На наших ошибках

Такой исход точно не был частью планов Джейса – хотя он даже не может сказать, будто у него был какой-то четко очерченный, определенный план. Лишь смутным маяком мелькавшая во тьме впереди, затянутая туманом цель – уничтожать хекстек. После ада, который он увидел, в котором ему пришлось просуществовать дни и недели, ощущавшиеся годами и годами – это осталось всем, на что был способен в тот миг. Всем, что мог видеть там, в будущем перед собой. Потому что либо это, либо то самое будущее… альтернативная реальность или все же будущее? Впрочем, а есть ли разница, если суть остается неизменной – наступление этого никак нельзя было допустить. Не оставалось времени думать. Анализировать. Даже останавливаться для того, чтобы немного заново освоиться во вновь знакомом, привычном мире, где не нужно силой выдирать себе каждое мгновение существования – не оставалось возможности. Нужно было действовать здесь и сейчас. Здесь и сейчас, пока подталкивал голос в голосе. Пока подталкивало знание того, что сделать должен. Пока в памяти еще так ярок был образ ужаса, который Джейс увидел. Поэтому он действовал.

***

Вот только действия его привели совсем не к тем результатам. На которые мог бы надеяться.

***

Позже, вернувшись назад в Пилтовер, Джейс даже не может полностью восстановить всю цепочку событий – затуманенный, разорванный на лоскуты в те мгновения разум, отказывается хоть сколько-то ему в этом помогать. Знает он лишь исход. Каким-то образом все закрутилось так, что Виктор спас Джейсу жизнь. Вот только по итогу он не стал таким же, как все остальные, им спасенные – на него не снисходит озарение, просветление, его не превращает в послушную пешку Виктора, его покорного и верного будущего солдата. Ты и впрямь веришь в собственные слова? Что Виктор – тот Виктор, которого ты знаешь годами – может собирать себе будущих солдат из тех, кого спасает? Что все лишь ради этого? …отзывается едкий голос в его голове, смутно напоминающий самого Виктора. Но ему тут же противостоит другой голос. В куда больше степени напоминающий самого Джейса. Не едкий, не сочащийся саркастичным ядом – но грубый, жесткий и непреклонный. Это – не Виктор. Не называй это Виктором. А чем еще может увиденное быть? Именно этому голосу куда сильнее склонен верить Джейс – вторящему его мыслям и звучащему, как он сам, а не как человек, теперь не просто чужой ему, а превратившийся во врага, которого нужно уничтожить. Ради безопасности целого мира. Вот только проблема в том, что, может, в послушную пешку он и не превратился – но все равно теперь накрепко связан с хекстеком, связан… С Виктором. Может слышат его там, в собственной голове, не способный скрыться от него, избавиться от него даже в своем сознании. Хотел ли Джейс этого? Просил бы об этом? Конечно, нет.

***

Вот только его мнением никто не интересовался.

***

От сложившейся ситуации Джейс, безусловно, совсем не в восторге – настолько от восторга далек, насколько это возможно. Пытаясь заново освоиться в Пилтовере, в мире относительного покоя – где, тем не менее, все в любой миг может на воздух взлететь, – он, своей цели так и не добившийся, к этому даже не приблизившийся, зато получивший последствия, с которым нужно теперь как-то разбираться… Ну, от кого-то целостного и полностью осознанного Джейс ощущает себя далекий. После того, как Виктор спас его – туман и тьма в голове прояснились, мрачные голос, его тяжелое и давящее, темное давление где-то в подкорке исчезли, сменившись парадоксальной светлой тенью нового чужого присутствия. Присутствия самого Виктора. Или не-Виктора – потому что Джейс отказывается признавать его тем, кто был когда-то ему лучшим другим, самым близким человеком. Насколько ничего не понимающим и расколотым, запутавшимся и не знающим, что ему дальше делать, он не ощущал себя еще никогда. Приходится признать, что сразу после своего спасения, лишь немного придя в себя, лишь немного реальность осознавав – по сути, Джейс от Виктора сбежал, лишь в тот момент, глядя в такое знакомое и незнакомое, склонившееся над ним лицо, вдруг остро осознав. Для того, чтобы уничтожить хекстек – пришлось бы уничтожить и самого Виктора. К чему оказался так невероятно близок. Вместо того, чтобы ощутить разочарования из-за провалившейся попытки – ощутил тогда Джейс лишь страх при мысли о том, что чуть не сделал, и отголосок облегчения. Потому, что не сделал.

