TTU || The Truth Untold (І)

Мы молоды навеки

Тревога, словно вязкая паутина, окутывала сердце с самого пробуждения, не желая отпускать. Даже сейчас, когда вечерние лучи солнца, просочившись сквозь пыльные стекла, окрасили комнату в нежный янтарный цвет, она не отступала. Давила изнутри, словно невидимый груз, сковывая дыхание. Чонгук распахнул глаза. Не просто открыл, а именно распахнул, словно силой воли разрывая пелену сна, в надежде стряхнуть с себя липкий морок. Но тьма осталась внутри, поселившись глубоко в груди. Вечер уже прокрался сквозь узкие окна, окрашивая старинные стены в призрачный янтарь. Двадцать первый день рождения… А он валялся здесь, в полузабытьи, словно тень себя самого. Опустошение. Вот что он чувствовал. Не просто усталость, а именно выжженную, зияющую пустоту, словно из него высосали все краски жизни, оставив лишь серый, безжизненный пепел. Голова гудела набатом, словно в ней билось эхо вчерашнего кошмара. Во рту пересохло, язык стал шершавым и ватным. И все та же, въевшаяся в самую душу, тоска — тупая, ноющая боль, не находящая выхода. Он пошевелился, чувствуя, как ноют затекшие мышцы, и сел в незнакомой постели. Незнакомой, но до боли узнаваемой. Загородный дом в Сохипхво. Запах пыли и старого дерева ударил в нос, обволакивая память туманом воспоминаний. Он смутно помнил дорогу сюда, словно брел сквозь сон, повинуясь чьей-то чужой воле. Тэхён… да, Тэхён был рядом, его теплое дыхание ощущалось на коже даже сейчас, хотя его не было в комнате. Этот дом… он давил своей тяжеловесной стариной, словно монумент ушедшей эпохе. Возвышаясь над Сохипхво, окруженный кольцом гор, он казался вырванным из времени, застывшим осколком прошлого. Особняк, доставшийся отцу словно по мановению волшебной палочки. Наследство-фантом, не имеющее четкого происхождения. Отец молчал, словно воды в рот набрал, стоило Чонгуку заикнуться об истории дома. «Подарок старого друга,» — вот и весь ответ, обрывок фразы, брошенный небрежно, словно кость собаке. И в этом молчании, в этой таинственности, крылся какой-то зловещий подтекст. Именно здесь, в тени вековых сосен, скрывалось и кладбище. Земля, где покоилась его мама. Совпадение? Злая шутка судьбы? Или в этом доме действительно крылась какая-то зловещая связь с его прошлым, с его личной трагедией? Именно так. Чонгук поднял взгляд на спальню. Огромная, словно зал старинного замка. Высокие своды потолка давили, словно небо. Тяжелые бархатные портьеры на окнах, цвета запекшейся крови, казались безмолвными стражами чужих тайн. Массивные дубовые балки чернели под потолком, несущие на себе бремя веков. В углу комнаты зиял огромный каменный камин, словно пасть древнего чудовища, готового поглотить все живое. Узкие готические окна, врезанные в толстые стены, напоминали бойницы неприступной крепости, отгороженной от мира, от жизни. Солнечный свет, пробиваясь сквозь цветные стекла витражей, расписывал стены причудливой мозаикой бликов, создавая иллюзию волшебства, зачарованного мира, но это волшебство было холодным, отстраненным, словно призрачная дымка. — Тэхён? Тишина. — Тэхён, ты тут? — хрипло, но чуть громче. Двадцать первый день рождения… Цифра, полная надежд и ожиданий, звучала издевкой, пустым звоном. Юность, расцвет, новые горизонты… для кого-то другого, но не для него. Для Чонгука это был лишь еще один тусклый отблеск трагедии, расколовшей его жизнь на две части: мучительное «до» и беспросветное «после». Началось все восемнадцать лет назад, в его трёхлетнем возрасте. Он не помнил тот день четко, не мог собрать воспоминания в цельную картину. Лишь осколки образов мелькали в памяти, размытые и рваные, словно стекла разбитого зеркала. Но ощущение ужаса… Этот леденящий, животный страх, пронзивший его, трехлетнего малыша, застыл в памяти неизменным, словно выжженное клеймо на сердце. Ветер… Он помнил не сам ветер, а его прикосновение к белой тюли на окне. Как она вздрагивала, колыхалась, словно призрачная рука манила его за собой, в холодную, чужую реальность. Открытое окно… Не просто проем, а зияющая рана в мире, черная дыра, портал в неизвестность. И маленькое тело, непослушное детской воле, инстинктивно рвалось к нему. Глупый, неокрепший разум шептал: мама там, за тюлью, надо идти, надо спасти… пока не поздно. Он чувствовал до сих пор это ощущение отчаянного рывка, как неуклюже, сбив коленки в кровь, карабкался на жесткий подоконник. Как цеплялся слабыми пальчиками за холодный, шершавый край. И как тяжелый, обреченный взгляд, полный детского любопытства и неизбежной беды, рухнул вниз. И там, внизу… Она. Мама. Неподвижная, безжизненная кукла, брошенная в неудобной, неестественной позе. Подвернутые ноги выглядели сломанными. А вокруг… расползалось что-то темное, липкое, отвратительное. Красное пятно растекалось на холодном сером асфальте, словно уродливый, страшный цветок. Он не знал тогда слова «кровь», но животом чувствовал — это неправильно, это страшно, так не должно быть. — Мама! Мамочка! Мамочка, вставай! И вдруг… словно взрыв, словно гром среди ясного неба. Распахнулись тяжелые кованые ворота, впуская во двор грубый, навязчивый шум. Фальшивая, крикливая музыка ударила по нервам, неестественно громкие голоса ворвались в его маленький мир. Отец. Появился словно из ниоткуда, с охапкой ярких, бессмысленных шариков, клоунским набором улыбок и шуток, словно пытаясь заслониться этим карнавалом от надвигающейся тьмы. — Папа, там мама… Почему она лежит? Папа, скажи, пусть проснётся! Папа! В окружении шумной толпы каких-то чужих людей, клоунов в нелепых костюмах, аниматоров с натянутыми, застывшими улыбками, застыл Минхо. Музыка била по перепонкам, поздравления гремели вульгарно и неуместно, но Чонгук не слышал ничего, не видел никого, кроме нее. Он был словно парализован шоком, прикован взглядом к этому страшному спектаклю внизу. Почему мама лежит там, как сломанная кукла? Почему не двигается, не встает? Почему отец приехал с шариками, почему не поздравляет ее, не помогает ей подняться? Что это за болезненная, жестокая игра? В его крошечном, только начавшем формироваться мире все раскололось на миллионы осколков в одно жуткое мгновение. И вот, спустя восемнадцать лет, он снова здесь, в этом доме-призраке, в свой двадцать первый день рождения. В этом самом доме, где свою душу богу отдал самый близкий человек на свете. На этот раз не один. Рядом — Тэхён. Мысль об этом неожиданно отозвалась теплом в груди, слабым лучом света в беспросветной тьме. Тэхён… первый и единственный, кого он решился привести в это сокровенное, пропитанное болью место. Ни Чонсок, никто другой никогда не переступал порог этого дома в этот особенный день. Этот день всегда был символом его личной трагедии, временем ухода в себя, одиночества и горьких воспоминаний. И теперь, впервые за долгие годы, он разделил этот день с кем-то еще. Ещё один человек, чье имя неизбежно всплывало в этот день, превращая его в настоящую пытку, был Чонсок. Чонсок… Имя, звучащее словно эхо далекой, но все еще кровоточащей раны. История, последовавшая за трагедией детства, словно второй удар стихии, окончательно укрепила в сердце Чонгука глубоко укоренившуюся ненависть к дню своего появления на свет. Человек, который слепил из него того, кем он являлся сейчас, словно неумелый скульптор, выставляя на показ свою первую, неопытную работу. Благодарить его или проклинать? Ответ на этот вопрос Чонгук до сих пор не нашел. Единственное, что он точно испытывал — ненависть. Ярую, испепеляющую, истовую. Первая встреча… Воспоминания о ней словно старая, выцветшая фотография, рассыпаются в прах при попытке восстановить четкие детали. Лица расплываются в тумане времени, слова тонут в безмолвии прошлого, но чувство… чувство остается неизменным, острым и жгучим, подобно раскаленному клейму, отпечатавшись в памяти навсегда. Боль, которую Чонсок так искусно, так цинично нанес в его юное, и без того израненное сердце, не заживает до сих пор, кровоточит при каждом невольном воспоминании, при попытке полюбить. Чонгуку было всего шестнадцать. Совсем юный, почти ребенок, рос в роскошной, но холодной клетке одиночества. Отец, одержимый паранойей, стремясь укрыть сына от призрачных опасностей и неизбежного, как ему казалось, предательства, возвел вокруг него невидимые, но непреодолимые стены изоляции. С самого младенчества день за днем, упорно и методично вбивал в его неокрепший разум горькую, отравленную аксиому: никому нельзя доверять. Мир, по мнению отца, был населен лицемерами и предателями, хищниками в человеческом обличье, готовыми вонзить нож в спину при первой же возможности. Все вокруг — ложь, все — обман, все предадут. Даже те, кто казался близок, верные соратники фирмы «Лоттэ», по мнению отца, были лишь волками в овечьей шкуре, потенциальными врагами, выжидающими момент для удара. Минхо тщательно, фанатично оберегал сына от любых «лишних» контактов, запрещал водить дружбу с детьми деловых партнеров, пресекал на корню любые попытки «бессмысленных» развлечений — парки, кино, театры, прогулки по городу, все это было под строжайшим запретом, словно смертельно опасный яд. Редкие, словно вымученные снисхождения, визиты Хосока и Намджуна домой — и то, под неусыпным, давящим контролем многочисленной охраны, словно мальчики были не гостями, а опасными преступниками, потенциальными похитителями «золотого ребёнка». В этом царстве ледяного отчуждения, где любое проявление тепла и искренности казалось подозрительным и опасным, единственным проблеском света был Чимин. Молчаливый садовник, внук тихой, почти незаметной домоправительницы, стал для Чонгука не просто другом — спасением. Ровесники, не по своей воле связанные общей нитью сиротства — один рано потерявший мать, другой живущий вдали от родителей, — они понимали друг друга без лишних слов, без навязчивых объяснений. Эта негласная общность горя и одиночества невидимой, но крепкой нитью связала их, сделав Чимина единственным настоящим другом Чонгука, единственным человеком, кому он мог доверять хоть немного, кому мог открыть хоть малую, самую малую часть своей израненной, истерзанной души. Чонгук рос замкнутым, словно дикий, испуганный зверь, шарахающийся от каждого прикосновения, от каждого громкого звука. Боялся раскрыться, словно боясь выпустить на волю накопленную внутри боль, словно открытая рана станет еще уязвимее для ударов враждебного мира. Боялся показать хоть малейшую искру эмоций, прятал чувства глубоко внутри, словно драгоценное, но проклятое сокровище, которое могли украсть, осквернить, растоптать безжалостной пятой. Боялся познать самого себя, чувствуя, что собственное «я» может оказаться еще одной жестокой ловушкой, хитроумно расставленной враждебным, безжалостным миром.       Но была одна отдушина, одна страсть, способная пробить броню отчуждения, принести искреннее, почти детское удовольствие — машины. Скорость. Гонки. Соревнования не на жизнь, а на смерть. За рулем ревущего автомобиля, на грани безумной скорости, Чонгуку казалось, что он может наконец-то сорвать с себя оковы одиночества, вдохнуть полной грудью пьянящий воздух свободы, вырваться из золотой клетки навязанных правил и мучительных страхов. Скорость была его наркотиком, его тайным, запретным счастьем, единственным моментом, когда он чувствовал себя по-настоящему живым. Каждое воскресенье, будто на ворованной минуте счастья, пользуясь тайной помощью Чимина, искусно обходя бдительную, вездесущую охрану, Чонгук тайком сбегал из особняка на ближайший, шумный и пахнущий бензином, автодром. Он прятался в тени, на самых дальних, заброшенных рядах, натягивал низко черную бейсболку, стараясь скрыть лицо в тени козырька, и с замиранием сердца, затаив дыхание, следил за грохочущими, ревущими машинами, за виртуозными, дерзкими гонщиками, вдыхая пьянящий, горьковатый запах жжённой резины и адреналина, витающий в воздухе. Среди этого хаоса звуков и запахов его взгляд неизменно выхватывал одну машину — красную, блестящую Audi R8, управляемую гонщиком, движения которого завораживали своей уверенностью и отточенностью. В его вождении, в каждом резком повороте, в каждом дерзком маневре чувствовалась необузданная уверенность в себе, жгучая, опасная страсть, дикая, манящая сила и абсолютная, пьянящая свобода. Именно таким хотел быть шестнадцатилетний Чонгук — свободным от гнетущего страха, непоколебимо уверенным в себе, сильным и страстным, способным покорить любую вершину, любую трассу, любое сердце.       В одно из тех воскресений, пробираясь к своему укромному месту на задних рядах, Чонгук, как всегда, пытался раствориться в тени трибун, слиться с гулом толпы, с пёстрым калейдоскопом лиц, увлечённых ревом моторов. Но сегодня это было сложнее обычного — сердце билось учащённо, предвкушая его появление на трассе. Он украдкой выглядывал из-под козырька черной бейсболки, вдыхая терпкий запах бензина, смешанный с пылью и горячим дыханием летнего дня. Автодром жил своей жизнью, бурлил энергией скорости и азарта, но для Чонгука все звуки и краски словно померкли, сконцентрировавшись на одной точке — на красной, хищной Audi R8, замершей на стартовой линии. И вот, гонка началась. Рев моторов взрезал воздух, толпа взорвалась криками, и машины рванули вперед. Чонгук, затаив дыхание, следил за Audi, виртуозно лавирующей между соперниками, с невероятной дерзостью врываясь в каждый поворот, словно играя со скоростью, испытывая ее границы. В этом танце мощи и грации чувствовалась необузданная сила, дикая, притягательная страсть, которая гипнотизировала Чонгука, заставляла забыть обо всем на свете. После финиша, когда шум гонки стих, а толпа начала рассеиваться, Чонгук, повинуясь непонятному импульсу, не ушел. Он остался стоять, прикованный взглядом к ограждению трассы, откуда обычно наблюдал за гонщиками. И будто в ответ на его невысказанное желание, он появился. Загадочный гонщик вышел из паддока, снял шлем, и плавно вынырнул из тени на свет. Чонгук замер, пораженный контрастом. Только что на трассе — дерзкий демон скорости, одержимый адреналином, а сейчас… перед ним стоял человек, словно сошедший со страниц глянцевого журнала: влажные от пота темные волосы были небрежно, но элегантно уложены, открывая высокий лоб и резкие, аристократичные черты лица. Гонщик жадно пил холодную воду из спортивной бутылки, капли стекали по его шее, мокрой от напряжения гонки, но даже сейчас, в этой мимолётной расслабленности, в каждом движении чувствовалась внутренняя собранность, безупречная уверенность. Идеально сидящий гоночный комбинезон подчеркивал атлетическую фигуру, но Чонгук почему-то вдруг отчетливо представил его вне трассы — в безупречно скроенном строгом костюме, возможно, итальянском, с дорогими часами на запястье и едва уловимым ароматом дорогого одеколона. Два совершенно разных образа, слившихся в одном человеке, завораживали и пугали одновременно. Их взгляды встретились. Короткий, неожиданный контакт, пронзивший пространство словно электрический разряд. В угольно-черных глазах гонщика отражалось пламя азарта и торжества победы, но было в них и что-то еще — неуловимая тень изучения, интереса, прикрытого циничной усмешкой. Незнакомец улыбнулся уголком губ, небрежно, дерзко, словно бросая вызов всему миру, и в этой полуулыбке, в глубине его темных глаз, Чонгук увидел нечто одновременно манящее и опасное, притягивающее и отталкивающее. Нечто, что заставило сердце забиться сильнее, а дыхание перехватить от непонятного волнения. — Нравится смотреть, как я вожу? — внезапно спросил он, его голос прозвучал низко, с хрипотцой от напряжения гонки, словно прикосновение горячего бархата к коже, обволакивая и околдовывая одновременно. В этом голосе чувствовалась сила и власть, но и тонкая насмешка, игра, будто он испытывал Чонгука, смотрел на его реакцию, читал его душу как открытую книгу. — Или нравится смотреть на меня? Чонгук почувствовал, как волна привычной скованности начинает захлестывать его, загоняя обратно в тень молчания и отчуждения. Но что-то уже изменилось внутри, невидимая пружина натянулась, готовясь распрямиться. И на этот раз, к собственному изумлению, он не отступил, не опустил глаза в пол, не убежал, спасаясь от незнакомого взгляда. Внутри словно что-то щелкнуло, хрупкая оболочка многолетнего самоконтроля дала трещину, и впервые за долгое время язык неожиданно обрел голос, дерзкий и непослушный. — Определенно оба варианта, — пробормотал Чонгук, пряча дрожь в голосе за нарочитой небрежностью, почувствовав, как неконтролируемый румянец стыда и неожиданной смелости заливает щеки жаром, выдавая его волнение с головой. Уголок рта гонщика изогнулся в еще более самодовольной усмешке. — Можешь быть уверен, — протянул он медленно, оценивающе оглядывая Чонгука с головы до ног, словно измеряя его интерес, — я хорош не только в этом. В этих словах, произнесенных с неприкрытой самоуверенностью и двусмысленным намеком, звучал вызов, приглашение к опасной игре, и Чонгук, к удивлению самого себя, принял его, ответив с неожиданной дерзостью: — Не сомневаюсь. Хотя, это лишь слова. В том, что ты отлично водишь, я убедился, на счёт твоих других умений… понятия не имею. Гонщик слегка удивленно приподнял бровь, оценил неожиданную резкость ответа юного зрителя, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с новым интересом. — Чонсок, — отозвался он наконец, словно предлагая пароль в новый, неизведанный мир, и протянул вперед руку для рукопожатия: широкую, сильную, с мокрыми от пота пальцами, пахнущими кожей и бензином. — Чонгук, — ответил тот, робко принимая предложенную руку, чувствуя, как тепло его ладони обжигает холод собственной скованности. — Сколько тебе? — спросил Чонсок внезапно, не отпуская его руки, словно боясь, что это хрупкое соединение разорвется. — Я давно за тобой наблюдаю. Все время прячешься там, на последнем ряду, как пугливый зайчонок. Вопрос о возрасте прозвучал слишком лично, вторгаясь в его личное пространство, и Чонгук невольно насторожился, снова ощущая привычную тревогу. Но слова про «зайчонка» задели какую-то струну в душе, неожиданно тронули за живое. — Какая разница? — огрызнулся, пытаясь скрыть свое волнение за нарочитой грубостью. — Я же не беру участие в гонках. Хоть десять! Или интересуешься с иной целью? — Значит тебе десять? — насмешливо изогнул бровь Чонсок, не отступая. — Я что, на ребенка по-твоему похож? — возмутился Чонгук, чувствуя, как щеки снова наливаются краской. — Похож, — не стал спорить Чонсок, его взгляд скользнул по юному, почти детскому лицу Чонгука, задержавшись на пухлых, неоформленных губах, на робком выражении больших глаз. — Шестнадцать, — выдохнул Чонгук, сдаваясь под напором настойчивого взгляда. — Шестнадцать значит… — протянул Чонсок медленно, словно переваривая эту информацию, и вдруг в его глазах зажегся новый, озорной огонек. — Что ж, хочешь водить как я? Я тебя научу. — Но, мне же… — Нельзя? — Типо того. — Плевать на правила. Или ты из послушных мальчиков? Чонгук уловил двусмысленность вопроса, но отступать не стал. — Учти, платить я тебе не буду. — Посмотрим. Деньги меня совершенно не интересуют.       