясь разглядеть в них очертания знакомых фигур. В его голове вихрем проносились мысли о том, как стремительно изменилась его жизнь, как внезапно в ней появился этот человек, словно ураган, ворвавшийся в его спокойное, размеренное существование и перевернувший все с ног на голову. Он чувствовал себя счастливым, как никогда прежде, словно обрел то, что так долго искал. Тэхён же, смотрел в потолок, но видел перед собой не узоры штукатурки, а живое, дышащее лицо Чонгука, его сияющие от счастья глаза, его нежную, чуть смущенную улыбку. Он вспоминал каждое его слово, каждое прикосновение, каждый взгляд, и чувствовал, как внутри него разливается тепло, как будто кто-то зажег там маленький, но яркий огонек. Он тоже был счастлив, опьянен этим моментом, но его счастье было омрачено легкой, едва заметной тревогой. Он понимал, что эта сказка не может длиться вечно, что рано или поздно им придется вернуться к своей прежней, обычной жизни, полной обязательств и условностей, и он боялся этого возвращения, как путник боится наступления ночи в незнакомом лесу.       Внезапно, словно по невидимому сигналу, словно их мысли слились в единый поток, они одновременно повернули головы и встретились взглядами. Их глаза, отражая друг друга, сияли от счастья, нежности и какой-то тихой, глубокой грусти. На их лицах расцвели широкие, искренние улыбки, полные любви и надежды. В этих улыбках было все: и безграничное счастье от близости, и нежность от осознания хрупкости этого момента, и легкая грусть от предчувствия расставания, и робкая, но сильная надежда на то, что это не конец, а лишь начало чего-то большего. Они молчали, понимая, что слова сейчас излишни, что они могут лишь разрушить ту хрупкую атмосферу, которую они создали. Тэхён медленно наклонился и коснулся лбом лба Чонгука. Это было простое, почти детское прикосновение, лишенное всякой пошлости, но в нем было столько нежности и тепла, что Чонгук невольно прикрыл глаза, наслаждаясь этим моментом близости, словно глотком свежего воздуха после долгого пребывания в душном помещении. Они лежали так, упершись лбами друг в друга, прикрыв глаза и чувствуя, как между ними устанавливается какая-то особая, невидимая, но очень сильная связь, будто их души сплелись в единое целое, образуя неразрывный узел. — Спасибо, Тэхён, — прошептал Чонгук, его голос был тихим и слегка дрожал. — М? — отозвался Тэхён, не отрываясь от него. — За что? — Впервые в свой День Рождения я… счастлив, — Чонгук сделал паузу, словно подбирая слова. — Впервые он будет ассоциироваться с чем-то… хорошим, — в его голосе звучала тихая надежда, смешанная с неверием. Тэхён удивленно приподнялся на локоть, смотря на Чонгука с легким замешательством. Он внимательно изучал его лицо, пытаясь понять, что скрывается за этими словами. — У тебя сегодня День Рождения? — переспросил он, его голос звучал тихо и удивленно. Чонгук только кивнул в ответ, не открывая глаз. — Почему раньше не сказал? Чон Чонгук, — начал Тэхён с легкой угрозой в голосе, но Чонгук тут же его перебил, его голос стал глухим и полным боли. — В этот день… моя мать покончила с собой. Так что я не особо люблю его праздновать.       