***

Лишь позже Джеймс осознает и то, что теперь уничтожить хекстек – значит и уничтожить и самого себя. Потому что вот же он, теперь в собственной голове Джейсе. Но почему-то мысль о собственной смерти ужасает его несоизмеримо меньше. Чем мысль о смерти Виктора.

***

Все это злит Джейса. Злит так, как не злило ничто и никогда. Поначалу он старательно от связи с Виктором загораживается – отказывается реагировать на его присутствие где-то на задворках сознания, отказывается реагировать на сам хекстек, отказывается реагировать на периодические реплики, всплывающие в голове таким знакомым. Но таким чужим голосом. Потому что там, где раньше в этом голосе, лишь кажущемся непрошибаемо ровным и спокойным – очень хорошо знающему Виктора Джейсу все же удавалось уловить что-то острое и напряженное, будто готовое в любую секунду противостоять миру, если придется; где получалось заметить редкие, но бесценные эмоции; где часто звучали едкость и сарказм, беззлобные и больше дразнящие, если были направлены на самого Джейса. Теперь осталось… Только спокойствие. Какая-то умиротворенность, мягкая, незыблемая уверенность, будто мир для Виктора теперь – открытая книга, каждая страница которого ему доступна, а если даже еще не изучена, то он легко, за считанные секунды может нужную ему найти и изучить. Будто сам Джейс – открытая книга для Виктора. На самом деле, последнее ощущение не должно быть чем-то совсем уж новым – все-таки, они были лучшими друзьями годами, они годами делили на двоих мечты и планы, они годами друг за другом наблюдали, друг друга изучали и по итогу знали друг друга лучше, чем кто-либо еще в этом мире. А может быть, в чем-то лучше, чем они знали сами себя. Как Джейс всегда был единственным, кто мог вытащить Виктора из его мастерских и лабораторий, чтобы заставить поспать и поесть – хотя даже ему это стоило огромных усилий и понадобились годы, чтобы подобному искусству научиться. Чтобы научиться вылавливать момент, когда это в принципе возможно. Так и Виктор всегда за сияющими улыбками Джейса и показательными тоннами энергии, которыми от него прет, демонстрируя готовность в любую секунду помочь всему миру и весь мир спасти – всегда безошибочно мог распознать усталость, или грусть, или редкое для него, но все же не невозможное раздражение. Всегда знал, когда нужно просто побыть рядом или поговорить с ним. Или просто провести время в уютном молчании, затащив Джейса в лабораторию и проведя с ним время за знакомыми им исследованиями, абсолютно синхронизируясь движениями и мыслями, когда слова и не нужны. Хотя, на самом деле, любые усталость и напряжение Джейса по определению начинали ощущаться не так остро, если Виктор оказывался рядом. Само его присутствие заставляло что-то внутри расслабиться, успокоиться. Знал ли сам Виктор об этом или нет, знал ли, что дело всегда было именно в нем, а не в отвлечении чужим присутствием, разговорами, работой – Джейс не знает. Но. Тем не менее. Да, ощущение того, что Виктор знает его, читает его, как открытую книгу – не должно быть для Джейса чем-то новым или хоть сколько-то незнакомым. И все-таки. Сейчас это именно так. Потому что раньше Виктор знал Джейса, как лучший друг, как человек, которого он подпустил к себе настолько близко, как не подпускал никого и никогда – пусть и осознал это слишком, до ужасающего поздно, когда ничего исправить и вернуть было уже невозможно. Когда все сломалось. Осыпалось. А Джейс остался стоять посреди руин, вдруг поняв, что, хотя ему казалось, будто у него, в целом открытого и без проблем идущего на контакт с другими людьми, уйма тех, кого мог бы назвать друзьями – на самом деле никогда не было и не будет никого ближе Виктора. Никто и никогда вот так его не поймет. Ни с кем и никогда не будет такого единения и разумов, и душ. Но теперь уже – слишком поздно, в какой-то момент их дорога, которая так долго казалась общей, вдруг разветвилась, они отправились разными путями и вдруг знать друг друга перестали. Вдруг тогда. В тот день, когда Виктор наконец очнулся после всех этих дней ожидания, которые Джейсу показались адом – вместо того, чтобы получить наконец своего лучшего друга обратно, получить обратно мир, по которому тоскует, в котором нуждается, который, незаметно для самого себя, из хватки упустив, свернув куда-то не туда. К чему-то совершенно ненужному и неважному…

***

…вместо облегчения, которое даже ощутить толком не успел. Остался Джейс посреди пустоты.