И так неожиданно, случайно, словно по велению неотвратимой судьбы, началась их история, история любви и предательства, история, которая навсегда оставит глубокий шрам в сердце Чонгука, еще больше укрепив его ненависть к проклятому дню. Чонгук запомнил. Как бы не пытался забыть, но память предательски отпечатала моменты с этим ублюдком глубоко в сердце ярым клеймом. Каждый миг, каждое мгновение, каждую, казалось бы, незначительную деталь их долгого, такого яркого романа врезалась в память раскаленным железом, не стираясь со временем, не блекнув под слоем лет. Он помнил… … Как Чонсок впервые взял его руку, обучая вождению на залитом солнцем автодроме. Палящее солнце обжигало кожу, раскаленный асфальт дышал жаром, а в груди Чонгука, казалось, билось не сердце, а пойманная в клетку испуганная птица. Руки скользили по гладкому рулю, неуклюжие, непослушные, каждое движение отзывалось провалом, и отчаяние медленно, но верно начинало топить, затягивая в воронку собственного бессилия. Именно в этот момент, когда Чонгук готов был сдаться, признать себя ничтожеством, ощутить себя полным нулем, он прикоснулся. Чонсок, сидя впритык, так близко, что чувствовалось исходящее от его тела обжигающее тепло, накрыл его дрожащую ладонь своей — большой, сильной, обволакивающе горячей, направляя неуверенные движения, словно успокаивая одним лишь прикосновением нервную дрожь, разливающуюся по венам. — Не бойся, зайчонок, — прошептал, голос звучал низко, хрипло, с легкой насмешкой, но в этой насмешке не было и тени злобы, лишь мягкая, ободряющая ирония. Его горячее дыхание опалило нежную кожу щеки, а взгляд темных, пронзительных глаз, казалось, видел его насквозь, обнажая все страхи, все сомнения, все спрятанные в глубине души тайны. — Ты чувствуешь машину, малыш, просто… доверься ей. И в этот миг, словно по волшебству, сковывающий страх отступил, отступил не полностью, нет, остался где-то на задворках сознания, но уступил главенство чему-то другому, незнакомому и пугающе сладкому — доверию. И машина ожила в его руках, повинуясь каждому, даже самому лёгкому, движению пальцев, став продолжением его собственного тела, продолжением его мыслей, продолжением его внезапно распахнувшейся навстречу миру души. В тот день, в тот жаркий, наполненный запахом жженой резины день, Чонгук научился не просто водить машину, он научился доверять — Чонсоку. Доверять людям, научился чувствовать. Он помнил их тайные встречи, укромные уголки этого огромного, враждебного мира, которые на короткие часы, на украденные минуты становились их личным раем, их крошечной вселенной, где они могли быть собой, настоящими, без масок, без ролей. Он помнил, как непослушный ребенок, преступая все отцовские запреты, рискуя навлечь на себя гнев всего мира Лотте, сбегал через окно своей золотой клетки, как крался в полумраке сада, перелезал через колючий забор, раня ладони в кровь, лишь бы увидеть его — Чонсока, вечно ждущего его в красной тени своей машины у ворот. Именно с ним он познал свой настоящий характер — бунтаря, воинственно протестующего против системы. Он помнил, как лгал своим друзьям, Хосоку, вечно веселому и беззаботному, и Намджуну, серьезному и рассудительному, лгал, не моргая глазом, что Чонсок — всего лишь хороший друг, не более, который «ну очень круто водит машину», и которого он, Чонгук, готов был осыпать золотом, отдать ему все деньги мира, лишь бы научиться водить так же виртуозно, так же дерзко, так же свободно. Он помнил, как отец возрадовался их «дружбе» с Чонсоком, как расплывался в довольной улыбке, пожимая крепкую руку сына деканши, видя в этом союзе не только полезные связи для бизнеса, но и, возможно, некую надежду на «исправление» бунтарского характера сына, на «направление его энергии в правильное русло». Ведь Чонсок был из богатой, влиятельной семьи, сын уважаемых родителей, блестящий студент, подающий надежды — идеальная партия для «золотого мальчика» Лотте, пусть даже и в качестве друга. Отец не видел, не хотел видеть, или просто умело игнорировал ту искру, что пробегала между ними, ту невидимую, но такую ощутимую связь, которую невозможно было скрыть за маской «дружбы» даже от самого слепого взгляда.       Единственный, кто сразу же, без тени сомнения, раскусил их тайну, мгновенно рассекретил их отношения, был невозмутимый Юнги. По воле злого ли, доброго ли рока, все они — Чонгук, Хосок, Намджун, Юнги — оказались студентами престижного университета Сиззен, и, как оказалось, Чонсок был не просто инструктором с автодрома, но и сыном деканши этого самого университета. Юнги, лишь по одному мимолетному взгляду, брошенному Чонгуком в сторону Чонсока на университетской парковке, сразу же, без обиняков, начал подкалывать его насчет «дружественных отношений» с преподавателем гоночного мастерства, но, на удивление Чонгука, держался молодцом, сохранил их тайну в стенах университета, не выдав ее ни единой душе из мира Лотте, словно понимая, что эта тайна слишком хрупкая, слишком личная, чтобы быть вынесенной на всеобщее обозрение. — Будь с ним аккуратен, он мне не нравится, — постоянно твердил Юнги, которого Чонгук, конечно же, не слушал. Как Чонсок может не нравится? Воплощение изысканной элегантности, аристократичной сдержанности, ценитель строгих, безупречно сидящих костюмов, воплощенный пафос и стиль в одном флаконе. Их первый поцелуй… О, это было целое событие, целая вселенная, уместившаяся в одном мимолетном касании губ… После изнурительной тренировки на трассе, выжатые как лимон, но бесконечно счастливые, они сидели плечом к плечу на горячем капоте красной Audi, молча, зачарованно наблюдая за закатом солнца, окрасившим небо в оттенки алого и золотого. Молчание было уютным, наполненным невысказанными словами, но уже такими сильными чувствами. Чонгук робко, несмело, нарушая хрупкую тишину момента, взглянул на Чонсока, ища в глубине его темных глаз ответ на вопрос, который уже давно, настойчиво терзал его юное, неопытное сердце. И Чонсок, словно умеющий читать мысли, понял без слов. Медленно, невероятно осторожно, он приблизился, его сильные, грубоватые от руля пальцы нежно, почти невесомо коснулись пылающей щеки Чонгука, заставляя все тело вздрогнуть от неожиданной, почти болезненной нежности. И затем был поцелуй — первый, неумелый, робкий, почти детский… В этот миг Чонгук впервые почувствовал себя по-настоящему не одиноким, что есть кто-то, кто видит его настоящего, кто принимает его целиком и полностью, со всеми его страхами, сомнениями, недостатками, кто готов быть рядом, поддержать, защитить, просто быть рядом. Чонгук помнил каждый взгляд, каждое касание, каждый шепот… ведь Чонсок был его первым. Первым во всем, и в любви, и в боли, и в интимной близости. В своей юной неопытности Чонгук был чистым листом, нетронутым холстом, и именно Чонсоку выпала горькая «честь» стать первым художником, нанесшим на него свои противоречивые, обманчивые краски. Именно Чонсок, намеренно или нет, научил Чонгука этой дразнящей, опасной лисьей пошлости, этой едва уловимой грации хищника. Невинный, застенчивый Чонгук, росший в стерильной атмосфере запретов и ограничений, вначале робел, краснел, терялся под напором откровенных взглядов и двусмысленных намеков Чонсока. Но постепенно, словно податливая глина в руках опытного мастера, он менялся, расцветал, раскрывался, впитывая уроки чувственности, словно запретный, но такой желанный плод. Он помнил, как Чонсок, играя, учил его языку тела, искусству соблазнения, тайным знакам желания, не произнося ни слова, лишь скользнув жадным, оценивающим взглядом по фигуре, лишь небрежно коснувшись пальцами шеи, запястья, колена, лишь шепнув на ухо пошлую шутку, от которой кровь закипала в жилах, а кожа покрывалась гусиной кожей от неприкрытого возбуждения. Чонгук учился быстро, жадно, словно губка, впитывая каждое слово, каждое движение, каждое прикосновение Чонсока, стремясь постичь тайны его мастерства, стремясь стать достойным этого искушенного, опытного хищника. Он помнил, как дрожали руки Чонсока в их первую интимную ночь, несмотря на всю его видимую уверенность и опыт, как он нежно, почти благоговейно касался его тела, будто боясь разбить хрупкий сосуд, как его голос, обычно дерзкий и насмешливый, становился хриплым, нежным, полным трепета, шепча на ухо ласковые слова, обещания вечной любви, клятвы верности, которые так горько будет вспоминать Чонгук спустя годы, захлебываясь слезами боли и разочарования. В ту ночь Чонсок был не циничным ловеласом, играющим чужими сердцами, а нежным, страстным любовником, открывающим для своего юного партнера мир сладострастия и неги, мир запретных удовольствий и бесстыдных желаний. В ту ночь Чонгук поверил ему безоглядно, открыл ему сердце и душу, отдался ему без остатка, не оставляя себе ни капли сомнения, ни зерна недоверия, совершая самую большую ошибку в своей жизни, о которой будет горько жалеть долгие годы. …И как же жестоко, как беспощадно оказался оборван этот прекрасный, почти сказочный сон. Предательство Чонсока разрушило не только их отношения, разорвав их в клочья словно дешевую бумагу, но и мир Чонгука, безвозвратно окрасив его в черные, беспросветные тона отчаяния и невыносимой боли. Заставив превратиться в настоящую фурию, умеющую создавать проблемы, думающую только о мимолётных удовольствиях и увлечениях, забыв о настоящих, важных вещах. Забыв о том, кем является Чон Чонгук.       Изначально Чонсок не планировал использовать Чонгука так цинично. Он был искренне очарован юным, ранимым Чонгуком, его чистотой и непосредственностью, контрастировавшими с его собственной циничной испорченностью. Но давление обстоятельств, отчаянное желание помочь матери, взяли верх над его сомнениями и остатками совести. Ему нужно было любой ценой войти в доверие к Минхо, влиятельному и опасному отцу Чонгука, чтобы выудить ценную информацию о его бизнесе, о его разветвленных связях. «Лотте» была лакомым куском для многих конкурентов, и фирма матери Чонсока «Gold» не была исключением. Они и раньше конкурировали на рынке, но не открыто. Информация из первых рук, доступ к секретным данным «Лоттэ», могли стать спасательным кругом для потопающей «Gold», шансом на возрождение семейного бизнеса. И все это — ради матери, ради того, чтобы вытащить ее из финансовой ямы, помочь ей после тяжелого развода с отцом Чонсока, чтобы их семейная фирма «Gold» снова взлетела на гребень успеха, снова твердо стояла на ногах. Семейные обязательства, переплетенные с личной жаждой власти и мести, безжалостно запутали Чонсока в липкой сети лжи и циничных манипуляций, жертвой которых стал доверчивый, влюбленный Чонгук. План Чонсока был прост и циничен в своей простоте. Используя свою близость с Чонгуком, он намеревался проникнуть в ближайшее окружение Минхо, стать своим человеком в семье «Лотте». Чонгук, ослепленный доверием, открыто рассказывал Чонсоку о том, что знал, не подозревая о скрытых мотивах его интереса. Постепенно, шаг за шагом, Чонсок добился своего. Через Чонгука он получил доступ к Минхо, завоевал его расположение, стал частым гостем в их доме, словно полноправный член семьи. Минхо, ослепленный видимой искренностью Чонсока и растроганный счастьем сына, не заметил подвоха, не разглядел за маской лучшего друга сына циничного манипулятора. Он открыл Чонсоку двери своего дома и, как оказалось позже, двери своей компании, своих секретов, своей деловой империи. Спустя два года, в один день Чонсок просто исчез из жизни Чонгука, словно его никогда и не было, словно их роман оказался лишь иллюзией, мимолётным видением, оставшимся только в хрупких воспоминаниях. Оставил Чонгука со своей слепой любовью один на один. Или… почти исчез. Он позвонил однажды вечером, голос в трубке звучал чужим, безжизненным, безэмоциональным… Он сказал сухо, официально, что им нужно расстаться, что между ними все кончено, что у него… есть другой. Просто, холодно, бесчувственно, без единого объяснения. Чонгук не понимал. Не представлял. Не мог понять, что случилось, где он оступился, в чем провинился, что сделал не так. Телефон больше не отвечал. В социальных сетях Чонсок не появлялся. В голове пульсировала пустота, разрывая мозг на части, в груди зияла ледяная дыра, затягивающая в бездну отчаяния.       В слепой, беспомощной отчаянии, пытаясь заглушить невыносимую пустоту внутри, он в спешке побежал на автодром…       Ночь пульсировала огнями рекламы, словно насмехаясь над его горем, рев моторов разрывал тишину. Гонки были в самом разгаре, в самом разгаре его личной трагедии, в самом разгаре его непоправимой потери, так, как любил Чонсок, так, как когда-то любил и он, Чонгук. — Где Чонсок? Вы видели его? — Вы не видели Чонсока? — Простите, не подскажите, где водитель Audi, Чонсок? Он метался обезумевшей тенью среди шумной, безликой толпы людей, с безумной, бесполезной надеждой высматривая знакомую фигуру, в нервном отчаянии заглядывая в каждую полу темную комнату технического бокса, в каждый угол этого проклятого места, пока совершенно случайно, словно по злой иронии судьбы, не наткнулся на полуоткрытую дверь кладовой, из-за которой доносились приглушенные, но узнаваемые стоны и звуки пошлых, циничных шлепков. Сердце остановилось, замерло в ледяном ужасе, забилось лишь для того, чтобы разбиться вдребезги в предчувствии неизбежного, окончательного удара. Чонгук узнал голос, низкий, грубый баритон, шепчущий грязные, пошлые слова между тяжелыми, прерывистыми вздохами, голос, который еще недавно звучал для него сладкой музыкой любви. — Чонсок? — шепотом, который никто не расслышал, кроме него самого. Он из-за всех сил оттягивал момент, боясь увидеть то, о чем уже кричало нутро, то, что предчувствовало израненное сердце, но рука, непослушная рассудку, сама, дрожащая, как осенний лист, потянулась к холодной ручке двери, толкая ее внутрь, открывая портал в ад личного предательства. И картина открылась его взору словно жестокий удар под дых, оглушая и парализуя одновременно. Чонсок был там, за той полуоткрытой дверью кладовой. Не один. Не один, нет, он был с другим, совершенно незнакомым парнем, грубо, цинично наклонив его на грязный, пыльный стол среди разбросанных запчастей и ржавых инструментов, среди царящей вокруг грязи и забвения. — Чонсок, ты… Что ты… делаешь… Их взгляды встретились в немом крике ужаса и леденящего стыда, в безмолвном обвинении, в невысказанном проклятии. На лице Чонсока не было ни тени смущения, ни капли сожаления, ни даже удивления от неожиданного появления Чонгука, только кривая, холодная усмешка, змеившаяся на губах словно яд, готовый отравить все вокруг. Улыбка была чужой, страшной, животной, пугающе холодной, не имеющей ничего общего с той теплой, искренней улыбкой, которую Чонгук когда-то любил больше всего на свете. Тогда Чонсок впервые был под наркотиками. Почему? Что случилось? За что? Будто прочитав немой вопрос, полный разрывающей сердце боли и беспомощного непонимания, в остекленевших, полных слез глазах Чонгука, Чонсок лениво, с нарочительным безразличием холодно рыкнул, словно злой пес, готовый загрызть любого, кто посмеет нарушить его уединение в грязных утехах: — Будешь третьим? Если нет, — тяжело выдохнул, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — проваливай. — Что… что случилось? Почему… — Проваливай! Закрой эту чёртову дверь! — Но… — Ты тупой, что ли?! Иди нахер, Чонгук! Сцена в кладовой, наполненной грязными запчастями предательства и липкого стыда публичного унижения, навсегда врезалась в память, отравляя каждое воспоминание о прошлом, заставляя каждое светлое мгновение их романа меркнуть под гнетом горькой, беспощадной правды. Чонгук не помнил, как выбежал из кладовой. Не помнил, как и куда бежал. Ноги несли его сами, пытаясь унести от увиденного ужаса, от невыносимой боли, разрывающей сердце на части. Перед глазами все плыло, мир вокруг потерял четкость и краски, превратившись в размытое, безжизненное пятно. В ушах звучал только гул крови и стук собственного сердца, отсчитывающего секунды до неизбежного конца. Не хотел жить. Не видел смысла в дальнейшем существовании, не понимал, зачем нужно продолжать дышать, чувствовать, страдать, если мир оказался таким жестоким, таким несправедливым, таким беспощадным. За что? За что с ним так поступили? Почему именно он должен был испытать это унижение, это предательство, это разбитое сердце?       В тумане отчаяния Чонгук оказался в знакомом полумраке бара. Как он сюда попал, не помнил. Но знакомая атмосфера приглушенного света, вязкого сигаретного дыма и приглушенного музыкального фона создавала иллюзию безопасности, укрытия от мира, ставшего таким враждебным и жестоким. За стойкой, как всегда невозмутимый и спокойный, стоял Юнги, тогда он успевал подрабатывать в Тайне, в их любимом тайном баре. Единственный, кто мог сейчас понять, единственный, кто мог выслушать, единственный, кому Чонгук мог хоть немного доверять в этот ужасный момент. Увидев его подавленное лицо, Юнги молча поманил его к себе, налил крепкий виски, подвинул стакан ближе, не задавая лишних вопросов, словно понимая без слов, что сейчас нужно Чонгуку — лишь молчание и поддержка. Чонгук осушил стакан залпом, обжигая горло горьким пойлом, пытаясь заглушить физической болью душевную рану, но алкоголь не помогал, лишь разливал по телу тяжелую, удушливую волну тоски. И тогда слезы хлынули ручьем, не сдерживаемые больше никакими силами, вырываясь наружу с горькими рыданиями, выдавая все накопленное отчаяние, всю невыносимую боль предательства. Юнги молча обнял его за плечи, прижимая к себе, как ребенка, позволяя выплакаться, излить душу в горьких жалобах на несправедливость судьбы, на жестокость любимого человека, на непостижимую несправедливость всего мира. И в этих крепких, утешающих объятиях Юнги, в его тихом, успокаивающем молчании, Чонгук на короткое время нашел хоть каплю утешения, хоть слабый луч надежды в беспросветной тьме своего отчаяния, понимая, что он не одинок в этой боли, что есть хоть один человек, готовый выслушать, поддержать, понять, не требуя ничего взамен. …Но, Чонсок не останавливался. Он устроил публичную казнь, которая состоялась в День Рождения, в день его восемнадцатилетия. Предательство на автодроме было лишь верхушкой айсберга, финальным аккордом в циничной симфонии лжи, которую Чонсок искусно разыгрывал годами. Он разработал дерзкий и циничный план — свести свою мать с одиноким и уязвимым Минхо. Видел, как тот страдает после смерти жены, как ищет тепла и поддержки, как жаждет семейного уюта и простого человеческого счастья. И Чонсок решил сыграть на этих слабостях, подсунув Минхо свою мать — обаятельную, опытную женщину, способную очаровать и завоевать сердце даже самого неприступного мужчины. Мать Чонсока, искушенная в интригах и манипуляциях, быстро оценила перспективы этого знакомства. Она увидела в Минхо не только влиятельного бизнесмена, но и богатого, одинокого мужчину, нуждающегося в женском тепле и заботе. И она сыграла свою роль безупречно — окружила Минхо вниманием, заботой, пониманием, очаровала его своей мудростью, элегантностью, ненавязчивой нежностью. Минхо быстро попал в сети расставленной ловушки. Он был ослеплен обаянием матери Чонсока, увлечен ее красотой и умом, растроган ее заботой и вниманием. Он видел в ней спасение от одиночества, надежду на новое счастье, не подозревая о том, что стал пешкой в чужой циничной игре. Роман развивался стремительно и бурно. Ухаживания, свидания, романтические вечера — все было рассчитано и срежиссировано Чонсоком с холодной точностью математика. Сидя с отцом за огромным, пустынным столом в пафосном, неуютном ресторане, среди холодной роскоши золоченой лепнины и надменных взглядов официантов, Чонгук машинально ковырял вилкой безвкусную еду в своей тарелке. Пуст внутри, выжжен дотла, словно участвовал в каком-то чужом, бессмысленном спектакле, не имеющем к его собственной жизни никакого отношения. Он молча, обреченно ждал «гостей», которых так торжественно пригласил отец, словно готовясь к казни, не понимая истинной цели этого фарса, этого показушного празднования, не видя смысла ни в чем, кроме как дождаться конца этого проклятого дня. Отец, напротив, неестественно оживленный, нервничал, словно натянутая струна, беспрестанно подергивал плечом, раз за разом бросал беспокойный, тревожный взгляд на дорогие швейцарские часы на запястье, словно отсчитывая секунды до наступления чего-то важного, чего-то неизбежного, чего-то ужасного.       Тяжелые, помпезные двери ресторана распахнулись с неприятным, скрежещущим звуком, нарушая натянутую тишину, и на пороге появился он. Чонсок. Сердце Чонгука пропустило удар, замерло на мгновение, а затем бешено заколотилось, словно пойманная птица, предчувствуя неминуемую боль. Но он был не один. Нет, Чонсок никогда не приходил один, его всегда сопровождала тень цинизма и расчетливости. Рядом с ним стояла женщина, высокая, элегантная, словно статуя из слоновой кости, с холодной, надменной прической, подчеркивающей еще большую отчужденность и презрение в ее чертах, с пронизывающим, ледяным взглядом серых глаз, буравящих насквозь. Мать. Мать Чонсока. Сохи. Следующие слова отца прозвучали в звенящей тишине ресторана словно удар молота по хрустальному сердцу. Жестокий, расчетливый, окончательный удар, добивающий раненого зверя. Отец, словно не замечая окаменевшего лица сына, улыбнулся неестественно широко, поднялся из-за стола, опрокидывая тяжелое кресло с глухим стуком, и жестом шута, приглашающего на сцену главных актеров фарса, пригласил вошедших присоединиться к нему, к этому ужасному спектаклю под названием «Счастливая семья». — Чонгук, с Чонсоком вы уже знакомы… — торжественно, неестественно громко произнес отец, его голос звучал фальшиво радостно, словно по заранее заготовленной роли, словно читая надгробную речь собственному сыну. — Это твой будущий сводный брат. А это его мама, Сохи. Мы с Сохи скоро поженимся. Так что, — отец обвел всех присутствующих довольным взглядом, — посидим сегодня, как настоящая семья. — Чонгук, — Чонсок усмехнулся, — поздравляю, братик. И в этот момент все стало на свои места. Все пазлы сложились в жуткую, беспощадную картину тотального предательства. Чонгук понял все, до самой горькой, циничной сути. Все два года их отношений, каждое слово «любви», каждое нежное «прикосновение», каждый робкий, трепетный «поцелуй» — все оказалось ложью, спектаклем, цинично разыгранным ради корыстных целей, ради достижения личной выгоды и семейного благополучия. Сердце, едва начавшее оттаивать под теплым солнцем лживой любви, снова покрылось льдом, еще более толстым, еще более непробиваемым, чем прежде. Боль предательства невыносимой волной захлестнула его, смешавшись с детским ужасом от невосполнимой потери матери, образуя в душе гремучую, разрушительную симфонию страдания, симфонию отчаяния и ненависти. День рождения окончательно стал символом боли, предательства и окончательно разрушенных надежд, днем, который отныне и навеки был проклят в сердце Чонгука, днем, который он возненавидел всем существом, днем, который не приносил ничего, кроме горьких слез и невыносимой боли. До сегодняшнего дня. Благодаря Тэхену, благодаря человеку, который за столь малое время успел стать родным, Чонгук, казалось, вновь ожил. Вновь позволил себе такую роскошь, как… чувствовать, любить.       Чонгук медленно, невидящим взглядом скользнул по потолку, пытаясь отвлечься от воспоминаний, от истории своей бессмысленной жизни. Тяжело выдохнув, он перевернулся на спину, ощущая пульсирующую, сладостную боль в пояснице — плата за бессонную ночь в непривычной позе. С тихим, усталым стоном Чонгук тер ладонью горящее лицо. В комнате царила бархатная тишина, густая и обволакивающая, настолько плотная, что острее зазвучало стрекотание вечерних насекомых за ветхим оконным стеклом. Интуиция подсказывала — Тэхёна рядом нет, его место в постели остыло, но Чонгук все же задержал дыхание, помедлил еще несколько томительных мгновений, прежде чем лениво повернуть голову набок. Пустая, слегка помятая подушка, хранящая слабый аромат его кожи, безмолвно подтвердила его догадку. Чонгук медленно, словно насыщаясь видом, окинул усталым взглядом старинную спальню, пропитанную запахом времени. Почему-то здесь, в этой простой, почти аскетичной комнате, было безумно уютно. Почему-то в воздухе витала неуловимая, манящая аура странного, необъяснимого комфорта и неожиданного спокойствия. Босые ступни скользнули с края кровати, нежно коснувшись шершавого, скрипучего деревянного пола, и парень неспешно, словно плывя в обволакивающей тишине, направился к старому, громоздкому шкафу в углу комнаты. Перебирая пальцами грубую ткань пыльных, неизвестно кем и когда оставленных здесь вещей, явный привет из забытых 80-х, Чонгук невольно, лениво усмехнулся. Его пальцы, привыкшие к шелковистой мягкости тонких тканей современных зарубежных брендов, неохотно скользили по этой грубой мешковине, и от старомодной одежды веяло легким чувством снисходительной брезгливости. Но выбора не было — вся его собственная одежда осталась где-то далеко, грязная, мокрой тяжестью лежала в багажнике, насквозь пропахшая холодной речной водой и липким запахом пота. Схватив первый попавшийся под руку костюм, небрежно брошенный на полку, Чонгук не торопясь направился в ванную, которая, к его приятному удивлению, все-таки имелась в этом забытом богом доме. Старая, обшарпанная, с унылой белой плиткой, которая со временем покрылась сетью тонких трещин и посерела от времени, она, тем не менее, давала возможность привести себя в порядок, смыть остатки бурной ночи и хоть ненадолго ощутить себя снова привлекательным и желанным. О Тэхёне Чонгук думать не торопился. Сладость встречи ощущалась где-то на кончике языка, но он намеренно оттягивал этот момент, желая продлить волнующее ожидание. Во-первых, холодный разум, закаленный опытом предательств, подсказывал — Тэхён никогда бы не оставил его здесь одного, без присмотра, в этом незнакомом, Богом забытом месте. Во-вторых, в самой глубине израненной души пульсировало нетерпеливое желание — встретить его свежим, холеным, со следами недавнего сна на бархатной коже, таким соблазнительным, каким он умел быть. Тэхён должен снова замереть от восхищения, утонуть в водовороте желания, потерять остатки самообладания и воли перед его привычной, отточенной до совершенства привлекательностью. Пусть хочет его снова и снова, до исступления, до бесстыдства, до полной потери контроля, как в эту ночь… Чонгук глубоко в душе знал, предчувствовал, что сегодня, в этот день, это волшебство, скорее всего, больше никогда не повторится. Понимал, что их дерзкая выходка с побегом от Чонсока незамеченной не останется, что за эти украденные часы счастья придется платить, возможно, слишком высокую цену. Но, всё-таки, перед тем, как окончательно поставить крест на своей бессмысленной жизни, перед тем, как вновь погрузиться в пучину одиночества и отчаяния, Чонгук позволит себе хотя бы еще несколько драгоценных часов, беззаботных минут, украденных мгновений искреннего несмелого счастья. Он верил, как никогда не верил никому другому, что Тэхён — тот, кто никогда его не предаст. Никогда. Эта уверенность, словно тонкая нить надежды, поддерживала его на краю пропасти, давала силы дышать, жить, ждать…       Парень спешно спускался по широкой, мраморной лестнице, легко перепрыгивая через несколько ступеней, в простой, мягкой старой рубашке неопределенного серого цвета и свободных темных брюках, которые были на него слегка великоваты, придавая образу небрежную домашнюю расслабленность, так не вяжущуюся с его привычным глянцевым совершенством. Он невольно осматривался по сторонам, встревоженно ища взглядом знакомую фигуру, нарушая тишину дома звонким голосом, отражающимся от пустых стен: — Тэхён? Ты где? Ступая босыми ногами по пыльной, холодной плитке первого этажа, чувствуя кожей неприятный ледяной покров, Чонгук спешно прогуливался по длинному корридору, заглядывая в каждую комнату в тщетном поиске знакомого образа. Сердце начинало биться быстрее, нарастая тревогой, смешанной с нетерпеливым ожиданием. Может, Тэхён уже ушел? Оставил его одного в этом заброшенном месте, прервав их недолгое волшебство? — Эй, дворняжка, предупреждаю, только вздумай меня напугать! Старинный дом был неимоверно красив, но красота его была пыльной, заброшенной, словно законсервированной во времени. Некоторые предметы мебели и зеркала были заботливо украшены белыми простынями, словно защита от чего-то невидимого, от непрошеной пыли, или от кого-то нежелательного, придавая атмосфере мистическое забытое одиночество, ощущение покинутости и заброшенности, словно дом умер вместе со своими обитателями.       Заглянув в просторную гостиную с высокими потолками и пыльным камином, Чонгук никого не обнаружил. Прошел дальше, заглянул в библиотеку, где царил полумрак и пахло старыми книгами — пусто. Тревога нарастала, превращаясь в навязчивое беспокойство. Неужели Тэхён решил подшутить над ним, поиграть с его чувствами, как это цинично делал Чонсок? Тэхён не способен на такую жестокость… Или способен? Сомнение горькой пилюлей закралось в душу, отравляя остатки надежды. — Где ты, чёрт возьми?! Тяжело вздохнув, чувствуя нарастающее беспокойство, Чонгук невольно закусил пирсинг на губе, нервно теребя металлическое украшение зубами, тревожно взглянув в огромное окно на кухне, в надежде увидеть хоть какой-то знак присутствия Тэхёна. И тут заметил. На большом деревянном столе в центре кухни, покрытом старинной, кружевной скатертью, стояли две тарелки, накрытые серебряными крышками. Запах доносился тонкий, щекочущий ноздри, соблазнительный аромат жареного мяса и свежих овощей. Ужин. Тэхён приготовил ужин для них двоих, пока Чонгук безмятежно спал, не подозревая о этой тихой, домашней заботе. Сердце Чонгука дрогнуло от неожиданной нежности, тревога отступила, уступая место теплой волне благодарности и умиления. С легкой улыбкой на губах Чонгук направился к выходу из кухни, теперь точно зная, где искать Тэхёна. Ноги сами понесли его к выходу, словно ощутив невидимое притяжение, словно стремясь навстречу долгожданной встрече, босые и холодные, чувствуя кожей неприятную влажность плитки, но не замечая дискомфорта, полностью погруженный в предвкушение волнующего момента. Глаза всё так же отчаянно искали телохранителя, выглядывая его в полумраке заброшенного двора, цепляясь за каждый движущийся предмет, за каждый колышущийся лист дерева, но теперь уже не с тревогой, а с радостным предвкушением. — Эй, дворняжка. Ты прятки играешь, что ли? Служебная машина, черный внедорожник, на котором они так дерзко и незаконно сбежали, была уже полностью вымытой, чистой до блеска. На ее полированной поверхности не было ни единой капли грязи, ни намека на их ночные приключения, казалось бы, факт почему-то больно кольнул где-то глубоко в груди Чонгука, оставив неприятный, горький осадок. На улице царил прохладный, свежий вечер первого осеннего дня. Воздух был наполнен особой прозрачностью и легкостью, последние теплые лучи заходящего солнца золотили верхушки деревьев, листья старинных деревьев слегка шелестели под легким дуновением ветра.       