В комнате мгновенно воцарилась тишина, тяжелая и гнетущая, словно внезапно опустившаяся тьма. Стук часов стал казаться оглушительным, каждое тиканье отдавалось ударом в груди. Тэхён замер, словно пораженный громом, осознавая всю глубину боли, которую пришлось пережить этому мальчишке. Он смотрел на Чонгука, который все еще лежал с закрытыми глазами, и видел не того беззаботного, яркого и манящего парня, которого он знал до этого, а маленького, потерянного ребенка, носящего в себе непомерный груз утраты. Он осознавал, сколько боли ему пришлось пережить, сколько он еще скрывает в себе за этой маской беззаботности. Теперь ему стало понятно, почему Чонгук так цеплялся за каждое мгновение счастья, почему он так боялся потерять то, что у него есть сейчас, почему Чонгук так реагировал на слова о матери раньше.       Тэхён молча лёг обратно, осторожно притягивая Чонгука к себе и нежно прижимая его к своей груди. Он ласково перебирал его волосы, мягкие и шелковистые, стараясь своими прикосновениями передать ему всю свою поддержку и сочувствие. Он чувствовал, как Чонгук дрожит всем телом, и старался обнять его крепче, словно пытаясь защитить от всех бед и страданий. Чонгук, уткнувшись лицом в грудь, продолжал тихо говорить, его голос звучал приглушенно и надтреснуто. — Отец всегда твердил, что мама меня не хотела, не любила, что ей было на меня плевать, — каждое слово давалось ему с трудом, словно осколок стекла, застрявший в горле. — Что у неё был кто-то другой. Он, не поверишь, несколько раз делал ДНК, проверяя, точно ли я его сын, — Чонгук горько усмехнулся. — Меня разрывало на части, потому что мне исполнилось всего три года, когда она… выбросилась из окна. Я почему-то до сих пор виню себя, — после долгой паузы прошептал он, его голос был полон отчаяния. — Что я успел за эти три года сделать такого, чтобы заставить родного человека… маму, сделать такое? Тэхён крепче обнял Чонгука, прижимая его к себе. — Перестань, Чонгук, — тихо, но твердо произнес Тэхён, нежно целуя его в макушку. — Ты был ребёнком. Глупо перекладывать поступки взрослых на себя. Ты не виноват в том, что случилось. Совершенно не виноват. Это было её решение, и оно никак не связано с тобой. Ты был совсем маленьким, ты не мог ничего сделать, — он продолжал ласково перебирать его волосы, чувствуя, как Чонгук постепенно успокаивается в его объятиях. — Твой отец… он был неправ, говоря тебе такие вещи. Он просто сам не мог справиться с этой болью и пытался найти виноватого. Но ты ни в чем не виноват, слышишь? Ни в чем. — Мой отец много в чем не прав, — тихо проговорил Чонгук, словно размышляя вслух. — Единственное, в чём он угодил, так это то, что привёл тебя. — А сколько возмущений-то было. — Замолчи. Оба вновь начали улыбаться. — Как поспим, сходишь со мной к маме? — Он слегка приподнялся и поставил подбородок на плечо Тэхёна, рассматривая каждую черту его лица с такой пристальностью, словно пытался запомнить их навсегда. В его взгляде читалась нежность, смешанная с легкой грустью и надеждой. — Кладбище недалеко. — Конечно, — без колебаний ответил Тэхён, мягко улыбнувшись. Он почувствовал теплое дыхание Чонгука на своей шее и слегка наклонил голову, чтобы их лбы снова соприкоснулись. В этот момент Тэхён выглядел особенно красиво. Его светлые, слегка растрепанные волосы, казалось, сияли в тусклом свете комнаты, обрамляя его лицо мягким ореолом. Пряди небрежно спадали на лоб, слегка прикрывая глаза, что придавало его взгляду особую глубину и выразительность. Светлые волосы контрастировали с его темными бровями и ресницами, делая его взгляд еще более пронзительным. В полумраке комнаты его кожа казалась фарфоровой, а скулы — четко очерченными. Легкая щетина на подбородке придавала его образу мужественности, а мягкая улыбка, игравшая на его губах, делала его лицо невероятно привлекательным и располагающим. В его глазах отражалась искренняя нежность и забота о Чонгуке, и этот взгляд говорил