***

Потому что Виктор ушел. Без колебаний и сомнений. Едва-едва очнувшись – принял решение тут же, так, будто даже находясь все эти дни в бессознательном состоянии, в подобии комы, на самом деле уже знал, что сделает, как только очнется. Будто на самом деле это было самым простым решением в его жизни – оставить Джейса одного, повернуться к нему спиной, уйти. Уйти. Уйти, игнорируя все слова, все обещания, что все вновь будет, как когда-то, что Джейс наконец понял. Но на самом деле он знал, что как когда-то уже не будет, что это попросту невозможно, что так, черт возьми, в реальном мире не случается, что разрушенное прошлое легко, по щелчку пальцев не возвращается. Очевидно, Виктор знал тоже. Он выглядел в тот день одновременно таким знакомым и родным – это был его Виктор, его лучший друг, человек, с которым они делили на двоих планы и мечты, разум и душу, вид которого, вновь стоящего на ногах, вот здесь, рядом, рукой подать, наполнил грудную клетку светом и теплом вместо всех тех отчаяния и удушения, которые царили там все дни ожидания. О котором отчаянно хотелось позаботиться – укутать в свой пиджак и обнять, укутать в себя, пряча от холода, от разрухи, от смерти, которая чуть не дотянула до Виктора свои уродливые костлявые руки. Едва-едва не заставив Джейса его потерять. Но ведь Виктор вернулся к нему. Виктор вернулся к нему. Виктор…

***

…Виктор никогда к нему не возвращался – потому что, одновременно такой родной, вдруг оказалось, что он также стал невыносимо чужим. Это стало так понятно, как только он заговорил. Будто теперь Виктор знал что-то. Видел что-то, совершенно Джейсу недоступное. Будто прикоснулся к свету – и это изменило все, заставив его увидеть мир под новым ракурсом, увидеть такие детали этого мира, которые совершенно Джейсу не доступны. А затем Виктор ушел. Ушел. Ушел. Ушел по дороге, ярко освещенной для него теперь светом – оставляя Джейса позади себя в темноте. Оставляя его таким злым – злым на Виктора, ушедшего так легко, без колебаний и сомнений, будто и не было все эти лет вместе, бок о бок, с планами и мечтами на двоих, с единением разумов и душ. Злым на хекстер, который спас Виктора – но в то же время отобрал его у Джейса. Злым…

***

…злым на самого себя.

***

На самого себя, пожалуй, сильнее всех. Потому что отвлекся на неважное и ненужное – которое в тот момент важным и нужным казалось. Тогда как на самом деле его место всегда, всегда было не в каком-то там совете, будучи каким-то там символом, рекламной мишурой, фальшивой улыбкой для всех окружающих, удобной, выгодной инвестицией. А лишь рядом с Виктором, в лабораториях, за исследованиями, следя за тем, чтобы он хоть никогда ел и спал, забывая при этом есть и спать сам. Но эти мысли Джейс настойчиво игнорировал. Не мог думать о том, что на самом деле сам, сам во всем виноват, что на самом деле это он первым отвернулся от Виктора, ушел от Виктора, начал разрушать ту связь, которая между ними была, сам этого не понимая и не замечая. Теперь же предпочитал именно Виктора во всем и винить. Перебросить всю ответственность за то, как все разрушилось – на него одного.

***

В эти мгновения Джейс тоже предпочитает считать ответственным во всем именно Виктора – Виктора, для которого он вновь открытая книга. Но теперь совсем чужим, отстраненным образом. Не как лучшие друзья, которые на равных и взаимно друг друга знают так, как не знает никто больше, которые годами общались, сближались, изучали друг друга, наблюдали друг за другом ради этого знания. Нет. Теперь знание Виктора – абсолютное. Теперь он не лучший друг, находящийся на равных – теперь он словно вознесшееся божество, которое находится несоизмеримо выше Джейса, видя весь мир, находящийся у него словно на ладони. