Я читаю стихи драконам

Я читаю стихи драконам,

Водопадам и облакам.

Н.С. Гумилёв

***

      На двадцать первом году жизни принц Ли Чжэнъюань лишился мужской силы. Вероятно, виной тому были обильные возлияния, которым он предавался с отрочества, но лекари, боясь его гнева, твердили одно — на принце проклятие.       Сколько девушек и юношей побывало в его постели! Пышногрудые красотки, прелестницы, способные задушить мужчину своими могучими бёдрами, девочки, едва уронившие первую кровь, мальчики, только познавшие весенние сны, молодые господа, чьи бронзовые мускулистые тела были исполнены мощи, опытные соблазнители, размалёванные так, что больше напоминали продажных женщин… Все они пускали в ход и руки, и язык, и стопы ног, не считая, разумеется, удобных для соития отверстий. Всё было напрасно — нефритовый жезл принца Ли Чжэнъюаня оставался бездейственным.       А чего только не предлагали лекари! Корень женьшеня — это уж как водится, змеиное мясо, толчёные оленьи рога и измельчённые тигриные мумии, настойки из морских коньков, жирафьи сердца, зелье из двадцати двух ингредиентов, которые и перечислить вслух страшно…       Без толку! В лучшем случае эти средства не имели никакого воздействия, в худшем — принц страдал от расстройства желудка, но недолго.       Однажды, новогодней ночью, проведя вместе с отцом все положенные церемонии, Ли Чжэнъюань, по давней своей привычке, предавался пьянству в компании молодых вельмож, безмерно преданных ему в сражениях с кувшинами вина. Кувшины всё пустели и пустели, и в сердце принца тоже разрасталась пустота. Ему было скучно. Телесных удовольствий он был лишён, обжорство имело свои пределы, музыкантши и танцовщицы только напоминали о его бессилии, а пьяные россказни товарищей начали злить. И тут Его Высочество припомнил одну странную историю…       Поговаривали, в холодном дворце много лет живёт принц-заложник. Никто при свете дня его не встречал, но кое-кто из стражи видел, как ясными ночами он, высокий, худой, с длинными косами, как носят кочевники, забирается на крышу, чтобы полюбоваться луной. Потому-то всем известно, что принц-заложник ещё жив. Никто не отправляет ему еды с императорской кухни, нечем ему разжечь огонь в очаге и согреться холодными зимами. Никто не приходит к нему — запрещено. Никогда не покидает принц-заложник своей тюрьмы, и он, тем не менее, всё ещё остаётся в живых. Если кто и знал, как этот мужчина оказался там, какого он роду-племени, на каком наречии говорит — всё давным-давно забылось. Быть может, позабыл он и сам. Быть может, и речь человеческую забыл, ведь все эти годы ему не с кем было и словом перекинуться.       Молодые слуги знали о заложнике не больше, чем сам принц, старые — падали ему в ноги и умоляли предать смерти, только не спрашивать больше об обитателе холодного дворца.       Друзья Ли Чжэнъюаня были уже так пьяны, что не стояли на ногах, и, даже потянувшись сперва вслед за своим принцем, остались валяться в беспамятстве кто на ступенях, кто на земле. У принца перед глазами всё плыло, ноги заплетались, но он был твёрд в своем намерении узнать, что же за существо живёт в холодном дворце.       Но не настолько он был пьян, чтоб стать бесстрашным. Принцу Ли Чжэнъюаню не было равных не только в пирах. И на охоте, и в ратном деле, и в верховой езде он превосходил всех. Так что жаловаться на силу духа и тела (за исключением одной небольшой проблемы) он бы не стал. Но тут… Дворец и прежде, наверное, роскошью не отличался, а теперь напоминал гнилую хибару. Вход зиял чернотой, веяло могильным холодом. Деревья вокруг жутко изогнулись и высохли. А это что? Лисица прошмыгнула мимо?..       Кто-то коснулся его плеча, и Ли Чжэнъюань аж подскочил от неожиданности. Хмель с него сошёл мигом. Но — нет, позади него стоял высокий стройный юноша его лет или чуть младше, и, признаться, никогда в объятиях Ли Чжэнъюаня не было существа столь прекрасного и соблазнительного.       Да-да, вы не ошиблись — в объятиях.       Ведь в ту ночь, встретив таинственного юношу, принц испытал небывалое воодушевление. Один взгляд — и его охватила страсть, доселе неведомая. Ласки даже самой искусной из куртизанок не вызывали в нём такой неукротимой похоти, как один лишь взгляд принца-заложника из-под длинных густых ресниц. И, о чудо, мужская сила принца вернулась и требовала своего. Так что, прижав незнакомца к холодным разбитым ступеням, он сорвал с него нищенские лохмотья, вцепился в его длинные косы и грубо овладел им, ни слова не говоря.