гораздо больше, чем любые слова. Он выглядел умиротворенным и спокойным, словно нашел свое место рядом с этим человеком. В этот момент Чонгуку казалось, что Тэхён — самое прекрасное создание, которое он когда-либо видел. Он не мог отвести от него глаз, боясь упустить хоть одну деталь. Ему хотелось запомнить этот момент навсегда, сохранить его в своей памяти, как самый драгоценный сувенир. — Давай спать, пока я не признался тебе в любви, — пробормотал Чонгук, резко отворачиваясь и кутаясь в легкое, пахнущее пылью и старым деревом одеяло. Он чувствовал, как крепкие руки Тэхёна тут же обвили его талию, притягивая ближе, создавая ощущение тепла и защищенности. Ему хотелось оттолкнуть его, сказать что-нибудь колкое, но он не мог. Тепло Тэхёна, его близость, его забота — все это было слишком желанным, слишком долгожданным, чтобы от этого отказываться. — С Днём Рождения, моя самая огромная проблема, — прошептал на ухо, его бархатный голос коснулся кожи Чонгука, вызывая мурашки по всему телу. Этот шепот, полный нежности и иронии, в тысячный раз за это утро заставил Чонгука невольно улыбнуться. Он почувствовал, как Тэхён слегка целует его в шею, и его сердце забилось сильнее. — Мой Чон Чонгук, — добавил Тэхён, и это простое, но такое значимое слово «мой» отозвалось теплом в груди.

***

Университет Сиззен, Сеул

10:30

Высокий, залитый светом зал, гулкий от эха ударов мячей и звона железа. Это не просто спортзал, это сердце спортивной жизни университета, место, где куются не только тела, но и характеры. Сквозь огромные окна, обрамленные металлическими рамами, льется щедрый дневной свет, освещая пылинки, кружащиеся в воздухе, словно маленькие танцоры. Пол, покрытый упругим покрытием, хранит следы тысяч ног, отпечатки кроссовок, спешащих к тренажерам или на площадку. Здесь и сейчас разворачивается целая жизнь. В одной части зала, словно стадо могучих металлических зверей, выстроились тренажеры — от массивных силовых рам, где атлеты с налитыми кровью лицами выжимают последние килограммы, до блестящих хромированных велотренажеров и беговых дорожек, где мелькают ноги, словно поршни, и капли пота падают на консоли. Здесь царит сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием, лязгом поднимаемых весов и редкими, но от этого еще более громкими, выкриками напряжения. В другой части зала — просторная площадка с разметкой для различных игр: баскетбольные кольца, звенящие от точных бросков, волейбольная сетка, натянутая как струна, линии для бадминтона, где ракетки мелькают с молниеносной быстротой. Здесь царит совсем другая атмосфера — взрывы эмоций, крики поддержки, звонкий стук мяча о паркет, свистки тренера. Команды в яркой форме с азартом сражаются за победу, каждый рывок, каждый бросок наполнен энергией и страстью. Вот баскетболист, подпрыгнув, забрасывает мяч в кольцо, и зал взрывается аплодисментами. А вот волейболистка в прыжке отбивает сложный мяч, спасая свою команду от поражения. Вдоль стен расставлены скамьи для отдыха, где можно перевести дух, выпить воды из пластиковой бутылки и обсудить с друзьями прошедшую игру или тренировку, жестикулируя и эмоционально пересказывая самые яркие моменты. На стенах висят плакаты с изображениями известных спортсменов, мотивирующие цитаты, написанные крупным шрифтом, и расписания занятий, исчерканные пометками и подчеркиваниями. В глубине огромного холла возвышался ринг. Его канаты, туго натянутые и обернутые белой тканью, образовывали квадрат, словно арену для гладиаторов. Поднятый над полом на небольшую платформу, он притягивал взгляды, словно магнит. И прямо под одним из углов ринга, словно вызов всему окружающему, висела боксерская груша. Намджун с неистовой силой колотил по ней, словно вымещая всю свою злость. Каждый удар отдавался гулким, утробным БУМ!, словно выстрел пушки в закрытом помещении. Кожа груши, казалось, вздрагивала от каждого попадания, а цепи, на которых она висела, звенели в такт ударам. Иногда, когда удар приходился особенно точно, раздавался короткий, резкий хлопок, словно лопался воздушный шарик. БУМ! Хлоп! БУМ! — этот ритм, монотонный и вместе с тем полный ярости, эхом разносился по залу, заглушая другие звуки. Намджун был весь в поту, его темные волосы прилипли ко лбу, а лицо горело от напряжения. Крепко сжатые кулаки в перчатках снова и снова обрушивались на грушу, не давая ей ни секунды передышки. Хосок, придерживающий грушу, хоть и был одет в обычную спортивную форму, выглядел немного по-хулигански. Фенечки и браслеты на руках, несколько колец на пальцах, его рыжие взъерошенные волосы, обычно уложенные с небрежной элегантностью, сейчас были растрепаны, а брови нахмурены в сосредоточенном усилии. Он крепко стоял на ногах, амортизируя мощные удары Намджуна и следя за тем, чтобы груша не раскачивалась слишком сильно. В его взгляде читалось не только напряжение, но и беспокойство за друга, понимание той бури, что бушевала внутри Намджуна и находила выход в этих яростных ударах. Намджун бил сильнее, сильнее, сильнее. Каждый удар отдавался гулким звуком, заставляя цепи, удерживающие грушу, вздрагивать и звенеть. Внезапно Хосок резко схватил грушу, останавливая очередной сокрушительный удар. Стук! — груша замерла, слегка покачиваясь на цепях. Кожа под ладонью Намджуна была влажной и теплой от его пота. Ярость, казалось, еще не до конца отступила, он тяжело дышал. Этот короткий миг тишины после оглушительных ударов только усилил напряжение. Хосок смотрел ему прямо в глаза, в его голосе звучала твердость, сквозь обычную шутливость пробивалось беспокойство. — Эй, притормози, полегче, — повторил он, чуть сильнее сжимая пальцы на груше. Намджун опустил взгляд на свои кулаки, затем резко стряхнул со лба крупные капли пота, словно отгоняя наваждение. Хосок молча протянул ему початую бутылку с водой. Намджун выхватил ее и жадно припал к горлышку, осушая почти залпом. Вода стекала по его подбородку, капая на грудь, но он не обращал внимания, пытаясь смыть не только физическую усталость, но и внутреннее напряжение. Закончив, он с силой бросил пустую бутылку на пол ринга. Та с глухим стуком отскочила и покатилась в сторону, задев стойку. Хосок, прищурившись, пристально буравил его взглядом, пытаясь заглянуть в самую душу, прочитать все те мысли и эмоции, что бушевали внутри друга. Он видел, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти, и понимал, что за этой внешней сдержанностью скрывается настоящий ураган. Они оба сели на край ринга, свесив ноги. В тишине спортзала, нарушаемой лишь отдаленным эхом тренировок и редкими ударами по другим грушам, висело напряжение, которое, казалось, можно было потрогать руками. — Как будем действовать? — наконец спросил Хосок, нарушая молчание. — Пока не поговорим с Чонгуком, — никак, — отрезал Намджун, его голос звучал глухо и устало. Он начал медленно расстегивать липучки на перчатках, освобождая покрасневшие от напряжения пальцы. Хосок опустил взгляд на его сильные, жилистые руки, криво усмехнулся, обнажая ряд белых зубов. — Пиздец… до сих пор не могу поверить, что он мог продать себя… всех нас. — Он нас не продал, Хосок, — тут