Ступив босыми ногами на давно забывший стрижку газон, ощущая кожей прохладную влажность травы, щекочущей нежные пальцы ног, в уши Чонгука неожиданно ворвалась приятная, мелодичная волна аккордов гитары. Музыка словно обволокла его, нежным, ласковым покрывалом унося из царства тревог и неопределенности в мир звуков и гармонии. Эту песню… Нет сомнений, эту песню узнает каждый, кто хоть раз в жизни влюблялся, страдал, надеялся, терял… Sting — «Shape of my heart». Знакомая, до боли пронзительная мелодия отозвалась в сердце Чонгука неожиданным уколом ностальгии, легкой, светлой грусти и робкого, трепетного ожидания чуда. Чонгук невольно нахмурил брови, слегка скосив их к переносице в недоумении, удивленно приподняв одну, словно вопрошая самого себя, не понимая происходящего и жадно пытаясь понять, откуда же издаётся это волшебство, кто осмелился нарушить тишину заброшенного дома этими знакомыми, проникновенными звуками, будоражащими давно забытые чувства. Он медленно повернул голову направо, затем налево, осторожно осматриваясь по сторонам, словно опасаясь спугнуть невидимого музыканта, пока взгляд случайно, словно ведомый невидимой рукой, не скользнул к черному зеркальному блеску капота только что вымытой машины. И вот тогда, словно по волшебству, словно материализуясь из воздуха и звуков музыки, показался… Тэхён. Мир вокруг словно замер, остановился в своем беге, перестал существовать, растворившись в золотом мареве заката, оставив только его. Тэхён… в последних лучах заходящего солнца, окутанный мягким ореолом золотистого света, словно сошедший с полотна старинного мастера, словно ангел, явившийся из мира грез. Он расположился, полулёжа, в широком открытом багажнике черного внедорожника, превращая обыденный автомобиль в постамент для своей неземной красоты. Держа в сильных, изящных руках гитару, темную, матово блестящую в вечернем свете, будто продолжение его собственной руки, будто голос его души, обретший форму и выраженный в трепетных звуках музыки. Пальцы его, длинные и тонкие, легко, уверенно, словно живые, танцевали, скользили по металлическим струнам, извлекая из-под них знакомую, щемящую сердце мелодию печальной любви. Невероятно красив, не земной, не реальный, словно видение, словно мечта, наконец-то обретшая плоть и кровь, явь, ставшая реальностью. Его белоснежные, как горный снег, волосы слегка растрепались от легкого вечернего ветра, открывая высокий, интеллектуальный лоб и четкие, выточенные линии скул, черные, словно ночное небо, глаза смотрели прямо на Чонгука, излучая мягкую нежность, нежность, которую так долго скрывал, робкое тепло и невысказанное обещание чего-то большего, чего-то неизведанного, но несомненно прекрасного. На чувственных, словно вылепленных скульптором, губах играла легкая, загадочная улыбка, манившая за собой в мир сладких грез и романтических фантазий, в мир, где боль и страдания забыты, где царит лишь любовь и гармония. Чонгук стоял как завороженный, не смея пошелохнуться, боясь спугнуть это волшебное видение, боясь разрушить хрупкую, долгожданную магию момента. Сердце замирало в груди, заполняясь незнакомым ранее теплом, робкой надеждой, сладким предчувствием счастья, так долго ускользающего от него. Музыка лилась вокруг, обволакивая их двоих невидимым, невесомым покрывалом волшебства, отделяя от всего жестокого мира, от боли и страданий, оставляя только их двоих наедине, в этом забытом, заброшенном саду, под звуки печальной и в то же время невероятно прекрасной песни о вечной любви и неизбежной потере, о хрупкости человеческого счастья. — Решил сразить меня наповал? — робко улыбался Чонгук, делая несколько неуверенных шагов, подходя ближе. — Значит, ты не только пушку в руках держать умеешь? — Мгм. — Ты вообще не спал, что ли? — не громко добавил Чонгук, с нежностью наблюдая за Тэхёном, за каждым его движением, за каждым вздохом, пытаясь насытиться его образом, запомнить каждую черточку его прекрасного лица. — С тобой о сне трудно думается, — прозвучал хриплый ответ, полный невысказанного желания, нежности, и едва уловимой грусти. Тэхён закончил играть, последний аккорд замер, растворившись в осеннем прозрачном воздухе, только сейчас пристально, по-новому рассматривая приблизившегося Чонгука. Последние звуки гитары окончательно растворились в вечерней прохладе, воцарилась трепетная тишина, нарушаемая лишь легким шелестом пожелтевших листьев под дуновением ветра и тихим, умиротворяющим пением осенних птиц, провожающих заходящее солнце. — Выспался? — мягко улыбнулся Тэхён, откладывая гитару в сторону. — Кажется, нет, — отозвался Чонгук тихо, словно боясь нарушить волшебство момента, робко улыбаясь в ответ. — Потому что действительно чувствую себя принцессой в зачарованном замке, будто во сне. — Тогда, принцесса, у меня кое что есть. Легким, грациозным движением вскочив на ноги с багажника, Тэхён обошел машину, открывая широкий багажник и взял оттуда букет. Букет алых ликорисов, ярким, ослепительным контрастом пылающий на фоне черного цвета одежды Тэхёна. Кроваво-красные лепестки горели ярким пламенем на пожухлой зелени газона, словно символ неугасающей страсти, словно невысказанное, но так явно читаемое обещание вечной любви. — Не знал, что ты умеешь быть романтиком… — уже совсем тихо прошептал Чонгук, не сводя восхищенного взгляда. — Ты много чего ещё обо мне не знаешь, — отозвался Тэхён хрипло, остановившись в шаге от Чонгука, протягивая букет. Кончики пальцев нежно скользнули по его руке, вызывая легкую дрожь по всему телу. — Так может сразу все выдашь? Что бы я каждый раз не удивлялся? — прошептал Чонгук, принимая цветы, словно драгоценный дар, завороженно вдыхая их тонкий, горьковатый аромат. — А разве удивляться не интересней? — усмехнулся Тэхён, в голосе звучали теплые нотки игривости, нежности, и нечто большее — обещание близости, доверия, открытости. — Ты с ума сошёл? — выдохнул Чонгук, не сдержав робкой улыбки, уголки губ сами поползли вверх, не смотря на всю серьезность момента, пристально смотря в глаза напротив, пытаясь прочесть в их темной глубине ответы на все невысказанные вопросы, при этом послушно принимая цветы, словно завороженный их необычной красотой, невольно опустив на них завороженный взгляд. — Ты где их откопал? Здесь, в этой глуши? — Здесь, на территории, но, больше можешь не искать, — уголок рта изогнулся в самодовольной усмешке, — я сорвал их все. С Днём Рождения, Господин Чон Чонгук. Сердце Чонгука сладко замерло, отозвавшись на эти простые, но такие значимые слова. Он поднял глаза, встречаясь взглядом с Тэхёном, и в их темноте прочел больше, чем можно было выразить словами. — Безумно красивые цветы… как и ты, Ким Тэхён, — прошептал Чонгук, голос дрожал от переполняющих чувств. Кончики пальцев невольно потянулись к лицу Тэхёна, нежно касаясь щеки, словно убеждаясь в реальности происходящего, словно боясь, что это всего лишь сон. — Как и ты, Чонгук, — сразу же повторил Тэхён, словно эхо, отражая каждое слово, каждое чувство, каждое движение души Чонгука. Он опустил затуманенный желанием взгляд на его приоткрытые, манящие губы, и сердце забилось сильнее, отдаваясь властному ритму страсти. — Знаешь их значение? — Нет, — ответил Чонгук честно, забыв обо всем на свете, кроме тепла рук Тэхёна. — Понятия не имею. — Эти цветы знак перемен, — прошептал Тэхён, голос звучал едва слышно, словно сокровенная тайна, предназначенная только для Чонгука, словно заклинание, нашептываемое на ухо. — Эта ночь действительно изменила наши с тобой… отношения. Так что, — он улыбнулся уголком рта, лукаво прищурив глаза, — вполне иронично. — Огромные перемены, — согласился Чонгук, позволяя себе насладиться этим моментом беззаботного счастья, хотя в глубине души чувствовал тревожное предчувствие неизбежности. — Телохранитель сейчас в сопливом признании со своим хозяином. Очень иронично. Тэхён усмехнулся, оценив язвительность замечания, крепче притянув к себе трепещущего Чонгука, заставляя букет алых ликорисов скользнуть между их телами, жадно прижавшись губами к его виску, закрывая глаза, вдыхая пьянящий, дурманящий аромат его кожи, решив всё-таки умолчать о других значениях этих красных ликорисов, о том, что на языке цветов они символизируют не только перемены, но и неизбежное прощание, и горькую потерю. Пусть сегодня будет только любовь, только музыка, только это украденное, хрупкое счастье, пусть даже и обреченное на скорое, неминуемое завершение. О боли и прощании они успеют подумать позже, когда жестокая реальность настигнет их неизбежно. А сейчас есть только этот волшебный миг, только они вдвоем, посреди заброшенного, забытого мира, под звуки печальной и прекрасной песни о вечной любви и неизбежной потере, в хрупком преддверии неизбежных перемен, в трепетном ожидании неизвестного, пугающего будущего. — Спасибо тебе, — прошептал Чонгук едва слышно, закрывая глаза, наслаждаясь теплом объятий Тэхёна, запахом его одежды, звуком его ровного дыхания рядом. — Это ещё не всё, минуту… Дай руку. Тэхён медленно отстранился, не отпуская Чонгука полностью, лишь слегка отодвинувшись, чтобы смотреть ему в глаза, держа его руку в своих теплых ладонях. Его взгляд стал серьезным, глубоким, словно заглядывая в самую душу, словно решаясь на что-то важное, необратимое. Взяв руку Чонгука в свою левую, Тэхён поднес ее к губам, нежно, трепетно поцеловав каждый палец по отдельности, запечатлевая на них свою любовь и безграничную верность, словно давая немую клятву в вечной преданности. Каждое касание губ отдавалось легким током по телу Чонгука, вызывая сладкую дрожь и трепетное ожидание чего-то большего. И тогда, не отрывая взгляда от завороженного Чонгука, из кармана своих темных брюк, медленным, торжественным движением он достал маленькое кольцо. Не золотое, не серебряное, а деревянное, простое и изысканное одновременно, словно вырезанное из ветви старого, мудрого дерева, хранящее в себе тепло рук мастера и живое дыхание леса. Оно было несовершенным, неровным, с чуть заметными зазубринками, но в этой ручной несовершенности скрывалась особая ценность, особая душевность, не сравнимая с холодным, бездушным блеском драгоценных камней и металлов. Тэхён нежно, с благоговением взял теплую ладонь Чонгука, поднес кольцо к его безымянному пальцу, и медленно, бережно, словно совершая древний ритуал, надел его, словно заключая невидимый, нерушимый союз, скрепляя их хрупкие, обреченные судьбы не громкими словами, а безмолвным, но таким сильным обещанием вечной, несмотря ни на что, любви. Кольцо село как влитое, словно созданное именно для этого пальца, словно сама судьба, неумолимая и прекрасная в своей жестокости, указала им единственно верный путь, путь любви и потери. — Тэхён… Мы же просто провели ночь… А ты меня уже окольцевать решил? — Если бы мы были в других условиях… — начал Тэхён тихо, голос звучал мягко, бархатисто, словно окутывая теплом, защищая от холода жестокого мира. — Если бы мы встретились при других обстоятельствах… Я бы обязательно сделал предложение, Чонгук. — В глазах Тэхёна, напротив бледнеющего заката, отражалась вся серьезность момента, вся глубина его искренних чувств, вся неподдельная искренность его сердечных намерений. Это было не просто пустые, ничего не значащие слова, не просто романтический, ни к чему не обязывающий жест, а настоящее, искреннее признание в вечной любви, нерушимое обещание вечности, даже если эта вечность для них могла оказаться пугающе короткой, словно миг мимолетного счастья. — Но сейчас… храни его просто как… воспоминание обо мне. Я действительно в этот день был по-настоящему счастлив с тобой, Чонгук. И хочу, чтобы ты это знал. И помнил. Чонгук улыбнулся, робкая, неуверенная улыбка озарила его измученное лицо, но в ее свете сияла неподдельная искренность, глубина чувств, идущая от самого растерзанного, но все еще любящего сердца. Он понял Тэхёна без лишних слов, почувствовал всем сердцем. — Если бы мы были в других условиях, и если бы мы встретились в другое время… — ответил Чонгук тихо, голос звучал словно клятва, словно робкая молитва, обращенная к небу. — Я бы несомненно согласился, Тэхён. И не только на предложение руки и сердца… на все бы согласился. Лишь бы быть с тобой. Лишь бы иметь возможность любить тебя… хоть миг, хоть вечность. — Чонгук… что бы ни случилось, что бы нас ни ждало впереди, — прошептал Тэхён голосом полным боли и нежности, глядя прямо в глубину его глаз, словно запечатлевая каждую черточку его лица в памяти сердца, словно прощаясь навсегда. — Я хочу, чтобы ты помнил этот день. Запомни его навсегда, Чонгук. Каждую секунду, каждое прикосновение, каждый звук, запах этих цветов, тепло этого вечера… Запомни, что бы ни было, помни, что сегодня… мы были счастливы. По-настоящему счастливы, хоть на миг, хоть на вечность. И пусть эта память греет тебя в самые трудные времена, дает тебе силы жить, дышать, бороться… Сегодня с тобой я был собой. Глаза Чонгука блестели, отражая закатное небо. Он смотрел на Тэхёна, не отрываясь, пытаясь напиться его образом впрок, навсегда запомнить каждую черточку его лица, каждый изгиб его губ, каждый оттенок его черных, бездонных глаз. Сердце разрывалось от боли и нежности, от любви и отчаяния, но в глубине души зарождалась слабая, но неугасимая надежда на то, что их любовь окажется сильнее судьбы, сильнее всех преград, сильнее самой смерти. — Обещаю, — прошептал Чонгук в ответ, голос дрожал, словно осенний лист на ветру, но в каждом звуке, в каждой интонации звучала непоколебимая твердость, нерушимая клятва верности. — Я буду помнить этот день, Тэхён. Каждый миг, каждую секунду. И в самые темные, самые тяжелые времена у нас есть место, где мы можем спрятаться ото всех. Река. Там, где… где мы были вместе. — Тогда… до следующей встречи у реки? — До следующей встречи у реки, дворняжка. И в этот момент, когда слова уже не нужны, когда чувства говорят громче всяких слов, Тэхён нежно коснулся пальцами лица Чонгука, осторожно поглаживая щеку, заглядывая в его влажные, сияющие глаза с нежностью и любовью, не скрываемыми больше никакими масками. Кончики пальцев задержались на его скулах, нежно очерчивая линию челюсти, словно запоминая каждую черту любимого лица, словно стремясь навсегда запечатлеть в памяти этот момент близости. И затем, медленно, не спеша, словно давая время насладиться предвкушением, приблизился к его губам. Губы Тэхёна были теплые, мягкие, словно бархат, прикосновение их — едва уловимое, трепетное, словно прикосновение крыла бабочки, но в то же время — настойчивое, требовательное, словно жаждущее слияния, полного единения душ. Язык скользнул между губ Чонгука нежно, робко, словно прося разрешения войти в самое сокровенное, в самую глубину его сердца, и Чонгук открылся навстречу, отвечая на поцелуй со всей страстью и нежностью, на которые только был способен. Руки Чонгука переместились с плеч на затылок, нежно перебирая белоснежные волосы, прижимая голову ближе, углубляя поцелуй, теряя счет времени и ощущение реальности. Кисти рук Тэхёна крепко держали его измученное лицо, словно боясь неосторожным движением отпустить ускользающую реальность, словно отпустить самого Чонгука, стремясь удержать его рядом навсегда, прижимая к себе все крепче и крепче, словно пытаясь растворить в объятиях все сомнения, все страхи, всю горечь неизбежности. В то время как руки Чонгука судорожно цеплялись за грубую ткань его рубашки, словно ища последнюю опору в этом рушащемся мире, словно стремясь окончательно утонуть в этом прощальном поцелуе, забыв обо всем на свете, отдавшись воле неизбежности. Тела их прижались друг к другу так отчаянно тесно, так безнадежно крепко, что между ними не осталось даже микроскопического зазора для дыхания, сердца бились в унисон, сливаясь в едином, предсмертном ритме, словно одно целое, словно две половинки одной израненной души, наконец нашедшие друг друга после долгих, бессмысленных скитаний в поисках утраченного рая.       Музыка печальной песни Стинга продолжала тихо звучать из салона автомобиля, обволакивая их трепетные фигуры невидимой пеленой волшебства, словно нежный саундтрек к их трагической любви, к их неизбежному прощанию, к горькой, неотвратимой потере, усиливая сладкую горечь момента, раздирающую сердце на части, но в то же время — непостижимым образом наполняя израненные сердца слабым, едва уловимым светом робкой надежды, призрачным обещанием вечной памяти, невидимой, но нерушимой вечной связи, которая не разорвется никогда, даже если безжалостная судьба все же решит разлучить их навсегда, разбросав по разные стороны жизни, словно два одиноких листка, сорванных осенним ветром с одного дерева. В этом поцелуе была вся их короткая, но такая яркая любовь, вся их невыносимая боль, все их хрупкие надежды, все их неосуществимые страхи, все их сокровенные мечты, переплетенные в единый, тугой клубок невероятных чувств, выраженные в одном единственном, прощальном, но таком всеобъемлющем поцелуе, который должен был остаться в трепетной памяти на всю оставшуюся жизнь, как яркий символ их невозможной, но такой невероятно прекрасной любви, как символ их украденного счастья, как символ их вечной, неразрывной связи, которая неизбежно окажется сильнее безжалостной смерти, сильнее неумолимого времени, сильнее самой превратной судьбы. Тэхён слегка улыбнулся в поцелуй, нежно прикусив нижнюю губу Чонгука, усиливая сладкую дрожь по всему телу, и постепенно, не разрывая поцелуя, начал медленно пятиться назад, увлекая за собой ослабевшего Чонгука, делая неуверенные шаги в сторону темного дома. — Какой ты ненасытный, Тэхён… — прошептал Чонгук едва слышно, пытаясь разрядить напряженную атмосферу робкой, слегка нервной шуткой, уголки губ дрогнули в слабой, грустной усмешке. — Исполняю супружеский долг, господин Чон Чонгук… — отозвался Тэхён в тон, голос звучал хрипло, с едва уловимыми нотками иронии и нежности, вновь накрывая губы Чонгука жадным поцелуем, уже не прощальным, а требовательным, собственническим, словно помечая его как свою собственность, словно ставя клеймо «мое» на его измученном теле и раненой душе. Неожиданно подхватывая Чонгука на руки, крепко прижимая к себе мускулистое тело, не разрывая зрительного контакта, устремляясь с ним в темноту заброшенного дома, словно в их последнее убежище, в их украденный рай, где они смогут на миг забыть о жестокой реальности, утонуть в объятиях друг друга, раствориться в последней ночи их трагической, но такой невероятной любви. И на ходу, бережно неся на руках свою «принцессу», осыпая лицо горячими поцелуями, начал медленно, нежно, словно срывая лепестки редкого, волшебного цветка, раздевать его, начиная с рубашки, оставляя за собой дорожку из брошенной на землю одежды, словно прокладывая путь в мир сладких грез и запретных утех, ведущую в темноту заброшенного дома, словно в мир, где они могут быть самими собой, без оглядки на жестокий, несправедливый мир, обрекающий их на вечную разлуку. Каждый поцелуй Тэхёна обжигал горячим пламенем, каждое прикосновение отдавалось током по телу Чонгука, разжигая в нем ответный пожар страсти и отчаяния. — Тэхён… — едва слышно стонал Чонгук, захлебываясь поцелуями, не в силах связать слов, не в силах вырваться из сладкого плена его объятий, покорно отдаваясь воле неизбежного, отдаваясь власти его любви, последней и единственной в его короткой, несчастной жизни. — Мы опоздаем же. Нам покушать надо, к маме успеть… — Успеем, принцесса… — шептал Тэхён в ответ, голос звучал хрипло, страстно, словно обещание неземных наслаждений, словно заклинание, открывающее врата в мир запретных утех. — У тебя же есть я. Со мной ты всё успеешь.