***

      — Правда ли, Ваше Высочество, что прошлой ночью вы вошли к семи наложницам подряд, и каждую из них познали не единожды?       — Истинная правда!       Молодые вельможи, бледные от похмельных мук, собрались вокруг своего предводителя, сиявшего, будто начищенный медный таз.       — Но как же вы избавились от своего проклятия?       — А вот слушайте. Помнишь, я на пьяную голову отправился в холодный дворец, чтобы разузнать, кто там живет? Так ведь я не только разузнал, но и повеселился с ним. Да так, что до самого утра не мог успокоиться!       — Вы возлегли с принцем-заложником?! — ойкнул один из его друзей, у которого имелась та же проблема. У всех, впрочем, в их молодые годы небесные столпы чаще оставались лежать в руинах, чем устремлялись ввысь.       — И ещё как возлег! Говорю тебе — лучше любой девки.       И принц Ли Чжэнъюань рассказал им цветистую историю о своём подвиге в холодном дворце. Правда, большую часть деталей он взял из трактата, посвящённого науке любви. В своём рассказе он вовсе не взял силой хрупкого незнакомца на разбитых ступенях, о нет. Он и так, и эдак ублажал принца-заложника, а тот — его. Молодые вельможи сбились со счёта, сколько раз любовники изливали семя и содрогались от страсти! Потом Ли Чжэнъюань немного запутался и пошёл описывать всё по второму кругу, но верные друзья лишь хлопали в ладоши и восторгались его мужской удалью.       И вот, наслушавшись, друзья решили непременно наведаться к принцу-заложнику всей толпой. Поразмыслив, они сделали единственно верное предположение — он сослан в холодный дворец за исключительную похотливость. А значит, годы его молодой жизни прошли безразвратно, ой, то есть безвозвратно! Нельзя позволить ему упустить последние юные деньки, беспечно наблюдая ход созвездий!        Ли Чжэнъюань был вовсе не против поделиться со своими преданными соратниками новым любовником. Ведь для друга ничего не жалко! Он послал заложнику подарки — вино, чтобы туманило разум, шёлковые одежды, чтоб тот не выглядел перед гостями оборванцем, и кое-какие угощения… для приличия. Ночью, разгорячённые рассказом принца, вельможи изрядно выпили и под предводительством Ли Чжэнъюаня отправились в холодный дворец.        Во дворце царила разруха и запустение. По углам копошились какие-то твари. Принц-заложник, совершенно обнажённый, сидел возле очага, подогнув ноги, и его худое длинное тело напоминало змеиное. Вельможи переглянулись. Правду говорят, что здесь живёт настоящий дикарь!       — Тебе пришлись не по нраву одежды, что я послал? — удивлённо спросил принц.       — Прекрасные одежды, Ваше Высочество, — все впервые услышали голос принца-заложника, и он оказался удивительно низким и глубоким. — Ведь это мой отец научил людей выращивать личинок шелкопряда. Жаль будет запачкать кровью столь дивные шелка.        — Кровью? — переспросил принц, а потом уже никаких вопросов он не задавал, потому что сидел под колченогим столом, крепко зажмурившись и дрожа от страха.       Но на рассвете крики его друзей и жуткие чавкающие звуки стихли. Кто-то окликнул его. Ли Чжэнъюань поднял голову и столкнулся взглядом с янтарными глазами заложника. И понял вдруг, что прекрасное тонкое лицо, показавшееся ему совсем молодым, попросту лишено следов возраста — но принадлежит вовсе не мальчику. На руках у монстра были чёрные когти вместо ногтей и следы чешуи, а одежду заменила кровь, покрывшая всё тело.       — А ты умеешь быть благодарным! — с жуткой улыбкой произнёс заложник. — Прислал мне вино, наряды, да еще и щедрый пир устроил, лучших друзей не пожалел! Я и развлёкся, и наелся до отвала. Мой долгий голод утолён! И тётушки мои довольны! Не бойся, что ты дрожишь, как лист? Я сохраню тебе жизнь. И я умею быть благодарным! Ты будешь жить в добром здравии, а Императрица и твои наложницы произведут на свет много сыновей. Но мы ведь так славно провели время, мой милый принц! Так что через тридцать лет я буду ждать такого же роскошного пиршества. А если оно не состоится… придётся мне устроить праздник в императорском дворце самому.       Принц Ли вдруг увидел, что обезображенные тела его друзей поедают лисы. Так вот что за тётки у этого чудища! Он бросился бежать, оставляя позади себя и трупы, и монстра, обитающего в холодном дворце.       — Ах, тётушка Гао! — воскликнул монстр, почёсывая за ушком лисичку с окровавленной мордочкой, вскочившую ему на колени. — Если б я знал, как здесь бывает весело, я не роптал бы на свою судьбу!

***

      Фэн Юйшэ от большинства сыновей Императора Ли отличался ровно двумя качествами. Во-первых, он был жив. Все прочие сыновья Императора, кроме старшего, Ли Цзинфэна, не пережили первых пятнадцати лет жизни; Фэн Юйшэ же шёл семнадцатый год, что Императора с каждым днём тревожило всё больше. Во-вторых, Фэн Юйшэ не хотел быть принцем. Если его братья, такие же сыновья наложниц, до самой кончины напропалую наслаждались жизнью при дворе, то он мечтал поскорее этот самый двор покинуть. Он зачитывался книгами об отшельниках, о поэтах и философах, живущих свободной жизнью на природе. Пили они дождевую или колодезную воду, ели фрукты с деревьев (непонятно было, что же они делали зимой, но Фэн Юйшэ в силу своего возраста о том мало задумывался), а день-деньской только слагали стихи и занимались созерцанием.       Императору Ли было предсказано, что он не переживёт семнадцатилетия сына, рождённого наложницей, и сын этот сменит его на престоле. И уж Фэн Юйшэ-то поначалу тревог не вызывал. Его мать была женщиной тихой и болезненной, беременность перенесла мучительно и умерла родами. Мальчик появился на свет крошечным и слабым. С годами он, конечно, прибавил в размерах, ростом теперь почти сравнялся с Ли Цзинфэном, но хрупкое телосложение и болезненность остались с ним навсегда. К тому же родился он с вывернутой ногой, и хоть лекари постарались вернуть её в правильное положение, он и поныне при ходьбе опирался на трость. Хромой юноша, без толку слонявшийся в оранжереях или проводивший дни среди книг… Чиновники и советники, наложницы и даже слуги считали его дурачком. Вечно витает в облаках! Еду свою то птицам скормит, то служанок угостит, одежда вечно в беспорядке, даже нос тушью заляпан — стихи он, видите ли, сочиняет. Какую опасность может он представлять для Императора? И всё же… чем старше становился Фэн Юйшэ, тем тревожнее были дни Ли Чжэнъюаня. Видеть сына тому было вовсе не обязательно — достаточно было знать, что предвестник его кончины жив-здоров и мажет нос тушью, как ни в чем не бывало. Братья его, крепкие и сильные, умирали то от необъяснимой хвори, то от несчастного случая, а этот доходяга всё жил и сочинял свои вирши… И вот накануне празднования Лунного нового года случилось то, что подтвердило императорские тревоги. Самовольно разжигая светильник (нет бы поручить это слугам!), Фэн Юйшэ замечтался и устроил настоящий пожар, спалив несколько ценнейших свитков с изречениями поэтов древности. Но мог ведь и дворец поджечь!       Событие это, омрачившее дни новогодних празднований, многим казалось дурным предзнаменованием, но Императору — больше всех, и он приговорил Фэн Юйшэ к смертной казни за покушение на жизнь Государя. И вельможи, и слуги, и наложницы, и даже Императрица умоляли Императора повременить с наказанием для юноши; молчал лишь старший сын. Но правитель был непреклонен. Однако близился срок уплаты долга. И, чтобы показать двору свое великое милосердие, а заодно и усмирить чудовище, он повелел отправить сына в холодный дворец.

***

      — Молодой господин!       — Что с вами, дядюшка Бао? — Фэн Юйшэ, собирая свои нехитрые пожитки под присмотром стражи, с изумлением воззрился на старого слугу, который всегда был к нему добр и приносил грубо выструганные деревянные игрушки, лошадок и птичек. — Вы никогда не были со мной так почтительны. И теперь уж не нужно! Я же отправляюсь в ссылку.       — Господин Фэн, о ней и речь! — дядюшка Бао лежал перед ним ниц, и седая его борода смешно извивалась на полу. — Умоляйте Государя принять вас, молите его о пощаде! Пусть бросит вас в тюрьму, отправит копать уголь, только не отправляет в холодный дворец!       — Нет уж, уголь я копать не сумею, а в тюрьме нельзя предаваться созерцанию звёзд! — возразил Фэн Юйшэ. — И что такого страшного в холодном дворце!       — Об этом я вам сказать не могу. Но вас там ждет неминуемая смерть! Из всех, кто видал принца-заложника, выжил только ваш батюшка.       — Так ведь меня и без того ждёт смерть, дядюшка! Слугам запретили приносить мне еду и дрова. Если я всё равно умру, чего мне бояться? Отец позволил провести мне последние дни жизни вдали от толпы, наблюдая ход светил, наслаждаясь свежим ветром и свободой. Ещё и с соседом! Отец так милостив ко мне! Могу ли я просить большего?       — Вы безумны, молодой господин! — воскликнул старик и отдал ему две паровые булочки.       Больше ничем не мог он поддержать своего принца, которого считал истинным принцем крови, не рискуя навлечь на себя императорский гнев.

***

      Фэн Юйшэ не знал, как обращаться к обитателю холодного дворца. Наверное, тот старше… и как-никак принц! Но, вероятно, он тоже сын наложницы… Ведь не мог же его отец отправить в чужую страну наследника престола?.. Или же принц-заложник — несостоявшийся вождь покорённого племени?.. Как жаль, что он живёт в таком неуютном месте. Но ничего. Тёплая беседа скрасит любую ссылку, а эти сухие деревья и мрачные руины даже немного вдохновляют… Ведь настоящий творец видит вдохновение всюду!       — Господин! — крикнул он в мёртвую темноту дворца. — Я ваш новый сосед! Надеюсь, мы подружимся и проведём эти зимние дни в покое и согласии!       — Что ж вы так кричите-то, — раздался голос у него за спиной.       Фэн Юйшэ вздрогнул и обернулся.       — Господин! — он поклонился и протянул заложнику паровую булочку. — Дурно приходить с пустыми руками, но больше у меня ничего нет, а отец запретил присылать мне еду. Разделите со мной скромную новогоднюю трапезу!       Принц-заложник посмотрел на него с сомнением.       — У тебя есть только две булочки, и одну ты отдаешь мне? Знаешь ли ты, как долго человек может обходиться без еды?       — Я читал в книгах, что без единого зёрнышка риса или без крошки хлеба можно продержаться целую луну! — почему-то очень радостно ответил юноша. — Это если мы говорим не о святых отшельниках, а об обычных людях.       — Это ты себя, дружок, здорово переоценил, но воля твоя. Две луны ты мог бы прожить, понемногу откусывая от этих зачерствевших кусков теста. А так проживёшь всего одну. Что же, отдаёшь мне на съедение дни своей жизни? Двадцать восемь дней?       — Выходит, что так! — беспечно рассмеялся Фэн Юйшэ. — Я чудом избежал немедленной казни. У меня впереди ещё столько дней жизни, и я проведу их в доброй компании, если завоюю вашу дружбу. Что может быть лучше?       — Что ж, — улыбнулся принц-заложник и взял булочку из его рук. — Этого достаточно.       Эти его слова были обращены вовсе не к Фэн Юйшэ — смотрел он в сторону императорского дворца, над крышей которого расцветали алыми и золотыми хризантемами огни фейерверка.       — Как красиво! — воскликнул сын Императора. — Вы каждый год видите отсюда фейерверки?       — Каждый, — житель холодного дворца кивнул. — Очень люблю эту традицию. Последние трис… три года только она меня и развлекает. В остальном тут скука смертная!       — Ну, тогда и я попробую развлечь вас! Вы любите стихи?.. Ой, простите! Этот недостойный забыл представиться! Меня зовут Фэн Юйшэ, и я поэт, — он снова вежливо поклонился принцу-заложнику       Тот ответил лёгким кивком:       — Ваше Высочество!       — Ой, нет-нет! — Фэн Юйшэ замахал руками. — Вам вовсе не нужно так меня называть! Я ведь сын наложницы.       — Из всех, кого я знаю, только тебя я и могу так называть… время от времени, — заложник ухмыльнулся, обнажив в этой хищной ухмылке длинноватые клычки. — Зови меня, допустим… предположим… Мо Хунцзин. Моё настоящее имя слишком трудно произнести человеку. Я хотел сказать… человеку, незнакомому с наречием моего народа.       — Вы расскажете мне о своём народе? Ох, простите… Вы ведь, наверное, тоскуете по родине, а я вас тревожу.       — Нет, дитя, моя родина… Видишь ли, вы, люди, привыкли считать, что ваша родина — это клочок земли, обнесённый забором. Но ведь небо забором не обнесёшь и лучников по краям не поставишь. Где заканчиваются небеса и созвездия одной страны и начинаются — другой? Да и принадлежат ли небеса государям-императорам?       — Вы тоже поэт! — обрадовался Фэн Юйшэ, решивший, что всё услышанное лишь красивая метафора. — Значит, мы с вами точно подружимся!       Мо Хунцзин улыбнулся и обнял его за плечи. Фэн Юйшэ немного удивился. С тех пор, как умерла его кормилица, никто его не обнимал, и оттого он почувствовал себя странно. Но он понял, что житель холодного дворца — хоть и принц, но человек простой, а простоты при дворе Императора Фэн Юйшэ ужасно не хватало. Что-то коснулось его ноги, и юный поэт вздрогнул.       — Ой, лисичка! — воскликнул он удивлённо, и тотчас её сестры числом не менее двух десятков выбрались из своих нор и принялись обнюхивать его, тыкаясь носами в ноги.       Мо Хунцзин шикнул на них, и тогда Фэн Юйшэ понял, что его новый друг — весьма необычный человек.

***

      Наутро Фэн Юйшэ проснулся от чудесного запаха. Спал он дурно, всю ночь ворочался с боку на бок на голом полу, а когда просыпался — не видел вокруг ни зги, и лишь лисьи глаза сверкали в темноте. В середине ночи лисы устроились вокруг него, и он подумал, что, если они решат, будто он сгодится им на ужин, будет не так уж плохо. Как там сказано? Накормить голодных тигрят своей плотью, дабы не множить страдания?.. С этими возвышенно-жуткими мечтаниями он заснул, а разбудил его собственный желудок, прежде носа учуявший появление прекрасной… еды.       — Что это? — удивился юноша.       Вокруг него на полу были расставлены плошки с ещё горячей пищей, источавшей великолепный — и хорошо знакомый ему аромат. Фэн Юйшэ, конечно, при дворе отличался воздержанностью и скромностью, однако… как мог он не узнать запаха супа со свининой и утки с пряностями? Как мог не узнать руки повара, превращавшего водный шпинат, ростки бамбука, редис и чеснок в яства, которыми не грех было и небожителей угостить? А эти сласти, которые ему доводилось видеть в императорском чайном домике лишь пару раз в году?..       — Прислали из дворца в честь праздника, — подтвердил его опасения Мо Хунцзин, подталкивая поближе корзинку с пельменями. — Вот, ешь!       — Но ведь мне запрещено…       — Прислали мне, а я делюсь с тобой, как ты вчера со мной поделился.       Фэн Юйшэ строго нахмурился.       — Всем известно, что сюда никто не ходит и не посылает еду! Вы всё это украли? Верю, что намерения у вас самые добрые, и благодарю вас, но краденое есть не буду. Вы пробыли здесь долго и забыли дворцовые правила, вот в чём беда! Если обнаружится недостача, слуг строго накажут, а может, лишат жизни! Разве я могу пировать, зная, что это так? Прошу вас, верните всё во дворец!       Тем утром дворцовые слуги вдруг обнаружили на кухне целую гору блюд, которых они не готовили. Самые смелые из них рискнули попробовать — и пришли к выводу, что ничего более странного они никогда не ели. Мифическим чудищам вкус человеческой еды непонятен.       А Фэн Юйшэ смиренно отломил очередной кусок от паровой булочки и постарался убедить себя в том, что не страдает от холода и голода, отвлекаясь на игры с лисицами. Прежде он то и дело слышал, как служанки пугаются хитрых воровок, таскающих с кухни курятину. Говорили, лисы не к добру и приносят болезни. Но Фэн Юйшэ и без лисиц болел частенько, так что дурные знамения его не пугали. Он оторвал лоскут от своей одежды, нацепил на трость и дразнил лисиц, как кошек. Выпал снег, и он рисовал на нём тоненькой веточкой силуэт дворца, а когда она сломалась, Мо Хунцзин со вздохом принёс ему другую.

***

      — Что, держит голодовку? — строго спросил дядюшка Бао, который, проснувшись среди ночи, обнаружил себя стоящим возле холодного дворца с корзинкой в руках. Поскольку легендарное дворцовое чудовище с виду оказалось симпатичным и обходительным молодым человеком, хоть и со странной причёской, дядюшка Бао сразу успокоился.       — Нет, голодовки он не переживёт! — вздохнуло чудовище. — Я заколдовал половину чёрствой булочки, которая у него оставалась, и теперь это бесконечная половина чёрствой булочки. Мой отец научил ваш народ возделывать землю, печь хлеб и делать рисовое вино, и, взгляните, до чего докатился я!       — Попробую его уговорить, — строго сказал дядюшка Бао. — Он мальчик добрый, но уж характер у него!..       Не вышло. Фэн Юйшэ обрадовался его визиту, расцеловал в обе щёки, плача от радости, но от угощения решительно отказался из опасения, что дядюшку накажут.       — Вы уже третий человек в этом столетии, которого я не съел, — шёпотом сказал Мо Хунцзин, провожая дядюшку Бао до ворот холодного дворца.       — С возрастом все мы становимся милосерднее, — заметил слуга. — И даже Государь.

***

      Фэн Юйшэ, конечно, догадывался, что властитель лисиц — кто-то вроде колдуна. Ведь паровая булочка должна была уменьшиться, а от неё так и осталась половина, какой была в ту ночь. Но это не особенно его занимало. Он знал жизнь по книгам, а в книгах иногда описывались совершенно безумные вещи! За пределами его родной страны жили люди с пёсьими головами и телами змей, трёхногие, с единственным глазом посреди лба и прочее, и прочее; парили птицы, способные своими крыльями накрыть целый город, а огромные спруты утаскивали на дно корабли. Дома тоже подстерегали чудеса, хоть и недобрые. Лисы — возможно, и те, с которыми он день-деньской играл — обращались редкостными красавицами и соблазняли императоров, мертвецы вставали из гроба, змеебыки разносили чуму, тигры, освоившие человеческую походку, шли войной на отдалённые деревни… Ну, почему бы не быть в этом безумном мире бесконечных чёрствых булочек и…       Что это?!       — Смотри, на наших деревьях выросли фрукты! — Мо Хунцзин, вытащив его на улицу, торжественно простёр руки. — И они точно не краденые!       — Но ведь сейчас холодно! — Фэн Юйшэ зябко поёжился, хоть на нём и был дырявый плащ, найденный среди хлама заложником. — Только вчера на них не было ни листочка! И это яблони и сливы, почему на них растут персики и груши, к тому же все на одном дереве?       — Сезоны здесь сменяются очень быстро, глазом не успеешь моргнуть. Что же ты такой привереда! — разозлился Мо Хунцзин. — То не буду, это не буду… Я уж и не знаю, что тебе наколдовать!       — Господин Мо, — Фэн Юйшэ вежливо принял персик из рук Мо Хунцзина и осторожно тронул своего благодетеля за рукав. — А вы… кто?

***

      — Много веков назад мой отец был покровителем твоей семьи и всего народа. Однако постоянные войны, распри, борьба за власть и жестокость правителей утомили его. Мой отец считал, что народ имеет тех правителей, которых заслуживает, и триста тридцать лет назад вознамерился уничтожить людей, всех, что живут на этой земле, мужчин и женщин, стариков и младенцев, чиновников и крестьян. Я выступил против отца и сразился с ним. Я и тогда был слабейшим из его сыновей. Обо мне не написано ни одной истории, мне никогда не возводили храмов и не приносили подношений. Моих изображений ты не найдешь нигде. Мой отец мог бы раздавить меня одним когтем, так я мал в сравнении с ним! Но я всё-таки дракон. И, видя, что я готов отдать жизнь за этих недостойных, отец оставил их в живых, но лишил своего покровительства, и разразился голод, которого я, слабейший, предотвратить не мог, как ни старался. А потом он запер меня здесь, в этом дворце, на долгие годы. Мол, раз тебе так нравятся люди, вот и живи среди людей, в наказание. Прежний Император, чтобы скрыть мою сущность, повелел считать меня принцем-заложником одного кочевого племени, так и… Отец лишил меня моих сил, однако кое-что я могу. Мы драконы, суть силы плодородия. Твой отец это однажды испробовал. А для тебя я заставил эти деревья плодоносить, но ты снова ничего не ешь. Ешь, говорю! Вот и вся история, мой друг. Впрочем, нет, не вся. Я проклят устраивать кровавый новогодний пир; пока ко мне не явится смертный с самым щедрым подношением, я буду страдать от голода, и никакая еда этого не утолит. Но люди даже имени моего не знают! Как они будут совершать подношения? Если же смертный попадёт в мои лапы, не предложив еды… Так наказал меня мой отец — я обречён был уничтожать тех, ради кого сражался с ним. Но ты принёс мне щедрое подношение, самое щедрое, какое можно представить, благодарю тебя, мой принц! Хотя, боюсь, ты сам был подношением, которое сделал мне твой отец, правда, он щедростью не отличается. Дитя моё, задумайся на миг, я ведь древнее чудовище!       — Так значит, триста лет вы провели в холодном дворце заключённым в человеческое тело? — Фэн Юйшэ поплотнее закутался в плащ.       Они сидели на ступенях, голова его покоилась на коленях Мо Хунцзина, который говорил эти безумные вещи и гладил его по спине; косички дракона щекотали щёки и шею юноши. Устроились они так потому, что у Фэн Юйшэ немного заболели виски и затылок от откровений соседа, а тот, похоже, с самого начала был не против подержать гостя на руках и погладить, как котёнка.       — Триста тридцать, друг мой.       — Как горько это слышать! — Фэн Юйшэ всё-таки поднялся, и дракон разочарованно опустил руки; звякнули украшения на его косах. — Неужели никто не может освободить вас? Может, я могу отыскать вашего отца и попросить его об этом?       Мо Хунцзин горько рассмеялся.       — Мой отец почивает на вершинах гор и видит сны о далёких мирах, прекраснее, чем может представить себе смертный… А моё проклятие снять нетрудно. Мне должен даровать свободу Император с чистым сердцем. Прости мне мои слова, но твой отец и для этого не годится.       — Но мой старший брат сумеет! — обрадовался Фэн Юйшэ. — Он очень хороший человек! Он всегда был добр со слугами, давал деньги беднякам и единственный играл со мной в детстве. Когда он взойдёт на престол, я обязательно попрошу его снять ваше проклятие, он не откажет! А пока, ведь моему отцу я могу желать лишь долгих лет жизни, я буду вашим другом, хоть вы и древнее чудовище. И подумать не мог, что подружусь с драконом!       Дракон удивлённо взглянул на него и ничего не сказал.

***

      Между ними ничего не переменилось с тех пор, как Мо Хунцзин раскрыл перед Фэн Юйшэ свою сущность. Проходили дни, близилась весна, рассветы случались всё раньше, а закаты — всё позднее, но именно тогда, когда отступила стужа, Фэн Юйшэ сдался. Пригревало солнце, а его мучил холод. Мо Хунцзин разжигал огонь в очаге одним взглядом, но этот огонь будто бы и не источал тепла. Игры с лисами и шарады, которым научил его дракон, стихи, шутки и рисование юноше не наскучили, вовсе нет — просто силы оставили его. В тот день он уже не поднимался на ноги и лежал, закутавшись в плащ.       — Мой принц, — позвал Мо Хунцзин. — Ты совсем замёрз.       — Н-н-ничего, — пробормотал Фэн Юйшэ, подвинувшись ближе к очагу. — У огня согреюсь.       — Этого недостаточно. Ты болен, дитя. Фруктов и хлеба мало, чтобы поддержать твои силы. Ты слишком слаб даже для человека. Позволь, я… — дракон вдруг опустился перед ним на колени и склонил голову; быть может, впервые слабейший из драконов склонил голову перед слабейшим из смертных.       — Господин Мо, что вы делаете?       — Мой принц, я прошу позволения провести эту ночь рядом с тобой. Я не позволю себе ничего недостойного. Я убийца и людоед, но не мерзавец.       — О, я даже не думал подобного! — еле слышно уверил его Фэн Юйшэ. — Что вы, я не могу заподозрить вас, такого благородного че… ой, дракона, в порочных намерениях!       Мо Хунцзин расхохотался. Когда он смеялся, звенели украшения на его многочисленных косах, а в странных змеиных глазах пробегали искры.       — А зря! Драконы бывают падки на людей. Братья мои ни одной красавицы не пропускали, да и я прежде… не брезговал… Но моих потомков, моей крови в вашем народе нет. Однако… Мне доводилось полюбить человека и доводилось… многое другое. Кое-что повторится вновь. Но сейчас, мой принц, позволь исцелить твою болезнь. Закрой глаза и ни о чём не беспокойся. Я расскажу тебе ещё о далёких землях, раз тебе так нравятся мои россказни.       Они устроились на полу, крепко обнявшись, и укрылись дырявым плащом. Фэн Юйшэ и раньше не стеснялся прикосновений дракона, а теперь, свернувшись клубочком в крепких его руках, чувствовал себя так, будто лежит не под рваной тряпкой на жёстком полу, а под тяжёлым тёплым одеялом в мягчайшей постели. Нега растекалась по всему его хрупкому телу, и у этого тела уже не было человеческих очертаний; он задремал и во сне видел себя чешуйчатым зверем с львиными лапами, крыльями и длиннющими усами, свернувшимся в своём логове вместе с другим таким же чудищем, и не различить, где чьи лапы и усы. После вместе, крыло к крылу, они мчались по длинной дороге, ведущей к вершине горы; мимо пастбищ, где бродили стада таких же крылатых быков о пяти ногах; мимо цветущих слив, которые роняли лепестки, и те обращались нежнейшими бабочками; мимо кристально чистых озёр, где играли карпы. Добравшись наперегонки до вершины горы, где сияла в лучах солнца золотая пагода, они миновали её и кинулись в пропасть, но вместо трагического падения взмыли в небеса. Взглянув вниз, Фэн Юйшэ увидел зелёную-зелёную землю, по которой змеилась великая стена, бирюзовые моря, по которым шли торговые суда, степи, где рассыпались жилища кочевников… Когда он проснулся по-настоящему — почувствовал себя лучше прежнего и неожиданно сильно обрадовался солнечному свету, пробивавшемуся в щели под потолком, откуда зимой сыпался на их головы снег и лилась дождевая вода.       — Как красиво! — прошептал он на ухо дракону. — Я будто побывал с вами и в небесах, и в этих дивных странах! Вы мечтаете снова там оказаться, я прав?       — А о чем мечтаешь ты, мой милый?       — Знаете, вам я, наверное, могу это сказать… — Фэн Юйшэ перевернулся на спину. — Вы не будете насмехаться надо мной или называть глупцом, вы не человек, а значит, человеческие обычаи вам чужды. Но я хотел бы жить как можно дальше от императорского двора! Там никто не говорит правды, и нельзя никому ни в чём доверять. Там нужно постоянно думать о том, как держаться, как смотреть, а каждое слово подобно кинжалу, который, возможно, обратят против тебя самого… Мне не под силу было постичь всю эту науку! Я просто старался никому не мешать и не вредить — но меня обвинили в покушении на жизнь Государя… Признаться, мне полегчало, когда меня отправили в ссылку, даже на голодную смерть! Но я предпочёл бы оказаться ещё дальше.       — Однажды ты покинешь это место, мой маленький друг.       — Но и вы его покинете. И когда это случится… могу ли я последовать за вами?       Дракон положил ладонь ему на лоб и ничего не ответил. И вдруг…       — Что это? — встревожился юноша.       Слух его за время этой странной тихой жизни обострился невероятно, но, конечно, уступал драконьему. Мо Хунцзин оставил его, выбежал наружу и тут же вернулся со стрелой в руке и каким-то свитком.       — Кто-то прислал тебе послание, — дракон внимательно рассматривал продырявленное стрелой письмо. — Они, как прежде, боятся подходить близко.       — Мой батюшка скончался! — потрясённо воскликнул принц Фэн Юйшэ. — Какой ужас! Он упал в бочку с вином и утонул! Брат Ли желает видеть меня при дворе… Я помилован!       — Я же говорил, что ты покинешь холодный дворец.       — Но я не хочу оставлять вас! Послушайте, мой брат, должно быть, и есть Император, чистый сердцем! Он может даровать вам свободу. Пойдёмте со мной во дворец!