же возмутился Намджун, резко вскинув голову. В его голосе звучала неприкрытая защита, смешанная с болью. — Если это окажется правдой, если сделка состоится… Мои родители умывают руки от Лотте. Прорвемся и без них. — Вы потеряете слишком много денег. Это же… Лотте. — Хосок, я под этим… — Намджун замолчал, с силой сжав кулаки, сдерживаясь от ругательств. — Я не буду иметь ни малейшего дела с Чонсоком. Ни при каких обстоятельствах. После всего, что он сделал… Хосок тяжело вздохнул, переводя взгляд на группу девушек, увлеченно играющих в волейбол на площадке. Он проследил за тем, как одна из них, изящно изогнувшись, приняла сложный мяч. Его взгляд задержался на ней на мгновение, прежде чем он снова вернулся к Намджуну. — Черт побери, а мои родители приняли это как должное… Словно так и должно быть, — пробормотал он себе под нос с горькой усмешкой. — Будто Чонсок — наш спаситель. Намджун усмехнулся в ответ, бросив на друга быстрый взгляд. — О, так значит, стоит ожидать тебя вместе с ними, под ручку, на следующей конференции? Будешь улыбаться и пожимать ему руку? — Хуй там плавал, — фыркнул Хосок, отмахнувшись от него рукой. Он откинулся назад, ложась прямо на настил ринга, заложив руки за голову и устремив взгляд в потолок. — Так хорошо нам жилось… С детства вместе, семьи дружили, Лотте — наше общее дело… Как вдруг все резко поменялось… Как будто кто-то выдернул ковер из-под ног. — Уж слишком долго мы спокойно жили, пора взрослеть, — Намджун улыбнулся краешком губ, хлопнув друга по колену. — А как тебе новости о Юнги? Ты вообще представлял, что нас больше двух лет водили за нос? Намджун ничего не ответил, лишь опустил взгляд на свои уставшие руки, разминая затекшие пальцы. В его глазах читалась тяжелая задумчивость. Он знал Юнги много лет, как и Хосок, и эта новость стала для него настоящим ударом. Затем, уже более твердо, произнес: — Другом нашим он быть не перестанет… как и Чонгук. Несмотря ни на что. Наша задача — найти их. Двоих. Чонгук знает о Юнги гораздо больше, чем мы с тобой. Он был ближе всех к нему. Хосок резко сел, скрестив ноги. — Кто бы сомневался… Он ведь в этом всем замешан, — проговорил он с горечью, его взгляд стал тяжелым. В этот момент в памяти Намджуна всплыли события двухлетней давности. Именно Чонгук привел Юнги в их университетскую компанию, представив его как нового друга и перспективного акционера Лотте. Тогда никто не задавал лишних вопросов. Чонгуку доверяли безоговорочно. Он был наследником, их другом, почти братом. Юнги же держался особняком, мало рассказывал о себе, о своей семье. Он был тихим, наблюдательным, но никогда не вызывал подозрений. Все считали его немного загадочным, но не более. Никто и представить себе не мог, что за этой скромностью скрывается тайна. Никто не мог даже предположить, что Юнги не из богатой семьи, как все они, а всего лишь протеже, которого кто-то спонсирует, обеспечивая ему место в их кругу. Эта мысль, словно ледяной нож, полоснула по сердцу Намджуна. Внезапно в зале повисла звенящая тишина. Все вокруг студенты будто на мгновение замерли, словно по невидимой команде. Это случалось редко, в исключительных случаях, именно тогда, когда на пороге появлялся Чонсок. Его присутствие ощущалось как холодный сквозняк, проникающий под кожу, замораживая все живое. — Блядь, смотри, кого принесло, — тихо рыкнул Хосок. Чонсок, как всегда безупречный, словно сошедший с обложки журнала, небрежно сунул руки в карманы идеально скроенного костюма от Brioni. Он выглядел надменно и самоуверенно, его дорогие туфли John Lobb