***

      Ин У в строгом темно-сером костюме, выглядел бледнее обычного, словно болезнь подтачивала его изнутри. Он держался неестественно прямо, правой рукой слегка придерживал левый бок, где недавно еще зияла свежая рана, напоминая о недавнем опасном покушении. Несмотря на шаткое состояние, Ин У шел уверенно, твердым шагом продвигаясь по длинному, гулкому коридору своей конторы. Стены коридора, окрашенные в скучный бежевый цвет, казались бесконечными, угнетающе давя своей монотонностью. Лишь редкие двери кабинетов разбавляли это унылое пространство. Уверенно войдя в свой кабинет, он окинул взглядом простое, функциональное помещение. Ничего лишнего, никаких украшений — лишь необходимая для работы мебель: массивный деревянный стол, заваленный бумагами и папками, строгий кожаный диван для посетителей, металлический стеллаж с архивными делами. В углу стоял небольшой кулер с водой, напоминая о суете рабочего дня. Помощник Ин У, молодой и энергичный парень, тут же послушно подорвался со своего места у компьютера, словно пружина выстрелила из-под сиденья. Он поспешил навстречу начальнику, готовясь доложить о последних новостях. — Господин Ин У, срочные новости! — начал было помощник бойко, но, заметив бледное лицо детектива и его тяжелое дыхание, тут же замолчал, словно запнулся на полуслове. Обеспокоенно нахмурившись, он уставился на своего начальника, не решаясь продолжить доклад. — С вами все в порядке, господин Ин У? Вы неважно выглядите… Может, вам стоит отдохнуть? Ин У ничего не ответил на вопрос помощника, лишь медленно расстегнул верхние пуговицы белоснежной рубашки, пытаясь освободить свою грудь от тесной хваткой невидимых рук. Тяжело опустившись в кресло за своим столом, он кивнул помощнику коротким, усталым движением головы, безмолвно показывая, что тот может продолжать говорить. Помощник, почувствовав разрешение, но все еще немного колеблясь, неуверенно продолжил доклад, замявшись в начале фразы: — Эм… господин Ин У… на камерах …ну …в общем, похоже, мы поймали того… кто покушался когда-то на господина Чонгука… Сердце Ин У, и без того работавшее на пределе возможностей, неожиданно пропустило удар, замерло на мгновение в недоумении. Резкая волна адреналина пронзила тело, разгоняя сонливость и вялость. Он тут же насторожился, мгновенно собравшись. Сердце, вернувшись к работе, заколотилось с удвоенной силой, отбивая бешеный ритм в груди. — Покажи видео, — голос Ин У звучал ровно, несмотря на внутреннее напряжение, лишь легкая хрипотца выдавала его волнение. Помощник, поняв серьезность момента, тут же засуетился, быстро открывая нужный файл на компьютере. Он включил видеозапись с камеры наружного наблюдения и жестом подозвал к себе детектива, приглашая его посмотреть на экран. Ин У тут же поднялся со своего кресла и быстрым шагом подошел к помощнику, нахмурив густые брови, пристально всматриваясь в мерцающий экран монитора. На экране мелькали кадры нечеткого видео, записанного в темное время суток. Фигура мужчины, скрывающая лицо под глубоким капюшоном, появилась в кадре лишь на мгновение. Помощник остановил видео на стоп-кадре, приблизив размытое лицо на паузе. Глаза Ин У расширились от внезапно нахлынувшего ужаса. Он тут же наклонился еще ближе к экрану, словно не веря своим глазам, прося помощника еще увеличить изображение. Пиксели растянулись, картинка стала зернистой и нечеткой, но даже сквозь эту цифровую дымку Ин У узнал его. Узнал эти резкие черты лица, этот надменный взгляд, эту холодную жестокость, застывшую в уголках губ. Его лицо замерло в немом ужасе, словно превратилось в каменную маску. Все краски мгновенно сошли с его лица, оставляя лишь мертвенную бледность и глубокие тени под глазами. — Не может быть… — прошептал Ин У осипшим, почти неслышным голосом, словно говоря с самим собой. Все слова застряли в горле, не находя выхода наружу. Помощник, испуганный реакцией начальника, неуверенно спросил, нарушая тяжелое молчание: — Вы знаете его, господин Ин У? Может, позвонить господину Чонсоку, сказать, чтобы приехал? Думаю, ему важно будет это увидеть… — Нет! — тут же резко перебил Ин У, словно очнувшись от забытья. В его голосе прозвучали стальные нотки приказа, не терпящие возражений. — Нет! — повторил он уже более громко и четко. — Не смей никому ничего говорить. Ни Чонсоку, никому другому. Я сам с этим разберусь. Это мое дело. Детектив неспеша подошёл к окну, долго высматривая что-то, задумавшись, затем быстро нажав на телефоне кнопку вызова, приложив его к уху. — Да, Ин У, я занят, что-то срочное? — Чонсок, я по поводу нашего дела. Ты сейчас с Чонгуком? — Пока нет, еду как раз его забрать. А что? Что-то накопал? — Есть несколько вопросов. А… Куда едешь, может помочь? — В Сохипхво. Ин У, я с Минхо. Давай потом. Короткие гудки разорвали связь, на что Ин У усмехнулся. — Кай, — детектив обратился в помощнику, не поворачиваясь к нему лицом. — Пробей мне этот номерок, мне надо кое куда уехать. Кинешь локацию на телефон.

***

      Солнце медленно катилось за край земли, окрашивая небеса в бархатные переливы мягких, пастельных тонов: розовый шелк заката, апельсиновый бархат зари и лиловую дымку грядущей ночи. День клонился к своему завершению, покорно уступая трон тихой, умиротворенной осенней ночи, что неслышными шагами уже ступала по горным вершинам. Прохладный горный ветер, словно дыхание вечности, едва ощутимо шевелил посеребренные сумерками листья деревьев, что веками росли на склонах гор, принося с собой терпкий аромат хвои и влажную прохладу земли, словно шепот древних легенд. Кладбище, затерянное высоко в горах, в предвечернем сумраке покоилось в торжественном безмолвии, будто вся земля замерла, прислушиваясь к тишине вечности. Вокруг не было ни единой живой души, лишь вековые сосны, словно молчаливые стражи, тихо шелестели кронами, делясь между собой вечными тайнами бытия, да каменные надгробия, словно каменные слезы скорби, безмолвно возвышались над землей, немые хранители вечного сна, неумолимого времени, и безвозвратной памяти.       Чонгук и Тэхён, две тени в предзакатной дымке, стояли возле могилы матери Чонгука. Скромный приют вечного покоя, простое, словно само горе, надгробие из серого, неотесанного камня, с выбитым на нем лишь именем, ставшим легендой, и датами жизни, уместившими в себе целую вселенную невысказанных слов. Ничего лишнего, ни фальшивого блеска, ничего показного, лишь камень, земля, и небо над головой, все скромно и сдержанно, как и подобает месту последнего упокоения, месту, где слова теряют свою силу, а молчание обретает вечность. Чонгук, словно поверженный тяжестью скорби, неспеша опустился на колени, трепетно кладя на камень принесенные с собой цветы. Всё те же Ликорисы, словно символ неизменности, словно отголосок прежних дней. Алые цветы, пылающие ярким пламенем на сером холодном камени, словно живые языки пламени на алтаре памяти, словно неугасающий символ любви, словно последняя дань скорби и вечной памяти. Он бережно расправил огненные лепестки букета на могиле, поправляя каждый цветок с благоговением, словно заботясь о живом человеке, словно веруя в невидимую связь, словно надеясь, что мать видит его оттуда, из небесной дали, и улыбается ему в ответ своей незримой, вечной улыбкой. — Привет, мамочка… — сорвалось с губ Чонгука еле слышное шепот, голос звучал словно надтреснутый колокольчик, хрипло и надломленно, словно из самой глубины израненной души, переполненной невыплаканными слезами. Он провел дрожащими пальцами по стылому камню надгробия, словно ища утешения в прикосновении, словно лаская, словно пытаясь почувствовать ответное тепло, хоть бы слабое эхо материнской любви. — Сегодня я к тебе пришёл не один. — Чонгук, словно выныривая из глубины собственных мыслей, медленно поднял глаза, повернул голову, скользнув тяжелым взглядом к Тэхёну, который молчаливо стоял позади, не нарушая священной тишины, словно невидимая тень, словно верный страж, словно непоколебимая опора, готовый поддержать в любую секунду. В его глазах, обращенных к Тэхёну, заплескался робкий свет благодарности, мелькнула неуверенная улыбка, полная робкой нежности и невыразимой благодарности. — С человеком, который сделал твоего сына счастливым. — Чонгук снова перевел тяжелый, полный тоски взгляд на могилу, словно ища оправдания у матери, словно моля о прощении за свою минуту слабости, за миг нечаянной радости, словно спрашивая молчаливого разрешения на долгожданное счастье. — По-настоящему счастливым в этот день, мам… Вряд ли бы ты гордилась моим выбором, будучи живой, но, он единственный, кого я сюда хотел привести. Прости меня за это, мам. Слова были излишни. В такие моменты молчание говорит громче всяких слов, а присутствие близкого человека ценится дороже всех слов утешения. Чонгук остался сидеть на коленях, молча смотря на надгробие, словно пытаясь увидеть за камнем лицо матери, вспомнить ее голос, ее тепло, ее любовь. Пока Чонгук, погруженный в скорбь, неподвижно сидел на коленях, Тэхён неотрывно смотрел на фотографию женщины на надгробии. Его взгляд был прикован, словно магнитом, не в силах оторваться от незнакомого и в то же время пугающе знакомого образа. Фотография была выцветшей, поблекшей от времени, но даже сквозь пелену лет проступали тонкие черты аристократического лица, проницательные темные глаза, смотревшие прямо в душу с какой-то непостижимой печалью и скрытой властью. Тэхён щурился, пытаясь разглядеть лучше, напрягая память до предела, стремясь вытащить из глубин подсознания давно забытый воспоминание, неясный обрывок прошлой жизни. Ему казалось, что он видел ее раньше, где-то … когда-то … но где и когда — память упрямо молчала, словно закрытая на замок дверь, ведущая в темный лабиринт забытья. Но тревожное чувство не отпускало, сверлило сознание неприятным зудом неузнанного знания, словно предупреждая об опасности, словно напоминая о чем-то важном, ускользающем от понимания. Почему-то Тэхён был уверен, что эта женщина… мать Чонгука… когда-то сделала ему, его семье очень больно. Непонятно откуда взявшаяся уверенность, иррациональная до абсурда, но тем не менее — неотступная, властная, словно голос давно похороненной правды, вырвавшийся из могилы забытья. Словно она — причина его какой-то давно забытого страдания, какой-то не зажившей раны в сердце, которая вновь открылась при виде ее изображения, запульсировала ноющей болью непонятной потери. Тэхён не мог оторвать взгляда, словно завороженный злой магией, словно попавший в ловушку прошлого, из которой нет выхода. Фотография матери Чонгука смотрела на него с надменным спокойствием вечности, словно насмехаясь над его беспомощностью, словно утверждая свою власть над его жизнью, даже после смерти.       Внезапно Чонгук зашевелился, начал медленно подниматься с колен, словно выныривая из глубокого омута скорби, возвращаясь в реальность. Движение Чонгука, его близость, вырвали Тэхёна из цепких рук прошлого, оторвали от гипнотического взгляда фотографии, вернули в здесь и сейчас, где есть только он, Тэхён, и Чонгук, его живой, теплый, такой нуждающийся в защите и любви Чонгук. Но чувство тревоги и непонятного беспокойства осталось, тяжелым осадком на душе, словно предчувствие беды, словно тень надвигающейся опасности, связанной с этой женщиной, с этой семьей, с этой неразгаданной тайной прошлого, которая неожиданно явилась ему на кладбище, у могилы матери Чонгука, в этот такой важный и такой переломный момент их жизни. — Нам пора возвращаться, — тихо произнес Тэхён, голос звучал мягко, но твердо, не оставляя места для возражений. — Скоро совсем стемнеет. И… нам нужно решить, что делать дальше. Чонгук кивнул медленно, не отрывая взгляда от лица Тэхёна, словно пытаясь запомнить каждую его черту, словно прощаясь с ним уже сейчас, предчувствуя неизбежность расставания. В его глазах читалась грусть и покорность судьбе, но не было отчаяния, не было упрека. — Я знаю, — отозвался Чонгук тихо, голос звучал чуть с хрипотцой, после долгого молчания. — Но… эти несколько часов… они были … как сон. Как сказка. — Он слабо улыбнулся, словно пытаясь подбодрить не только Тэхёна, но и самого себя. — Спасибо, что подарил мне это. Это, — Чонгук показал кольцо на пальце, — я сохраню. Конечно, не десять каратов, но, все же… Тэхён слегка улыбнулся в ответ, его взгляд помягчел, в нем появилась теплая нежность и легкая грусть. Он снова нежно коснулся рукой щеки Чонгука, проводя большим пальцем по мягкой коже, словно лаская, утешая, поддерживая. — Не говори так, — прошептал Тэхён, голос звучал мягко, увещевающе. — Это не конец, Чонгук. Это только начало. Я обещаю тебе. Все еще будет хорошо. Чонгук скептически изогнул бровь, но в его глазах замелькнула слабая искра надежды. Он хотел верить Тэхёну, хотел верить в возможность счастливого исхода, хотя разум твердил обратное. Но в этот момент вера в Тэхёна была сильнее всякого разума, сильнее всякого страха. — Да что ты? Что мы будем делать? — спросил Чонгук тихо, вопрос звучал робко, неуверенно, словно ребенок, спрашивающий совета у взрослого. — Они будут нас искать. Отец… он будет в ярости. И… Чонсок… Ты же понимаешь, что Чонсок просто так не оставит меня в покое. Он считает меня своей собственностью. Ставки слишком высоки, Тэхён. И я их уже сделал. Я — будущее Лотте. Это моя жизнь. Мой долг. Ты должен принять меня таким. Потерпи немного, верь в меня. Я обещаю тебе, я с этим справлюсь. — Чонгук, ты не один. У тебя есть я. — Нет, у меня сейчас есть только я. Я закончу начатое до конца. А тебя я могу только умолять быть рядом… Без лишних вопросов и без… презрения. — Я до сих пор не могу понять твоего поступка с обьединением компаний. Ты же будешь в убытке… — Нет, я заберу у него все, что есть. Даже больше. Я не могу тебе всего рассказать, но… Я же не совсем дурак, Тэхён. — Конечно не дурак, но… Ты? У Чонсока? — Просто поверь мне. Пускай меня сейчас ненавидят, считают, что я прогнулся, но я заставлю его отдать мне абсолютно все. Даже больше, чем он когда-то отобрал у моего папаши. — Какой ценой, Чонгук? Чонгук замолчал, отведя тяжелый взгляд в сторону, словно избегая прямого ответа, и Тэхён понял без слов, о какой цене молчит Чонгук, какую жертву он готов принести ради своей мести, ради своей цели. — Нет… — Тэхён. — Нет, Чонгук. Даже не думай! Сердце Тэхёна сжалось от боли и тревоги за этого гордого, но такого хрупкого юношу, готового пойти на саморазрушение ради призрачной возможности отомстить и возвысить Лотте братно на пядистал. И начал это разрушение именно он. Тэхён. — Ты переспал со мной, чтобы… потом лечь под него с чистой совестью, что ли? — прошептал Тэхён с горькой насмешкой в голосе, в глазах плескалась боль и недоверие, не желающие верить в такое циничное предательство. — Чонгук, послушай. Давай уедем. Давай уедем в другую страну, давай сбежим. Я обещаю тебе, я сделаю тебя самым счастливым рядом со мной. — Тэхён, предлагаешь все бросить и сбежать? Я не трус. — Предлагаю тебе себя, Чонгук, — голос Тэхёна звучал горячо и убедительно, в нем звучала мольба и отчаянная надежда на спасение их обоих от надвигающейся бури. Он крепче сжал руки Чонгука в своих, словно пытаясь удержать его рядом, словно боясь потерять его навсегда. — У меня есть деньги. У меня их достаточно на нас двоих. — Тэхён, ты… — начал было Чонгук тихо, почти шепотом, не решаясь ответить, колеблясь между собственным планом мести и неожиданно открывшейся возможностью счастья рядом с Тэхёном. — Ты не понимаешь, это семейное дело… — Не спеши отвечать. Чонгук, я должен тебе… Я хочу тебе кое в чем признаться. Выслушай меня пожалуйста. На самом деле я… — Тэхён приблизился еще ближе, заглядывая в глаза Чонгуку снизу вверх с мольбой и надеждой, готовясь открыть самое сокровенное, поведать тайну, которая должна была изменить все между ними, дать ответ на все невысказанные вопросы. — Это я покушался… — Какие люди! Какая душевная сцена! — циничный, жесткий голос разрезал ночной воздух, словно удар хлыста, словно ледяной душ, обрушивающийся на разгоряченную кожу. Романтика кладбища, хрупкое минутное перемирие между двумя израненными душами — все вмиг растаяло, разбившись о жестокую реальность.       