***

      Стражи преградили им путь, но брат Ли Цзинфэн, сидевший в чайном домике, махнул рукой — мол, проходите. Он держал траур по отцу и был одет в простые белые одежды; глубокая печаль и тревога омрачили его лицо, пусть лишённое красоты, но исполненное благородства. Присутствие Мо Хунцзина его будто бы не взволновало. Казалось, он ждал появления таинственного гостя. А вот Фэн Юйшэ отчего-то очень сильно забеспокоился. А уж когда брат не позволил ему опуститься на колени и отдать все положенные почести (Мо Хунцзин, как существо мистическое, не подумал даже поклониться), юноша понял, что дела плохи.       — Астролог сказал моему отцу, что он умрёт в день, когда новому Императору исполнится семнадцать, — без приветствий сказал Ли Цзинфэн. — Мне двадцать пять. Мне давно известно, что трон не мой.       — Но как это может быть? Ведь ты законный наследник! Я никогда не хотел ни трона, ни власти, я хочу жить вдали от двора и писать стихи! Для чего мне занимать чужое место?       — Для того, чтоб даровать мне свободу, — подал голос Мо Хунцзин, стоявший прямо, как сосна, поодаль от них. — Твой брат этого не сумеет.       — Но мой брат… чист сердцем! Он всегда был добр ко мне! Он такой хороший человек!       — Вовсе нет, — губы Ли Цзинфэна дрогнули, и вдруг он, не стесняясь никого, закрыл лицо руками. — Вот же ты дурак! И я дурак! Когда отец повелел отправить тебя на смерть, я не перечил ему. Я мог бы нарушить его приказ и тайно отправить тебе еды и одеяла. Но я этого не сделал. Потому что, брат Фэн, я подумал, что, раз ты рождён свергнуть отца и занять трон, пусть лучше ты умрёшь от холода и голода, и трон достанется мне!       Фэн Юйшэ опять забыл о вежливости, уронил трость, бросился к брату, схватил его за руки, заставил отнять их от лица и вгляделся в его опухшие от слёз глаза.       — Но… разве бы согрели меня одеяла, из-за которых на тебя обрушился отцовский гнев? — ласково сказал он. — А дурные мысли не делают тебя дурным человеком! Господин Мо, скажите!       — Не делают… по человеческим меркам. И всё же твой брат не сможет снять мои оковы, — возразил дракон, подав юноше потерянную трость. — А значит, ещё одно поколение, а то и не одно, придётся мне провести в заточении в холодном дворце, поджидая глупцов в его тени. Быть может, в борьбе за власть погибнет столько чистых душ, что я никогда не покину это место. Прости, мой друг. Ты мог бы стать моим освободителем, но тогда ты закуёшь в цепи себя, а я этого не хочу. Так что…       — Нет, подожди! — вдруг воскликнул Фэн Юйшэ. — Я придумал!