бесшумно ступали по спортивному покрытию, приближая его к рингу, где стояли Намджун и Хосок. Лотты мгновенно напряглись, словно натянутые струны. Ярость Хосока клокотала, готовая вырваться наружу, его взгляд прожигал приближающегося Чонсока. Намджун же, казалось, сдерживал внутри настоящий взрыв, его кулаки непроизвольно сжались, а взгляд стал тяжелым и опасным. — Я смотрю, ваш верный дружок все еще не объявился, верно? — с ледяной, почти издевательской ухмылкой протянул Чонсок, остановившись у края ринга. Его взгляд скользнул по залу, цепко выискивая знакомое лицо, словно хищник, высматривающий добычу. — Нехорошо, в первый учебный день-то… — добавил он с напускным сожалением, словно искренне сочувствовал их «потере». — Чонгук не с тобой? — в голосе Хосока прозвучало неприкрытое беспокойство, смешанное с подозрением. Он не отрывал взгляда от Чонсока, пытаясь разгадать его игру. — Как видишь, — Чонсок пожал плечами, делая вид, что ему совершенно безразлично отсутствие Чонгука. Этот нарочито небрежный жест только усилил тревогу друзей. — Где он тогда, черт возьми?! — почти выкрикнул Хосок, не в силах больше сдерживаться. — С ним всё в порядке? — Где-то, с кем-то… Откуда мне знать? — Чонсок развел руками, изображая полное неведение. Однако в его глазах мелькнула едва заметная искорка, которую не упустил Намджун. Это была не просто безразличие, а скорее… игра. Чонсок что-то знал, в этом не было сомнений. — Вы же его верные дружки или… не такие уж и верные? — с притворным сомнением протянул, словно подбрасывая им еще одну порцию сомнений. — Что вчера произошло? Что было после конференции? — Намджун выделил последнее слово, намекая на то, что Чонсок прекрасно понимает, о чем идет речь. Чонсок медленно перевел взгляд на Намджуна, его ухмылка стала еще шире, обнажая ряд белых, как будто отбеленных зубов. — Ни-че-го. В том-то и дело. — Кому ты пиздишь… — О, неужели? И где же, по-твоему, он сейчас? Просвети меня, — в его голосе звучала откровенная, издевательская насмешка. Он явно наслаждался их беспомощностью. — Возможно, развлекается с Мисой? Будущей женой? — Чонсок специально взглянул на Хосока, зная, что упоминание его сестры заденет того за живое. — Ах, точно, ему же на неё плевать. Возможно, развлекается в каком-то клубе? Зажимает очередного паренька? Вы, ребятки, явно не сторонники его… наклонностей. — Последнее слово он произнес с особым цинизмом, словно пытаясь унизить не только Чонгука, но и их с Хосоком дружбу. Он намекал на нетрадиционную ориентацию, пытаясь посеять между друзьями раздор и сомнения. — Не удивительно, что вы понятия не имеете, где он. Этот выпад Чонсока, направленный прямо в сердце Хосока, достиг цели. Его лицо мгновенно потемнело, кулаки сжались до побелевших костяшек. Он сделал резкий шаг вперед, готовый броситься, но Намджун, почувствовав его напряжение, крепко сжал его плечо, сдерживая порыв. — Сука, не смей так о нем говорить! — прорычал Хосок. — Не нравиться слушать правду? — Не играй с нами, Чонсок, — вмешался Намджун, сохраняя внешнее спокойствие, но его взгляд был полон опасности. — Прежде чем разбрасываться обвинениями, вспомни о себе. Все знают, кем ты одержим, ублюдок. — Намджун выплюнул эти слова с такой ненавистью, что Чонсок невольно отшатнулся. — Благодаря тебе он вынужден был пойти на этот шаг, на эту проклятую сделку. И ты сейчас же мне расскажешь, почему он на это согласился. Ты угрожал ему? Чонсок вздохнул, закатив глаза, словно ему надоела эта сцена. — Вы такие наивные, — протянул он с притворным сожалением. — Думаете, я