Оба вздрогнули, словно пораженные электрическим разрядом, резко развернувшись на звук голоса. Сердце Чонгука ухнуло в пятки, дыхание перехватило от неожиданности и тревоги. Чонсок. Он стоял за их спинами, возникнув из ниоткуда, словно тень, слившаяся с ночным мраком. Руки демонстративно вольяжно держал в карманах дорогих брюк, губы искривила наглая усмешка притворной заботы. Он играл с ними, как кот с пойманной мышью, смакуя их замешательство, их растущий страх. За спиной Чонсока, словно неотступная, немая кара, нависал Минхо. Его глаза были опущены, в руках нелепый, жалкий букетик полевых цветов, казавшийся абсолютно чужеродным на фоне холодного величия мрамора, символом неуместного визита, грубого вторжения в их разговор, в их хрупкое, только начинающее зарождаться чувство. На могиле жены… впервые за восемнадцать лет. Совпадение? Вряд ли. Совпадений не бывает в их мире. — Вы… что здесь делаете? — выдохнул Чонгук дрожащим, сорвавшимся голосом, пытаясь выдать тревогу за вызов, страх за гнев. Но не успел договорить. Тэхён молниеносно выступил вперед, закрывая Чонгука своей спиной, словно непробиваемый щит, живой бастион, готовый принять на себя любой удар, лишь бы оградить своего Господина, свою любовь, свою теперь единственную жизнь. — Господин Минхо, — ровно и уверенно произнес Тэхён, не отрывая взгляда от Чонсока, словно высчитывая расстояние до цели, готовясь к броску, к последней схватке. — Я объясню. — Это я должен задавать вопросы, — прорычал Минхо, держа себя из последних сил, в голосе звучало нарастающее раздражение, брезгливость. Он окинул презрительным взглядом сначала Чонгука, затем Тэхёна, словно видел перед собой не людей, а грязную уличную падаль. Медленно, демонстративно неспешно, прошел между ними, словно невидимой стеной, и положил жалкий букет на мрамор могилы жены. Цветы упали безжизненно, словно отречение, словно последняя капля лжи на холодное надгробие. — Пап, послушай… — Чонгук шагнул за отцом, тянулся рукой, пытаясь вернуть его в реальность, достучаться до его закрытого разума. — Я попросил Тэхёна… — Имей уважение хотя бы к матери, — отрезал Минхо ледяным тоном, не обернувшись, не остановившись. — Не при ней. — Пап… — отчаянно повторил Чонгук, сердце билось в груди как пойманная птица, предчувствуя катастрофу. — Чонсок, — Минхо словно не слышал сына, обратившись к Чонсоку, как к верному псу, готовому выполнить любой приказ. — Возьми Чонгука и увези его подальше. Чтобы без лишних глаз. — Отец, послушай же ты меня! — взмолился Чонгук, голос сорвался на крик, полный отчаяния и бессилия. — Я сказал — убирайся! — рыкнул Минхо, наконец обернувшись, испепеляя сына тяжелым, немигающим взглядом. В этих глазах не было отцовской любви, лишь власть, жестокость и слепая ярость. — Господин Чон Минхо, позвольте, я объясню, — Тэхён вновь попытался вмешаться, сохраняя каменное спокойствие на лице, но в голосе прозвучала напряженная струна готовой к бою стали. — Нечего объяснять, Тэхён. — Голос Минхо стал еще холоднее, еще отрешеннее, словно читая приговор из древней книги. — Ты больше на меня не работаешь. Игра окончена. Лишние фигуры устранены с доски. Без возражений. Я разочарован в тебе. Слишком глупо доверился, потому что ты человек Лоузи. Надо было изначально думать головой, сам виноват. — Но, господин… — Тэхён рванулся вперед, пытаясь оспорить решение, отчаянно цепляясь за последнюю возможность оправдания. Минхо резким, уверенным жестом руки прервал его, словно отсекая голову непокорной марионетке. Слова оправдания замерли на губах Тэхёна, не вырвавшись наружу. — Отец! Не смей отбирать у меня Тэхёна! — отчаянный крик Чонгука разорвал ночную тишину. Боль, протест, детская беспомощность плескались в его голосе. — Только не его! — Он вырвался из-за широкой спины Тэхёна, шагнув вперед, вставая плечом к плечу с телохранителем, готовый защищать его как равного, как любимого, как последнюю искру надежды в своей жизни. — Он мой телохранитель! Ты не имеешь права! Я полностью доверяю ему, пап… Пожалуйста, я прошу тебя! — Чонсок, — Минхо лишь кривился от детского отчаяния сына, вновь обращаясь сквозь него, словно Чонгук был прозрачен, несущественен. — Уезжайте уже. Слишком шумно. Слишком много слов. Забери его, пока новые сенсации в сеть не просочились. Чонсок криво усмехнулся, оценивая фарс ситуации, не спеша приближаясь, играющий с обреченной жертвой перед последним, уничтожающим броском. — Господин Чон Минхо, не делайте поспешных выводов. Выслушайте хотя бы своего сына, — Тэхён снова попытался вмешаться, голос звучал ровно, внешне спокойно, но в глубине плескалось отчаяние, готовность биться до последней капли крови, не отступая ни на шаг. — Папа! Я прошу тебя, не надо! — Чонгук молил отчаянно, цепляясь руками за рукав пиджака отца, словно пытаясь физически удержать его, достучаться до закрытого сердца, пробудить хоть каплю отцовской любви, хоть искру сострадания. — Ким Тэхён, — Минхо коротко кивнул в сторону, отзывая телохранителя в сторону от Чонгука, от сына, от жизни. — На пару слов. Один на один. Чонсок, поняв безмолвный приказ, приблизился к Чонгуку вплотную, словно Тэхён перестал существовать вовсе, став лишь тенью, призраком, не заслуживающим и взгляда. Он полностью проигнорировал его присутствие с нарочитым высокомерием, как если бы тот был пустым местом, неодушевленным предметом интерьера, не достойным внимания хозяина этого мира — самого Чонсока. Нависнув над Чонгуком, Чонсок обжег его ухо ледяным дыханием, от которого по коже побежали гусиные мурашки. Шепот его был ядовитым, как укус скорпиона, циничным и жестоким, разрушающим последние оплоты надежды, еще теплившиеся в душе Чонгука. — Видео, где он тебя трахает, у меня в кармане, — прошипел Чонсок, каждое слово звучало как удар хлыста, как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба его мечтаний. — Не вынуждай меня показать его твоему папочке. Не вынуждай меня слить его в сеть. — Что ты несёшь?! — рыкнул Чонгук, нахмурив брови. — А, так это не вы на реке развлекались? После этих слов мир вокруг Чонгука рассыпался на миллион осколков, потерял все свои цвета и звуки. Лицо его — это была маска, внезапно сорванная грубой рукой, обнажившая истинную боль, разъедающее отчаяние, скрываемое за привычным спокойствием. Глаза, прежде всегда лучистые и живые, расширились от немого ужаса, губы задрожали, пытаясь что-то сказать, но горло сдавило, дыхание перехватило. Кровь мгновенно отхлынула от лица, сделав его белым, словно погребальный саван, как если бы жизнь покинула его в одно мгновение, оставив лишь оболочку, готовую рассыпаться в прах под тяжестью обрушившегося позора. — Сука… — выдохнул Чонгук, голос его был едва слышен, как предсмертный шепот. — Какая же ты сука. — Ну, так что, зайчонок? Будешь послушным мальчиком? Чонсок презрительно усмехнулся, наслаждаясь его мучениями. — Ненавижу… — Аккуратней с высказываниями, сладкий, терпение у меня не железное, — промурлыкал Чонсок, словно змея, обвивающая жертву, играющий с пойманной мышью. — Я видел всё. От начала и до конца. И его жизнь, — он кивнул в сторону Тэхёна, словно прицениваясь к товару, — может закончиться прямо здесь. Так что, не заставляй меня нервничать, поехали домой. Интересно, как поступит Минхо, увидев это? Пожмёт крепко руку, с благодарностью? Или… Чонгук отпрянул от Чонсока. — Только попробуй открыть рот! Его глаза метали молнии ненависти и презрения, взгляд прожигал Чонсока насквозь. Он вскинул на Чонсока взгляд, полный ненависти, отвращения, презрения, такого глубокого разочарования, словно увидел перед собой не человека, а чудовище, монстра, бездушную куклу в человеческой коже. — Тэхён, послушай, давай договоримся без лишнего шума… — уже тише, но всё еще напористо мямлил Минхо, словно пытаясь удержать контроль над ситуацией, ускользающей из рук. В то же мгновение Тэхён, который до этого момента застыл в тени, мгновенно ощутил леденящие перемены в Чонгуке. — Минхо, простите, подождите минуту… Он уловил малейшее дрожание его тела, увидел, как в его глазах гаснет свет. Сердце Тэхёна болезненно сжалось, словно в тиски, тревога волной захлестнула его, предчувствие беды пронзило насквозь, парализуя страхом. «Нет, нет, не сейчас, только не сейчас…» — лихорадочно билось в голове. Инстинкт самосохранения, отточенный годами тайной работы, отчаянно кричал о необходимости отступить, не вмешиваться, остаться в тени, ведь провал операции был недопустим. Но в этот момент, глядя на сломленного Чонгука, Тэхён понял, что все его обязанности, все его тайные миссии, все, ради чего он жил и тренировался, меркнет по сравнению с необходимостью защитить этого человека. Он понимал, что сейчас, возможно, ставит под удар всю свою карьеру, все, что строил годами, разрушает свою легенду, раскрывает себя… но ничто из этого уже не имело значения. Важен был только Чонгук, его безопасность, его душа, угасающая на глазах.       Стремительно приблизившись, наплевав на Минхо, Тэхён встал между Чонсоком и Чонгуком, непреклонной, неприступной стеной. Кровь закипела в жилах, адреналин ударил в голову, отключая страх, оставляя лишь ярость и жажду защитить. — Отойди от него! — прорычал Тэхён, голос его сорвался, стал звериным рыком, в нем звучала неукротимая ярость. — Не смей к нему приближаться! Что ты ему сказал? Отойди, я сказал! — Иначе что? — Чонсок выгнул бровь, насмехаясь, в его глазах плясало хищное, насмешливое любопытство. — Что ты мне сделаешь? Опять будешь угрожать своей игрушечной пушкой? Ну? Давай же! Давай! — Он нарочито выпятил грудь, провоцируя Тэхёна на агрессию, и в глазах его мелькнуло нечто опасное, темное, предвкушающее насилие, власть, доминирование. — Уж поверь, к твоему сожалению, пушка совсем не игрушечная и сейчас ты рискуешь ещё раз в этом убедиться! — Как смело. Красноречию научился. Как жаль, что мне на тебя плевать, как и на все твои пустые угрозы. — Повторяю ещё раз, свали! — Тэхён, что происходит? — вмешался Минхо, вкрадчиво осматриваясь по сторонам в поиске лишних зрителей. — Прекратите сейчас же! — О, так ты предпочтешь, чтобы твой маленький секрет стал достоянием общественности, герой ты наш? — Мой секрет? — Тэхён усмехнулся, холодно, презрительно, хотя внутри все клокотало от ярости, готовое вырваться наружу неконтролируемым штормом. — Ты понятия не имеешь о моих секретах. Но ты точно узнаешь, что такое настоящий гнев, если хоть пальцем тронешь его. — Тэхён! — повысил голос Минхо, который звучал настороженно, но в тоне уже проскальзывали нотки раздражения и недовольства. Он явно не ожидал такой бурной реакции от обычно сдержанного телохранителя. Ситуация ускользала из-под контроля, и это явно ему не нравилось. — Оставь их в покое! Ты уволен! Уволен, слышал?! Отойди от Чонсока и моего сына! — Только тронь его, и я убью тебя! — вновь взревел Тэхён, будто зверь, защищающий своего детеныша. Он не просто толкнул Чонсока в грудь, он вложил в этот толчок всю свою ненависть, всю свою решимость, всю ярость, накопившуюся за годы унижений и подчинения. Чонсок пошатнулся, от неожиданности и силы удара, но удержался на ногах, в глазах его вспыхнула злая, испепеляющая злоба. — Ты мне еще будешь указывать, чтобы его не трогать? — Чонсок выпрямился, оправляя смятый пиджак, в голосе его засквозили нотки возмущения и злобы, но уже чувствовалась и явная, неприкрытая осторожность. — Может, сам расскажешь, чем вы тут занимались за моей спиной?! Или за спиной Минхо?! Давай же, нам очень интересно! Ты, жалкий охранник, возомнил себя героем? Возомнил себя тем, кто может… — Заткнись! — взревел Тэхён, взрываясь, готовый броситься на Чонсока с кулаками, разорвать на части за каждое грязное слово, за каждое оскорбление, но тут в разговор вмешался сам Чонгук, голос его прозвучал неожиданно громко и резко, властно, обрывая разгорающуюся перепалку, словно удар хлыста по взбесившемуся зверью. — Хватит! — резко выдохнул Чонгук, голос его был напряженным и бесцветным, но в нем появилась стальная нотка решимости. Схватив Чонсока за рукав, он дернул его на себя. — Поехали уже. Отец, — Чонгук бросил беглый, полный отчаяния взгляд на Минхо, в котором читалась безмолвная просьба о помощи, о понимании, но в то же время — и обреченность. — Ты прав. Поищи для меня более подходящего телохранителя, — слова звучали как похоронный звон, отрекаясь от самого себя, от своих чувств, от самой жизни. Он посмотрел на Тэхёна, в глазах плескалась бесконечная грусть и прощание. — Этот действительно плохо справляется со своими обязанностями. К тому же… его поведение неподобающе, — прошептал он беззвучно, одни губы дрогнули. — Ким Тэхён, уйди с дороги, мешаешь пройти. Услышь моего отца, ты — уволен. Не создавай никому проблем. — Чонгук, нет… — Уйди, Тэхён, — Чонгук двинулся к Чонсоку, грубо задев телохранителя