***

      Они прощались, и прощание затянулось надолго. Быть может, оно затянулось бы на годы, но Фэн Юйшэ переживал, что совсем скоро перестанет быть Императором с чистым сердцем — ведь он лишь человек. Да и не хотелось ему жить сплошными правилами и церемониями, не такой жизни он желал. Но, сидя под цветущим персиковым деревом, он до боли сжимал руки Мо Хунцзина, а тот просто смотрел на него немигающим змеиным взором, и оба они знали, что — пора. Позади остались их совместные прогулки по дорожкам прекрасных садов, уступавших, впрочем, очарованию диких лесов, о которых нашёптывал ему дракон. Позади — вечера за чашечкой чая, полные разговоров; хоть Фэн Юйшэ жил на свете совсем немного, но и ему нашлось, чем потешить дракона — смешными историями, услышанными от слуг, детскими своими воспоминаниями, которым Мо Хунцзин искренне изумлялся, ведь в его драконьем детстве не было ни игры в стеклянные шарики, ни волчка… Их развлекали музыканты и танцовщицы, акробаты и фокусники, и Фэн Юйшэ радовался оттого, что Мо Хунцзину по нраву эти человеческие развлечения. Однако пришло время расстаться. Почему-то теперь узкое длинное лицо дракона, обрамлённое косами, казалось ему таким красивым, что счастьем было бы ослепнуть — всё равно ведь ничего красивее не увидишь за всю жизнь.       — Прежде, чем вы покинете меня… — проговорил наконец юный Император. — Я могу попросить вас об одном одолжении?       — Все, что угодно, мой Император.       — Выслушайте меня, — Фэн Юйшэ вдруг ощутил, что слова как-то трудно ему даются, чего раньше с ним не случалось. — Я должен сказать вам… При дворе не принято говорить напрямую, но… Я ведь ненастоящий Император, мне можно. Но и я прошу от вас прямоты. Если это смешно — смейтесь, если вы оскорблены — я принесу вам свои извинения. Но я… я очень много прочёл стихов. И в некоторых из них говорится… о чувстве, заставляющем сердце биться чаще, щёки пылать, а разум… Разум словно плывет в тумане. Я никогда этого не испытывал. И, признаться, не хочу, потому что я узнал другое. Я узнал, как хорошо бывает разделить с родной душой скудный ужин, и он будет лучше любых яств с императорского стола. Я узнал, как чудесно всю ночь говорить обо всём на свете, а потом уснуть в ваших объятиях, словно… в броне, в зачарованном доспехе. Все ваши слова… я буду помнить до самой смерти. Все дни, что я провёл с вами, были настоящей моей жизнью. И я…       — Ваше Величество, — перебил его дракон. — Я не могу остаться с тобой. Но и не оставлю тебя навсегда. Я буду твоим спутником — в твоих воспоминаниях и стихах, и ты встретишь мою тень в зарослях жасмина, осенний ветер будет звучать эхом моего голоса, а луна… Луной мы будем любоваться вместе, где бы ни были… где бы ни был ты, где бы ни был я.       — Я люблю вас, — тихо-тихо, одними губами, произнёс молодой Император, но ответа не было.       Мо Хунцзин, какое бы имя ни носил в действительности, исчез. И юноша рыдал под цветущим деревом, будто бы и не обещал дракон сопровождать его всюду то тенью, то стихотворной строкой. Он рыдал, потому что был юн и влюблён, потому что не мог представить себе той долгой-долгой жизни, что ждала его впереди — одного, без Мо Хунцзина, и жемчужные нити на его головном уборе звенели, когда он сотрясался от рыданий.

***

      Спустя три дня, всё хорошенько обдумав и тщательно подготовившись, Император Ли Юйшэ отрёкся от престола в пользу брата, вернул себе фамилию Фэн и удалился в хижину в горах.       Лишь раз в году он возвращался во дворец. Сперва он благодарил брата, а затем его сына, нового Императора, за безбедную привольную жизнь, что они позволили ему вести. Ночью, взяв с собой пару булочек, он устраивался на ступенях холодного дворца, совсем обветшавшего, и любовался фейерверками. И, когда он бросал взгляд на густые тени под деревьями, ему виделся тусклый блеск чешуи — но то, быть может, была лишь игра воображения. Иногда к нему прибегали лисы, но близко не подбирались.       Чувствуя, что за ним пристально наблюдают, он вполголоса читал очередное своё стихотворение и надеялся, что оно придется по вкусу дракону. После он оставлял подношение на ступенях дворца и возвращался в хижину.       В ту ночь он думал, что, быть может, последний раз видит фейерверк. Он был уже очень стар; он сложил столько стихов, сколько и не надеялся, и прославился как величайший поэт своей эпохи. Он был так знаменит, что молодые поклонники его поэзии считали автора давным-давно умершим. Каждый образованный юноша должен был знать не менее сотни его стихотворений. Каждая благородная дева, обращаясь к возлюбленному, цитировала его строки. Учёные мужи погрязли в спорах, силясь разгадать причудливый символизм этой поэзии. Одни говорили, что все слова о заморских странах, сказочных созданиях, цветущих садах, драконьих странствиях — суть скитания бренной души по миру, исполненному чудес и страданий в равной мере. Другие утверждали, что фантастические ландшафты — лишь описание прелестей недоступной красавицы, третьи, не меньшие сластолюбцы, видели намёки на весенние игры с тайным любовником… Четвёртые пошли ещё дальше в попытках разгадать секрет Фэн Юйшэ и назвали его алхимиком, только вот непонятно, что за компоненты содержатся в его рецептах и к какому результату приводят. С годами, впрочем, стихи его становились проще и безыскуснее. Руки скрючились, как птичьи лапы, от болезни, и он не мог держать в них кисть, а потому сочинял лишь то, что мог сохранить в слабеющей памяти. С большим трудом он передвигал ноги, а трость становилась совсем уж надежной опорой. Он приобрёл сходство с изображениями древних мудрецов — но, как сам посмеивался, вовсе не их мудрость. И в ту ночь, бросив взор туда, где прежде ему виделись очертания гребня, он увидел Мо Хунцзина, с их последней встречи не постаревшего ни на один день.       — Мой принц, — позвал его юноша с чёрными косами. — Я пришёл взыскать долг. Когда-то ты отдал мне дни своей жизни, целых двадцать восемь дней. Проведи же их со мной!       Поэт Фэн Юйшэ вдруг увидел, как руки его, руки с узловатыми суставами и изуродованными пальцами, вновь помолодели. И со слезами на глазах он протянул свои юные, нежные руки в пятнах туши навстречу тому, кого так долго ждал и любил.