наберу ему позже

      — Можно? — Сигурд прикрывает дверь так, чтобы не хлопнуть. Здоровается полушёпотом:        — Привет, — словно находится у постели тяжело умирающего, что хрень полная: живы все.        Сперва Хвитсерк раскрывает один глаз, глядит поверх бледно-фиолетовых синяков, заострившихся скул, усталости. Раскрывает второй. Отвечает пожатием плеч: ты всё равно уже здесь, вежливость оставь в коридоре.       Заходить в комнату не хочется, потому приходится помаяться немного у косяка. Сигурд ненавидит болеть, ненавидит больных, больницы, запах больниц и запах медикаментов. И вообще, он полагал, что окажется в кабинете терапевта первым.  Сердце болит.       Ни с чего, не по возрасту, и тем не менее болит. Сильно болит, но он затянул. На признание факта ушло полгода, потом записи не было, потом была очередь, потом выяснилось, что Уббе переводят по работе в Эл-солнечный-Эй, и стало не до того. Потом, после отъезда старшего брата с семьёй, Хвитс начал покашливать.        Ну как начал…       Первые неловкие прикрывания губ кулаком появились года три тому, но после прощания, совпавшего с сентябрём, жить через стенку от Хвитсерка стало невыносимо.        — Как ты?        — В гроб не планирую. Аренду смокингов можешь не искать, — с кислой, но всё же улыбкой. Оставлять её без внимания нельзя:       — Не унываешь, смотрю. Добрый знак. — Оставаться в дверях нельзя тоже.       Кому будет приятно чувствовать, что тобой брезгуют из-за визита к врачу? В четыре шага Сигурд добирается до постели. Медлит перед тем, как опуститься на самый её полосатый край. По окнам стекает осень.        Не рыжеволосая красавица с золотом украшений и солнечными зайцами в кудрях по утру, а серая циститная дрянь. Небо по ощущениям держится исключительно за шпиль городской Ратуши. Висит на острие низкой балдахиновой тряпкой, рыдает на брусчатку и зонтики. Мерзкое время. Если сам не горишь, в пору лечь в постель, разложиться и спать.       Брат прячет в вязаном вороте нарочитый зевок.       — Прости. Не хотел будить, — Сигурд похлопывает по плечу, поостревшему, как и скулы. Глядит тревожно и вопросительно:       — Что сказали?        Так, вроде, следует вести себя на случай участия к судьбе захворавшего? По крайней мере, подобным образом поступают персонажи драм. Не хватает разве что нарядной корзины с фруктами и открытки с видами.        «Зато цветов — с избытком,» — занятый этой достаточно чёрной мыслью, Сигурд упускает начало:       — …в хронической форме. Наблюдаться раз в полгода. Избегать переохлаждений и стрессов, — перечисляет брат, удобнее устраиваясь на подушке. Кивает в сторону подоконника:       — Ну и эта ерунда курсами. Если иммунитет не подведёт — резать не будут, — последнее произносится тоном человека извиняющегося, а не сетующего.        Проследив за движением, Сигурд неопределённо мычит. Да и что можно сказать?        Их не учили заботиться, так уж вышло. Чистить зубы мягкими выметающими движениями — да. Опасаться незнакомцев с конфетами и щенками — разумеется. Переходить дорогу на зелёный сигнал светофора, отличать нож для рыбы от ножа для паштетов, Мане от Моне, потреблять больше клетчатки, но в остальном…        С отъездом старшего брата дом стал пустым и холодным. Именно Уббе повезло уметь склеивать и согревать в периоды эмоциональных штормов. Дар, недоступный никому более семье Рагнарсонов, включая мать и отца.       На подоконнике — троп «здесь-есть-всё-тумбочки» в спальню, равно как и в текст, не подвезли — выстроена батарея «этой ерунды курсами». Антибиотики, антисептики, прочие «анти» в пластике, картоне и полиэтилене. Смятые комками салфетки. Особенно выделяется огромная белая колба с клювом, вкрученным в горлышко. Свечение фонарей, желтушное и дрожащее из-за потоков воды, бегущих по стёклам, мешает название в кашу. Что-то серьёзное, если судить по обширной гармошке-вкладышу рядышком.       — Дела… — Тянет Сигурд на выдохе.       На следующие минут двадцать они заводят беседу, разбавленную шумами дождя. Брат слушает, а говорит Сигурд, потому как он-то горит. И ему есть чем поделиться.       «Реликты» — команда, где он на басу с основания — выросли таки из гаража и заработка типа «субботнее свежее мясо» в насквозь прокуренном «Бункере», где из удобств для музыкантов предусмотрено только ведро для тушения сигарет. Грядёт первая свадьба! Мероприятие, куда их порекомендовал Уббе. Да, придётся надеть пиджаки и нагладить рубашки, играть сладкие каверы, но прогресс очевиден. Плюс, в дополнение к гонорару, их обещались кормить. Это греет вопреки заблуждению о пользе голода для творцов.        Выходит коснуться и нового витка в отношениях с Маргрет. Довериться Хвитсерку можно. Тот не осудит, хотя Сигурда разбирает ознобом от одной только мысли, что младшенький — мамина радость — случаем пронзает о ней. Тогда вынута будет вся душа сигурдова вместе со внутренностями, сбрызнута ядом и истыкана шпильками перед подачей к столу.       Стоит отдать должное, Хвитсерк держится молодцом:       — Прекрати копаться в себе. Разве сердцу прикажешь? — Кивает, где требуется:       — О табу на отношения с бывшей старшего брата я не слышал, — и смеётся вполне естественно, откидываясь спиной на постельный сатин. Шутит:       — Это, в конце концов, не инцест. Детей с двухметровыми подбородками она тебе не ро… — пока фраза не обрывается вдруг на неприятном чмокающем полуслове.        Лицо, посветлевшее было, складывается в гримасу боли, и больше всего Хвитсерк похож на бедолагу, проглотившего острую рыбью косточку. Кадык дёргается вверх и вниз, шея раздувается. Белки и щёки наливаются кровью. Раз, второй хлопнув губами, он прячется в сгибе локтя, но даже так на это страшно смотреть. Поборов растерянность, Сигурд вкладывает в вытянутую руку тот самый флакон, ворох салфеток. Морщится шипению, с которым работает помпа. В недоумении  щурится: после процедур у краешка нижней губы остаётся склизкий бледный комок.       — Обалдеть! — Сигурд не верит себе:       — О-бал-деть!! — А ведь он и не знал. Не удосужился поинтересоваться, что именно тянется изнутри к хвитсеркову горлу. Брат стирает смятый лепесток и прячет зачем-то в кармане спортивок. До горячих ушей смущается:       — Да, ромашка. Аптечная, если вдаваться. Сам удивлён. Боги… — после колбы смешок выходит клокочущим и скольким.       — Не думал, что меня удавит сорняк.        — С розами пришлось бы хуже, — сомнительное утешение, что читается в тусклой усмешке:       — Эксперт нашёлся.       — Не эксперт, но нагуглить сайт «ланцета» я в состоянии.       Прибулькнув сперва, Хвитсерк принимается снова и больно корчиться в руку. Прокашлявшись, просит:       — Давай сменим тему? — но сменить тему не получается. Слишком многое вертится на языке:       — Это странно, знаешь. У тебя всё хорошо, Хвитс. Нет, разве? Приглашение на стажировку, футбольные кубки, повышенная стипендия как спортсмену. Ты смог бросить курить, — перечисляет Сигурд, сгибая по очереди пальцы:       — Тора.        На улице, точно в бочку, ухает глухо гром. Вторым голосом вступает сигналка соседской «Вольво». Соседский джек-рассел Маркус тоже не отстаёт. Надрывается истерически, носится на коротких лапах среди луж и лавров одинокой фру Андерсон.       — Она заходила утром. Принесла банановый хлеб и апельсины. Обиделась, что ты не спустился. Зачем динамишь её? — С укоризной.        Нет ответа. Только новое буханье за окном, вопли собаки. Вопли фру Андерсов:       — Ко мне! Вернись ко мне! Пожалуйста! — зовущей Маркуса в дом:       — Вернись!       Хвитсерк же задумчиво трёт рот рукавом. Свитера. Смутно знакомого синего свитера в объёмные уютные косы, и явно с чужого плеча. Где бы Сигурд мог его видеть?       — Кстати! — Только теперь он вспоминает, зачем приходил:       — Уббе звонил!       Впервые за время беседы нечто живое и яркое зажигается в глубине глаз напротив. И затухает, стекает по горлу в цветущие аптечной ромашкой полости.       — И как он? — Сухо.        — Волнуется. Ты перестал отвечать. Месяц, Хвитс.       — Занят был. — Жестом брат просит поставить колбу обратно:       — То одно, то другое. Сам знаешь, как оно бывает. Наберу ему позже.