плечом, из последних сил стараясь держать на лице маску хладнокровия. — Спасибо за сотрудничество, на этом наши пути разойдутся. Поехали, — последнюю фразу бросил Чонсоку, двинувшись к выходу из кладбища. — Счастливо оставаться, — Чонсок с победной ухмылкой кинул на Тэхёна последний взгляд. — Знай свое место, щенок. Тэхён тут же замахнулся тяжёлым кулаком в ненавистное лицо, но впервые его руку перехватил Чонгук, заглянув пристальным взглядом в глаза. — Не смей. Хватит. Это конец, Тэхён. — Не конец, Чонгук, — умоляюще прошептал, рассматривая глаза напротив, пытаясь уловить хоть намек на шутку, на то, что бы он намекнул на какому-то двойную игру, но Чонгук лишь холодно отбросил от себя тяжёлую руку, двинувшись дальше к выходу за Чонсоком, оставив его стоять позади себя, у могилы собственной матери, которая невольно стала свидетелем настоящей драмы, трагедии в жизни сына, даже спустя годы после смерти. — Чонгук! — крикнул Тэхён в удаляющуюся спину, голос его был полон отчаяния и мольбы, но в нем звучала и неукротимая решимость. Он не мог просто отпустить его. — Чонгук, остановись! Чонгук! Пожалуйста, остановись! Тэхён кинулся следом, но крепкая рука Минхо тут же перехватила локоть. — Тэхён, самое время остановится именно тебе. Давай не создавать лишнего шума, просто уезжай обратно в Америку. Мы забудем о контракте, словно его не существовало. — Чонгук! Пожалуйста! — крикнул Тэхён еще раз, в последней отчаянной попытке, голос его сорвался на крик, полный боли и безысходности. — Я надеюсь, тебе хватит ума оставить это… в тайне. Ты понимаешь, что шумиха сейчас ни к чему, — никак не затыкался Минхо. Тэхён его не слышал. Он смотрел в след Чонгуку, пока фигура не растворилась в темноте, унося с собой последнюю надежду на счастье, на будущее, на жизнь, которую он так недавно обрел и так легко потерял, ради которой он только что пожертвовал всем, чем дорожил, даже не задумываясь о последствиях. — Чон Чонгук… — прозвучал последний шепот, словно прощание. Имя, которое навсегда останется в сердце. Имя человека, которого Тэхён впервые полюбил так искренне, пожертвовав своей жизнью, своим долгом, своей работой и своей честью. Чонгук шел рядом с Чонсоком, и каждая секунда отзывалась в груди болезненным сжатием, каждый крик в свою спину был кровоточащей раной в итак измученном сердце. Горячие слезы жгли щеки, предательски катясь ручьем, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Ему было совершенно наплевать, что Чонсок видит его таким — сломленным, жалким. Презрение в глазах Чонсока, если оно и было, сейчас казалось мелочью по сравнению с той агонией, что рвала его изнутри. Ему было плевать, что Чонсок стал свидетелем его слабости, свидетелем его боли, которую он так отчаянно пытался скрыть от всего мира. Его единственной, главной целью сейчас было идти вперед, не останавливаясь, не оборачиваясь, умолять судьбу, чтобы Тэхён не сделал еще хуже им обоим. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги наливались свинцом, но он заставлял себя двигаться, твердя про себя как мантру: «Лишь бы Тэхён сдержался, лишь бы у Тэхёна из-за меня, не было проблем, лишь бы отец его спокойно отпустил». Эта мысль, как заноза, въелась в сознание, отравляя и без того горькое чувство вины. — Ой, какая жалость… Чонгукки слезу пустил. За каким-то жалким собачонкой… — Иди на хуй, Чонсок. — Полегче с выражениями, киса. Последнее предупреждение. — Вали давай! Вали! Ненавижу тебя, сука! Ненавижу! — рыкнул Чонгук, бросаясь на Чонсока с яростью, с жалкой попыткой разбудить в том хоть каплю здравого смысла или сочувствия, но Чонсок лишь холодно рассмеялся, легко отмахнувшись от тяжёлых рук на себе. — Давай продолжим эти игры в другом месте. Меня не возбуждают дикие места, по типу кладбищ, багажников, реки… Так что заканчивай сопливые страдания и догоняй. — Я, блядь, уничтожу тебя! Увидишь! Ты будешь страдать точно так же, тварь! — Ага, да. Боюсь-боюсь, пошли уже. — Я делаю это ради него, не забывай. Я буду напоминать тебе об этом каждую грёбаную секунду! — Чонгук, — Чонсок устало вздохнул, наконец-то оборачиваясь. — Ты делаешь это ради себя. Ты — наследник крупнейшего экономического тигра, займись, наконец-то, важными вещами. Жизнь твоего отца, вашего семейного дела, ваши деньги — в шаге от банкротства. Заканчивай свою сопливую драму и будь благодарен за то, что я поймал твою руку. Руку утопающего. — Не строй из себя героя! Ты, сука, ебаный манипулятор, который годами ждал такого положения в моей жизни! Спасатель, — Чонгук истерически засмеялся. — Ты не способен ни на какие чувства, кроме как… лжи! — А ты по прежнему слеп, Чон Чонгук. - Да пошел ты... Чонгук поднимался по каменистой горной местности, спотыкаясь о неровные выступы, проходя мимо молчаливых рядов чужих могил. Холодный ветер гулял меж надгробий, шелестя редкой травой, и это кладбищенское безмолвие давило на плечи, усиливая чувство безысходности. Подсознательно Чонгук осознавал, что сейчас самым лучшим исходом для него было бы оказаться где-то глубоко в одной из этих могил. Просто лежать в сырой земле, не чувствуя боли, не слыша упреков, не боясь новых ударов судьбы. Только бы так жизнь перестала издеваться, перемалывая его кости, подкидывая всё новые и новые, все более жестокие испытания. Он устал бороться, устал цепляться за ускользающее счастье, устал быть сильным. Ему хотелось покоя, забвения, конца этой нескончаемой пытки. Чонсок, не говоря ни слова, нажал на кнопку на связке ключей. Фары красной ауди тут же подмигнули, выхватывая из полумрака блестящий бок машины. Автомобиль, который когда-то, в далеком прошлом, казался для Чонгука символом свободы, символом новой жизни, сейчас, в этой ситуации, превратился в орудие пытки, в настоящую тюрьму на колесах. Каждая кожаное сиденье, каждый отблеск хрома, все вокруг теперь кричало об опасности, о ловушке, в которую он попал. — Чего застыл? Садись скорее, — резким, приказным тоном бросил Чонсок, грубо открывая водительскую дверь и занимая свое место. Его голос звучал раздраженно и нетерпеливо, словно Чонгук нарочно медлил, затягивая неприятный момент. Чонгук только сейчас осознал реальность произошедшего. Его взгляд лихорадочно метался по кладбищу, цепляясь за серые плиты, за мрачные силуэты, ища его… Тэхёна. Резким, нервным движением ладони он вытер мокрые щеки, в последний раз, отчаянно, в последний раз в жизни, пытаясь рассмотреть застывшую фигуру у могилы матери. Тэхён стоял неподвижно, непоколебимый и отстраненный сливаясь с вечным мраком кладбища. Что сейчас творилось в его душе? Злость, кипящая, испепеляющая? Разочарование, горькое и безысходное? Презрение, уничтожающее одним взглядом? Или, может быть… боль? Боль такая же разрывающая, такая же всепоглощающая, как и у него самого? Сердце Чонгука болезненно сжалось, словно раздавленное тисками вины и жалости, оставляя лишь зияющую пустоту внутри. — Прости… — почти бесшумно прошевелил пересохшими губами, слова царапали горло, это было скорее беззвучное движение губ, чем произнесенное слово, немой крик отчаяния, растворяющийся в холодном воздухе. — Прости меня, прости… Я все исправлю, Тэхён. Просто дождись меня. — Сел, блядь, в машину! — грубый рык Чонсока, словно удар плети, вырвал Чонгука из оцепенения, возвращая в жестокую реальность. Тяжело, обречено вздохнув, Чонгук опустился на холодное кожаное сиденье машины, словно в гроб, идя на казнь собственной души. Захлопнув дверь с силой, обрушился в кресло рядом, и небрежно, с каким-то высокомерным пренебрежением, словно бросая ненужную, отработанную вещь, кинул на колени Чонгука свой телефон. — На, полюбуйся, как ты, шлюшка, развлекаешься. О чём ты, блядь, думал?! Вас мог увидеть кто угодно! Экран тут же ожил, заполонив салон мерцающим, предательским светом, успев включить заранее подготовленное видео. На экране появилась дрожащая, снятая словно из-под полы, в крадущейся темноте, картинка. И Чонгук сразу узнал тот берег реки, тихо шепчущую волнами, лунный свет, скользящий серебром по темной воде, и багажник машины, едва различимую в ночи металлическую тень. А потом камера медленно, насмешливо приблизилась, словно палач, затягивающий петлю, и стало видно их самих — переплетенные, смешанные в одно целое тела, движения, рваные, полные страсти и отчаяния, их стоны, прерывистый шепот, каждое жадное прикосновение, запечатленное безжалостным объективом скрытой камеры. Это было видео их близости, их украденной ночи у реки, ночи, которую Чонгук наивно, глупо считал их тайной, их убежищем от жестокого мира. Чонсок на самом деле их снимал. Он на самом деле подло, трусливо проник в самое сокровенное, осквернив их нежность своим грязным взглядом, превратив моменты любви в инструмент мерзкого шантажа и унижения. Чонгук не мог оторвать глаз от этого предательского экрана, чувствуя, как его нутро сковывает ледяной холод, как душа сжимается в маленький, беспомощный комочек. Это оцепенение, это шоковое состояние откровенно начало раздражать Чонсока, терпение его лопнуло в одно мгновение. — Ты же понимаешь, что тебе конец? — зарычал Чонсок, поворачиваясь к Чонгуку, словно зверь, готовый растерзать жертву. В глазах его пылала слепая, беспричинная ярость, от которой кровь стыла в жилах. — Смотри на меня! — Понимаю. А ты понимаешь, что как бы ты ни старался, как прежде у нас не будет?! — Понимаю. Мне плевать на твою любовь, мне нужно твое тело. А чувства… со временем наверстаешь. — Я нужен тебе только ради этого? Ты же трахаешь своего детектива, трахай на здоровье. Оставь, блядь, меня уже в покое! — Ты — моя собственность. Ты будешь всегда моим, Чонгук. Пора бы уже с этим смириться. — Я — Чон Чонгук, и я никогда тебе не принадлежал и принадлежать не буду, Чонсок. Все, что меня связывает, это будущий контракт. Даже имея мое тело, твоим я никогда не буду. Запомни это раз и навсегда! — Ты уже мой. Хочешь этого или нет. Тут же, внезапно, словно споткнувшись о невидимую преграду, его взгляд с отвращением, словно на что-то мерзкое, нечистое, скользнул по одежде Чонгука. Заметив эту постыдную, старинную тряпку, заметив на шее эти мерзкие, багровые, чужие, оставленные в животной страсти, укусы, эти искрашенные, словно заплеванные, нецеломудренные губы, Чонсок словно обезумел, словно в него вселился бес гнева. Элегантная маска лоска и самоконтроля вмиг разлетелась в дребезги, обнажив животную ярость и дикую ненависть. — На что ты, блядь, похож? — На счастливого человека был похож, пока не появился ты. — Снимай эти тряпки! — рыкнул Чонсок, резко приблизившись. — Руки! — Чонгук слабо, беспомощно забился в кресле, словно пойманная птица, пытаясь хоть как-то защититься от грубой, бессмысленной силы, но Чонсок был слеп и глух к его мольбам, неумолим в своей внезапной, животной ярости. Резко, будто дергая марионетку, схватив Чонгука за шиворот тонкой, ничего не скрывающей рубашки, начиная с бессмысленной, неконтролируемой жестокостью и грубостью рвать на нем одежду, словно пытаясь варварскими движениями стереть с его тела само воспоминание о чужих прикосновениях, словно пытаясь растоптать последние остатки его уничтоженной чести. — Ты что делаешь, придурок? Совсем мозги на своей наркоте просадил?! Отпусти! Отпусти сказал, ублюдок! — Я больше нянчится с тобой не буду, — прорычал Чонсок сквозь стиснутые зубы, словно выплевывая каждое слово с ядовитой злобой. — С этого момента ты полностью подчиняешься мне, и только попробуй… — Ты, сука, даже не представляешь, как глубоко я воткну нож в твою спину в самый неожиданный момент! Так же, как это сделал ты! — Чонгук, собрав последние крохи гордости и достоинства, наконец-то отбил от себя чужие руки, словно сбрасывая с себя ядовитых змей. — Что ты можешь без меня? Без папаши? Без своего собачонки? Ни-че-го. Только создавать проблемы и сосать чужие члены, смак… Чонсок не договорил, задохнувшись в потоке собственного гнева, резко перехватил руку Чонгука, который в бессильной ненависти замахнулся, пытаясь остановить лавину унижений. — Это чё? И тут, в приступе безумной ярости, окончательно потеряв контроль над собой, Чонсок заметил на тонком, побледневшем пальце Чонгука небольшое, простое деревянное кольцо. Незатейливая резьба по дереву, грубая работа, но в этой деревенской простоте читалось что-то личное, сокровенное, трепетное. Кольцо, подаренное, скорее всего, тем самым «мусором» Тэхёном. И Чонсока окончательно, безвозвратно сорвало крышу, разум помутился от ревности и бессильной злобы. — Что за хрень? — Не смей к нему прикасаться! — Бугатти — оставляешь на трассе, с ключами. А эту поебень напялил на себя?! Чонгук, ты ебанулся?! — Срать я хотел на твое Бугатти, на твои бабки, на тебя… или ты ещё этого не понял? Ревность, гнев, унижение — все это вскипело в Чонсока бурлящим, отравленным котлом, требуя немедленного выхода, требуя крови. Он с рычанием дикого зверя вырвал кольцо из побледневшего пальца Чонгука. — Нет! Не смей! Отдай! — Чонгук тут же кинулся за подаренной вещью, единственной нитью, связывающей его с ускользающим счастьем, но его грубо, безжалостно, словно мешок с мусором, за волосы усадили обратно в кресло, задав неожиданно, впервые в жизни, больно и низко, звонкую, унизительную пощечину. Редкий режущий звук запомнил кожаный салон автомобиля. Время вокруг остановилось. Чонгук невольно застыл, пристально смотря в глаза напротив, полны ненависти и презрения. — Ты… Чонсок не дал договорить. Насытившись ненадолго своим слепым гневом, Чонсок с отвращением отшвырнул деревянное кольцо в темную сторону. Оно кувыркнулось в воздухе, жалким отблеском блеснув в тусклом свете фар, и бесследно пропало во тьме за обочиной, навсегда исчезая в ночной бездонной мгле, словно символ разрушенной любви, окончательно потерянной надежды. — Нет! Чонсок, нет! Чонсок резко, с нервом дернул ручку переключения передач, с рыком раненого зверя заводя мощный мотор. — Останови машину! Я на ходу выйду сейчас! Останови! — Рискни. Чонсок ударил по педали газа со всей оставшейся злостью, и машина сорвалась с места, как ошпаренная, взвизгнув шинами на шершавом асфальте. Красные задние фонари резко очертили крутую дугу в ночной темноте, и ауди стрелой помчалась прочь по извилистой горной дороге, стремительно набирая скорость, унося с собой последние крохи тепла. Звук мощного мотора быстро растворился в ночной пустоте, оставляя после себя лишь звонкую, звенящую тишину кладбища и горький, едкий запах жженой резины, нависший в холодном воздухе словно тяжелый, предсмертный вздох.