стал бы тратить на это свое время? Он сам сделал свой выбор. Он сам пришел ко мне. — Какой выбор? — Намджун сжал кулаки, готовый в любую секунду сорваться. — Выбор… — Чонсок сделал паузу, словно подбирая слова, наслаждаясь их напряжением. — Выбор в пользу… более выгодного предложения. Он понял, где настоящая сила. Где настоящие деньги. И это не вы. Бизнес есть бизнес, ребята. Ничего личного. Но иногда приходится жертвовать… дружбой. — Заткнись! — процедил Намджун сквозь зубы, его голос звучал как рык. Чонсок удивленно вскинул бровь. — Не забывайся, мальчик. Ты на моей территории, — с нажимом произнес он, делая акцент на слове «моей». — И что ты сделаешь? — огрызнулся Намджун, не отводя взгляда от Чонсока. — Выгонишь меня? Мои родители вложили сюда достаточно денег, чтобы ты не смел мне указывать. — Слушайте, — Чонсок устало вздохнул, явно теряя терпение. — Где Чонгук, вы не знаете, правильно я понимаю? — он снова вернулся к первоначальной теме, словно все предыдущее было лишь пустой болтовней. — Сбежал, значит, наконец понял, с кем связался, — Хосок насмешливо приподнял бровь, приобнимая Намджуна за плечо. — Видимо, не все еще потеряно. Есть инстинкт самосохранения. У меня учится, между прочим, отличать достойных людей от… недоразумений, — добавил он с напускной гордостью, бросая красноречивый взгляд на Чонсока. Чонсок криво усмехнулся. Эта беззаботность, эта их уверенность начинали его раздражать. — Не радуйтесь раньше времени. День, два, максимум три… — он сделал паузу, его взгляд стал холодным и зловещим. — И вы все будете у меня на побегушках. От меня будет зависеть ваше будущее, особенно будущее вашего дружка. Намджун резко шагнул вперед, замахиваясь кулаком. Чонсок даже не шелохнулся, на его лице не дрогнул ни один мускул. Хосок вовремя перехватил руку друга, останавливая его. — Спокойно, Намджун, — прошипел он ему на ухо. Чонсок с прежней ухмылкой выпрямился, еще раз окидывая зал скучающим взглядом. — Ладно, если увидите его, передайте, что я его искал, — бросил через плечо и неспешно направился к выходу, оставляя после себя тяжелую атмосферу напряжения и тревоги. — Ага, хуйца сосни, петух.

***

Чонсок нервно вошел в свой кабинет, обитый темными деревянными панелями, и с силой захлопнул за собой дверь. Звук эхом разнесся по просторному помещению, подчеркивая его раздраженное состояние. Он начал мерить шагами пространство от огромного панорамного окна, открывающего вид на сверкающий огнями город, до массивного дубового стола и обратно. Движения его были резкими, полными скрытой ярости. Он расстегнул верхнюю пуговицу идеально выглаженной рубашки и ослабил тугой галстук от Hermes, словно пытаясь освободиться от сдавливающего чувства. Он метался по кабинету, как загнанный в клетку зверь, не находя себе места. В голове снова и снова всплывало ночное видео — та постыдная сцена, которую он тайком запечатлел, как Чонгук, с болезненной нежностью в глазах, отдавался Тэхёну, этому жалкому, ничтожному телохранителю. От одной этой мысли кровь приливала к лицу Чонсока, злость вскипала в его венах, обжигая изнутри. Он так и не набрался смелости пересмотреть запись целиком, но короткие, обрывочные фрагменты, запечатлевшиеся в памяти, преследовали его, как навязчивый кошмар. К тому же, Чонгук до сих пор с ним. Не известно где, не известно что делая, не известно…       Внезапно, словно наплевав на все сомнения и колебания, он резко схватил лежащий на столе телефон, твердо решив поставить точку в этой унизительной истории. Нажал на быстрый набор. Пошли гудки, тягучие и