Иное важнее нашей любви

      Какавача появился внезапно. Вбежал солнечным лучиком в затененную церквушку и тут же залил её своим светом. В небольшом и правильном помещении Какавача ощущался непривычно, не желая укладываться в привычные рамки и законы этого места. Он громко и невпопад пел на утренней молитве, совсем не под стать сестре, наполнявшей церковь хрустальным голосом. Падал в ноги, но не Христу, а Зарянке, смеясь и покрывая поцелуями босые ноги. Распускал свои руки сразу везде, хватая со спины Воскресение или ловко выуживая лишнюю порцию печенья. В полной бесконечной темноты жизни Воскресения, он ощущался как пробившийся наконец лучик света.       Какавача одновременно невероятно притягивал и раздражал. Хотелось схватить его за светлые густые волосы и похвалить на пол, любуясь им и одновременно закрывая собой, не давая никому даже возможности приблизится к нему. Хотелось вынуть его зрачки из глазниц и сжать в кулаке, прижимая к сердцу, а Какавача будто бы и не был против. Лёжа на спине и болтая ногами, самозабвенно наблюдая за Воскресением и восхищаясь каждым его словом, таская цветы и падая на колени почему то уже не Зарянке, а ему. Какавача позволял себе безбожно неправильные вещи, каждый раз оставляя размашистые поцелуи на белоснежной коже. А в груди у Воскресения, тем временем, вздымалась тёмная гора. Всё разумное, что у него было, так и кричало об опасности, исходившей от деревенского мальчишки. Отказывалось осознавать происходящее, велело выбросить его из головы и прочесть лишнюю молитву перед сном. И тем не менее, стоило Воскресению заслышать звонкий мальчишеский голос, в сердце вспыхивало невиданное ранее тёплое чувство.       Иногда «разумная» часть пересиливала, переходя в безумие и заставляя творить страшные вещи, не осознавая себя. Тогда в ответ на, уже ставшие обычными, объятия, в руку Какаваче впивались острые ногти. Воскресение боялся этой части себя, но гораздо сильнее, до холодного пота и судорог, он не хотел признавать, что что-то испытывает к этому мальчишке. Что-то жгучее и неправильное, что-то, чего не должно было существовать. Как и его. Пронзив однажды голову Воскресения, теперь мысль не оставляла его в покое ни на секунду. И теперь, стоило Какаваче вновь появится на пороге церквушки, Воскресение подбрасывало вверх, а после стремительно бросало вниз, заботливо придавливая каменной плитой напоследок. Внешне он оставался безупречно спокойным, однако внутри у него постепенно росла самая настоящая ненависть. Бурлящая, выплескивающаяся через край и раздирающая грудь, ненависть к себе и своим чувствам, ненависть к церкви и своему положению, ненависть к нему. Все чаще избегая и все реже поднимая на, будто бы ничего не замечавшего, Какавачу, глаза, Воскресение все сильнее укреплялся в одной единственной мысли: мальчишка это что-то неправильное и существовать его не должно.       Утро того дня было, непривычно для осени, солнечным и теплым. Отец отпустил погулять, а рядом внезапно возник Какавача. Предложив поиграть, ловко хлопнул по плечу и ринулся в лес, заливисто смеясь. Воскресение не сопротивлялся, ощущая странную отрешенность и спокойствие. Каждый звук эхом отдавался в голове, каждая букашка замирала в памяти. С каждым шагом ухало сердце, с каждым вздохом делался еще один. И ярче всего — ярче каждого листочка, ярче самого солнца, был Какавача. Воскресение не сопротивлялся ни тогда, когда его взяли за руку, ни тогда, когда его смазано чмокнули в щеку. Крепче схватил Какавачу, почувствовав прохладу его загорелой кожи, коснулся ладонями поясницы, и только тогда отпустил. Мальчик словно ничего не замечал — как котенок льнул к Воскресению, забивая соломенными волосами жадно хватающий воздух рот. А ведь с Какавачей воздуха не хватало всегда. И с каждым прикосновением, которое позволял себе Воскресение, с каждым шагом глубже в лес, в нем оставалось все меньше чего-то разумного.       К полудню хлынул дождь, резко, внезапно. Ветер рвал деревья, хлестал ветками и вздымал листья. Ливень не оставлял сухого места, больно ударяя по открытым участкам кожи. То и дело вспыхивали молнии, раскатисто взрывался гром. Какавача испуганно вцепился в Воскресение, скуля. Ощущая его вес на себе, Воскресение словно оцепенел. Вокруг все шелестело, грохотало, свистело, но для него все звуки словно исчезли. В давящей, мучительной тишине мысли продирались с трудом.       Впрочем, думать было уже незачем.       Воскресение уже все знал.       Он уже все решил.       — Пожалуйста, пойдем домой! Мне страшно! — взвизгнул Какавача, все крепче вцепляясь в Воскресение.       — Страшно? — голос гулко отдавался в голове, создавалось ощущение, словно он вовсе и не принадлежал хозяину, — А то что ты делаешь, не страшно? То, как ты смотришь на меня? Как трогаешь? Это Господь гневается на нас, потому что это все — не правильно!       О чем ты? — Какавача всхлипывал все громче, чувствуя смыкающиеся вокруг своей шеи холодные пальцы.       — Это ты во всем виноват!       Звучный крик и детский плач заглушил взрыв грома, а когда он затих, уже ничего нельзя было услышать.       В лесу стало непривычно тихо — так тихо, как только может быть в бурю.       Воскресение не оглядывался, не думал, не жалел.       Он поступил по указу Господа, другого выбора у него не было.       Никто не станет волноваться за беспечного сироту, пропавшего в лесу, что иногда случалось. И уж точно никто никогда не подумает, что ребенок из глубоко религиозной семьи, чтящий все исповеди Бога, как-то к этому причастен.