***

      Ночь, до того момента безмолвная и равнодушная, вдруг наполнилась ледяным шепотом ветра, вторящим смятению в душе Тэхёна. Он стоял, словно вкопанный, у могилы матери Чонгука, прирос к холодной земле, но не телом, а сердцем, раздавленным тяжестью провала. Минхо давно ушел, оставив лишь ледяную пустоту, но слова об увольнении — это приговор, вынесенный в одностороннем порядке — продолжали терзать его разум, словно ядовитые змеи. Провал. Слово врезалось в сознание с болезненной остротой, словно осколок разбитого зеркала. Миссия, задание, годы подготовки и упорной работы — все рассыпалось в прах из-за мимолетной слабости, из-за непозволительной роскоши — чувств. Проклятая привязанность сковала его волю, привязав к тому, кто должен был остаться лишь тенью, объектом, а не живым, дышащим человеком. Но сейчас, в этой могильной тишине, собственное фиаско отступило на второй план, уступая место навязчивому беспокойству о Чонгуке. Как защитить его хрупкую жизнь в мире, полном хищников? Как вырвать из липкой паутины манипуляций, лжи, предательства, которая, словно саван, окутывала его? Как вернуть его себе, будучи уже… никем? Тэхён застыл в строгом черном костюме, найденном по волшебству в заброшенном доме. Ткань, хоть и старая, дышала аристократической элегантностью, облегая сильное тело. Руки, спрятанные в глубоких карманах, искали утешения в бесплодной тьме, но находили лишь собственную дрожь. Пальцы, стиснутые в кулаки, впивались в кожу, оставляя багровые полумесяцы на бледных ладонях. Холодный ветер, проникающий сквозь неплотную ткань, казалось, дул прямо из преисподней, обжигая морозом оголенные участки кожи. На лице — каменная маска, не дрогнувшая ни единой эмоцией. Лишь глаза, цвета зимнего неба, отражали внутреннюю бурю, скрытую за завесой ледяного спокойствия.       Неожиданно кладбищенскую тишину разорвал пронзительный звук мобильного звонка, резкий и неуместный, словно крик ворона в храме. Тэхён не дрогнул. Он знал… предчувствовал сердцем, кто осмелился нарушить его ночное отрешение. Поэтому не спешил отвечать, намеренно оттягивая момент столкновения с реальностью. Медленно, Тэхён извлек телефон из кармана. Экран загорелся тусклым светом, высвечивая имя звонящего: «Рико». Взгляд Тэхёна оставался неподвижно прикован к надгробной плите, хранящей прах матери Чонгука. С тяжелым вздохом, словно выпускающим последний остаток воздуха из легких, он поднес аппарат к уху и молча принял вызов. — Тэхён?! Что, черт возьми, случилось?! — Голос Рико врезался в тишину, словно раскаленный нож в масло. Ярость в каждом слове была осязаема, густа, словно кровь. Казалось, от этого голоса замерли даже ночные насекомые. — Я провалился, — ровно, безжизненно произнес Тэхён, словно констатируя факт собственной смерти. — Fuck… Что значит «провалился», Тэхён?! — Рико зарычал в трубку, словно раненый зверь. — У тебя в руках было всё! Абсолютно всё! Мир лежал у твоих ног! — Всё было, да, отец, — голос Тэхёна оставался спокойным, холодным, словно прикосновение льда. — И я это всё потерял. Раздавил собственными руками. — Что… Что ты, мать твою, несешь?! — Рико задохнулся от гнева, его голос почти сорвался на крик. — Ты хоть понимаешь, что Лоузи тебя за это… — Понимаю, — перебил его Тэхён, не давая договорить угрозу. — Но, отец… кажется… кажется, я впервые полюбил. Я хочу уйти из дела. Отец, я… На том конце провода воцарилась такая густая, осязаемая тишина, что казалось, мир перестал существовать. Слышно было лишь тяжелое, прерывистое дыхание Рико, словно он боролся с приступом удушья. А затем… раздался хохот. Не просто смех, а истерический припадок, полный злобы, горечи, и какой-то безумной издевки. Рико хохотал долго, заливисто, до хрипоты, до слез, которые, казалось, душили его изнутри. — Кого?! — Наконец, с трудом выдавил он сквозь спазмы смеха. — Этого… маленького ублюдка?! Этого никчемного щенка?! Тэхён, ты хоть понимаешь, КТО он такой?! — Тот, кого я должен был убить, — спокойно ответил Тэхён, произнося само собой разумеющуюся истину. — Именно! — Рико перестал хохотать так же внезапно, как и начал, и в его голосе снова зазвучала ледяная сталь. — И знаешь, почему, Тэхён? Ты помнишь, почему именно он стал твоей целью? — Чтобы пошатнуть Минхо, — без эмоций отозвался Тэхён. — Верно. И ты сейчас в Сохипхво? Тэхён не ответил. Не было нужды. Рико знал всё. Знал всегда. Эта всеведущая власть пугала и вместе с тем уже не удивляла. Лишь слабо кивнул в темноту, словно Рико мог видеть его сквозь расстояния. — Отлично. — Голос Рико, спокойный и деловой, звучал словно приговор, вынесенный безучастным механизмом. — Отойди от могилы Чан Ди… Ищи фамильный склеп Ли… прямо сейчас. Второй ряд слева. Ищи! Посмотри собственными глазами, что ты упустил! — Отец, что ты пытаешься сейчас сказать? — Ищи! Скорее! Тэхён повиновался, тело двигалось по инерции, ноги несли вперед, словно чужие, в подчинении чужой воле. Он шел, как тень, как призрак, механически исполняя инструкции, вложенные в него годами тренировок, подавляя слабые импульсы протеста, пульсирующие где-то глубоко внутри, под ледяной коркой отчаяния. — Рико, я не понимаю… — слова сорвались беззвучным шепотом, растворяясь в ночном воздухе, не рассчитывая на ответ, лишь отражая растущее недоумение, ползущее холодом по венам. Но ответ пришел не из трубки телефона, не словами, а в зловещем безмолвии кладбища, в холодном прикосновении камня, в немом укоре надписей. Тэхён остановился. Тяжелые гранитные плиты нависали над ним. Взгляд его остекленевших глаз скользил по ровным рядам надгробий, цепляясь за холодные отблески лунного света, пока не замер перед тремя могилами, выделяющимися среди прочих своей пугающей свежестью. Вот, кого он видел в своих воспоминания. Те самые призраки прошлого, терзая его и так измученное сознание долгие годы. Три серых камня возвышались рядом — немые свидетели не закончившейся трагедии. Ли Ён Ук. Ли Элайза. И посередине… сердце пропустило удар, дыхание перехватило. Ли Тэхён. Его детская фотография смотрела прямо на него. — Он — сын убийцы твоей семьи! — продолжал Рико, но Тэхён уже не слышал. Имя, выгравированное четкими, безжалостными буквами на холодном сером камне, словно клеймо смерти, словно приговор судьбы. Его имя. Другая фамилия, но до боли родная. Его настоящие родители. Его семья. Его собственная могила смотрела на него из земли, безмолвным укором, леденящей насмешкой безжалостной реальности. В первый момент разум отказался принимать увиденное, отрицая невозможное, цепляясь за обрывки логики, за остатки здравого смысла. Но камень был реален, холоден под пальцами, имя было его именем, и правда, тяжелая и неотвратимая, словно глыба льда, начинала заполнять сознание, разрушая последние частички отрицания. Разум озарил тьму неведения, но свет его был беспощаден, обнажая жуткую правду. Тэхён видел себя теперь не агентом, не мстителем, а жалкой марионеткой, дерганой за нитки чужой волей. Могила Ли Тэхёна — символ его несуществования, каменный укор его обманутой жизни. Сердце билось в агонии. Боль, ярость, бессилие — три ядовитых змеи сплелись в смертельном клубке, душа задыхалась в их кольцах. Мир вокруг померк, звуки растворились в гулкой пустоте, остался лишь голос Рико — спокойный, деловой, словно обсуждающий пункты рабочего плана, в то время как жизнь Тэхёна разлеталась на куски. — Минхо думал, что убивает конкурента, — Рико словно читал по бумажке, не замечая, не чувствуя бури, разбушевавшейся на кладбище. — Глупец. Он устранял лишь пешку. Настоящая игра была между нами, Тэхён, между тобой и им. Минхо — тот, кто заказал убийство твоих родителей, — слова Рико звучали приговором, вынесенным равнодушным богом. — Его жена изменяла ему с твоим отцом. Позор, который он не смог смыть, ревность, что сожрала его изнутри, жажда власти, превратили его в монстра. Он решил избавиться от конкурента. В бизнесе… в семье… в самой жизни. А я… — пауза, словно перед смертельным ударом, — я был тем, кто исполнил его заказ. — Ты… Тэхён задрожал. Не от холода — от осознания собственной никчемности. Пешка. Он был всего лишь пешкой в чужой игре, разменной монетой в войне двух монстров. Вся его жизнь, жертвенно положенная на алтарь мести, оказалась пустой тратой, бессмысленной жертвой. — Ты служил мне. Ты был моим орудием, моим клинком, заточенным против Минхо. И ты блестяще справился со своей ролью, пока… пока не дал слабину. Слабину с кем, Тэхён? Щенком убийцы?! — Слабину… — прохрипел Тэхён, эхом повторяя слова Рико. Слабина — любовь. Любовь к Чонгуку, ставшая его падением, его проклятием. И Рико знал это, чувствовал его слабость, играя на его чувствах, словно на струнах разбитой гитары. — Любовь? — Рико снова засмеялся, жестко, издевательски. — Ты позволил себе эту роскошь, Тэхён? Ты, созданный для мести, запрограммированный на уничтожение? Ты превратился в сентиментального щенка из-за этого мальчишки? Судьба… — продолжал Рико, и в голосе мелькнула странная нотка торжества, — судьба дала тебе шанс выжить. Ты ускользнул из пасти смерти, и посвятил свою жизнь одной цели — отомстить… за себя и своих родителей. И ты этот шанс просрал! — Рико… — выдох Тэхён, горло сдавило спазмом, голос сорвался сиплым хрипом, став чужим, неузнаваемым даже для него самого. — Замолчи. Предательство. Слово не могло описать глубину боли, разверзшейся в его груди. Рико… человек, которого он почитал наставником, отцом… Рико — палач его семьи. Чонгук — сын заказчика. Минхо, который был так близко, — убийца.       Удар был так неожидан и жесток, что сердце словно раскололось на миллионы осколков, острее кинжала, холоднее кладбищенского камня. Сердце в груди сжалось до тошноты, словно ледяная рука сдавила его, выжимая последние капли жизни. Боль, дикая, звериная, разорвала грудную клетку, смешиваясь с яростью, клокочущей в венах. Бессилие — самое горькое и унизительное — парализовало волю. В ушах оглушительно загудело, словно кровь, вскипевшая от гнева, заливала барабанные перепонки. Мир поплыл, расплываясь мутными пятнами перед глазами, но взгляд Тэхёна, словно прикованный, не отрывался от зловещего надгробия. Его надгробия. Он смотрел, словно завороженный ядовитой змеей, не в силах отвести глаз от этого каменного зеркала, отражающего его собственную смерть.       Тэхён вздрогнул. Не телом — душой. Каждое слово Рико врезалось в сознание, словно осколок разбитого стекла. — Тэхён, — в голосе Рико появились теплые, утешительные нотки, словно он пытался залатать нанесенную рану льстивыми словами. — Я умолял Лоузи, чтобы он помог тебе вернуться в Корею. Лотте… дом в Сохипхво… особняки… — перечисление богатств звучало глухо и бессмысленно. — Всё это твоё! Всё было подготовлено для тебя! Я хотел помочь тебе всё вернуть! Отомстить! — Рико… — прошептал Тэхён, и ноги, словно подрезанные, подкосились. Он рухнул на колени перед холодным камнем своей могилы, не чувствуя боли в коленях, не замечая холода земли. — Ты… ты лишил меня еще одного дома. Голос дрожал, срывался, становился тише шепота. — Последнего дома, который у меня оставался… — каждое слово давалось с неимоверным трудом. — Веры в тебя… веры в человечность… веры… в самого себя. Ты решил все за меня. Вы все решили за меня. И тут прорвало. Слезы, ждавшие долгие годы за каменной стеной холода и одиночества, хлынули потоком, опаляя щеки горячей кислотой. Тэхён заплакал. Не тихо, беззвучно — всем растерзанным сердцем. Рыдания душили, дрожь била всё тело. Он плакал, закрыв лицо руками, не стыдясь этой слабости, не замечая окружающего мира. Он плакал над могилой родителей, которых никогда не знал. Он плакал над собственной «смертью», над жизнью, отнятой еще до рождения. Он плакал над рухнувшим миром, над разбитыми вдребезги иллюзиями, над украденной душой. Он плакал о Чонгуке, обреченном остаться в паутине Минхо. Он плакал о родителях, павших жертвами чужой ненависти. Он плакал о потерянной любви, которая оказалась лишь иллюзией, мимолётным отблеском счастья в царстве вечной тьмы. Истошный крик застрял в горле, не в силах вырваться наружу. Вместо крика родился тихий, безнадежный вой раненого зверя, растворяющийся в ночной мгле, теряющийся среди безмолвных надгробий. Первое сентября… День смерти. День окончательного падения. День, когда Тэхён перестал существовать даже как марионетка. Теперь он был просто пустотой. Призраком на собственных поминках. Вдруг, словно в ответ на его отчаяние, небо разразилось громом. Раскат прокатился над кладбищем, оглушительный и мощный, заставив Тэхёна вздрогнуть. За первым раскатом последовал второй, третий — небеса словно вторили его боли, плакали вместе с ним. И хлынул ливень. Первые капли упали тяжело и резко, словно крупные слезы, падающие на камень. Звук дождя в ночи на кладбище был особенным — приглушенный, шелестящий, смешивающийся с шепотом ветра в ветвях деревьев. Каждая капля, падая на надгробья, на землю, на листья, создавала свою собственную мелодию, печальную и бесконечную. Звуки дождя смешивались с рыданиями Тэхёна, образуя симфонию отчаяния, раздающуюся в ночной тишине. Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Вода ручьями стекала по надгробьям, смывая пыль и грязь, обнажая серый камень. Одежда Тэхёна мгновенно промокла, прилипая к телу холодным грузом. Белоснежные волосы, мокрые от слез и дождя, падали на лицо, мешая дышать. Но он не замечал ничего. Он не чувствовал ни холода, ни сырости, ни боли в коленях, словно его тело перестало существовать, осталась лишь зияющая рана в душе. Он продолжал стоять на коленях перед могилой, согнувшись, словно сломанная кукла, погруженный в свое горе, не замечая разбушевавшейся стихии. Вдали, у входа на кладбище, в тени старых деревьев, неподвижно стояла темная фигура. Тень наблюдала за разворачивающейся драмой, слушая звуки дождя и плача, ощущая атмосферу скорби, окутавшую это место. Мужчина наблюдал издалека, словно тень, не привлекая внимания, оставаясь незамеченным. Медленно, неторопливо, Ин У двинулся вперед, ступая бесшумно по мокрой траве. Он приближался к Тэхёну, каждый шаг был размеренным и осторожным. Подойдя ближе, Ин У остановился рядом с ним, склонившимся над могилой, неожиданно укрыв черным зонтом над головой плачущего мужчину, отсекая холодные капли дождя, создавая небольшое пространство сухости в этом море скорби. Ин У опустил взгляд на могильную плиту. Его глаза пристально всматривались в высеченные на камне имена, в даты жизни и смерти, пытаясь понять глубину боли, охватившей этого человека. — Господин… — детективу много времени не понадобилось, что бы понять, что стоявший на коленях и ребенок на фото — один человек, — Ли Тэхён. Я детектив Ин У и я хочу вам помочь. Я знаю, что вы покушались на Чон Чонгука, так же… я знаю о ваших с ним отношениях. Господин Ли Тэхён, я могу прямо сейчас посадить вас, но… Я хочу разобраться. Помогите мне в этом, а я помогу вам.