напряженные, как струна перед тем, как лопнуть. — Алло? — раздался в трубке знакомый, властный голос Минхо. Чонсок уже открыл рот, собираясь выпалить все как есть, разорвать контракт, все связи, уничтожить репутацию Чонгука, опозорить его перед всем светом, скинуть постыдное видео сынишки прямо на почту. Но, в последний момент он вдруг замолчал, словно споткнувшись о невидимую преграду. В его голове созрел другой, гораздо более изощренный план. — Алло, Чонсок? Все в порядке? — в голосе Минхо прозвучало нарастающее беспокойство. Чонсок тут же натянул на себя привычную вежливую, почти дружескую маску. — Господин Минхо, здравствуйте. Слушайте, тут такое дело… — начал он мягким, примирительным тоном, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни капли раздражения. — Что случилось? Опять Чонгук? — в голосе Минхо послышалась тяжелая усталость, словно он уже привык к выходкам сына. — Не совсем. Точнее… — Чонсок сделал короткую, многозначительную паузу, выдерживая интригу. — Скорее, дело в том, кто его окружает. — Господи, я только обрадовался, что все вроде бы наладилось, — вздохнул Минхо. — Чонсок, что он натворил в этот раз? — Не волнуйтесь, все относительно… в рамках дозволенного, — заверил его Чонсок, стараясь говорить как можно более непринужденно, словно речь шла о пустяке. — Вчера просто, совершенно неожиданно, ко мне заявился его телохранитель… Этот, как его… — Тэхён, — сухо поправил его Минхо, в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая раздражительность. — Да, именно, Тэхён. Так нагло, властно, бесцеремонно… Они вместе уехали, сегодня Чонгука нет на занятиях. Я начал немного волноваться… Возможно, вы знаете, куда бы они могли подаваться? Как-то это, господин Минхо, не по-людски. Я готовил вечеринку в его честь, были приглашены люди… Сами понимаете… — Уехали, говоришь… Это на него не похоже… — пробормотал Минхо, явно задумавшись. В трубке повисла короткая пауза. — Ты точно о Тэхёне говоришь? — Господин Чон Минхо, буду с вами откровенным, — голос Чонсока вдруг стал твердым и уверенным, словно он принял окончательное решение. — Меня, честно говоря, этот телохранитель начинает раздражать. Я думаю, он оказывает на Чонгука крайне негативное влияние. С его появлением возникает слишком много… недоразумений. Если вы хотите, чтобы сделка состоялась, прошу вас, избавьтесь от него. Он слишком много себе позволяет. В моих кругах таких людей быть не должно. Если, конечно, вас интересует моё окружение… Чонсок произнес это требование спокойно, почти буднично, но в его голосе звучала стальная решимость, не терпящая возражений. — Я тебя понял, Чонсок, — последовал короткий, обтекаемый ответ Минхо. — На счёт безопасности вашего сына не волнуйтесь, я приставлю к нему своих людей. — Хорошо, Чонсок… Конечно. Я даже… Ты меня сейчас поверг в шок, честно говоря. — Не хотел вас беспокоить, но вы же знаете, что я отношусь к вам, как к отцу. Я желаю только лучшего для Лотте. Особенно для Чонгука. — Конечно, Чонсок. Спасибо. Спасибо, сыночек… Чонсок победно усмехнулся, прикрыв глаза. Он чувствовал, как власть снова возвращается в его руки. Вдруг в голосе Минхо прозвучало какое-то странное изменение, словно он что-то вспомнил, что-то важное, ускользнувшее от его внимания. — Стоп, Чонсок. Сегодня же его День Рождения, черт! Я совсем забыл… — воскликнул он, хлопнув себя по лбу. — Черт побери, и годовщина смерти Чан Ди… — голос его стал тише. — Я знаю, где он. Давай встретимся, всё обговорим. Поедем за ним вместе. Тэхёна я возьму на себя. — До встречи, господин Чон Минхо.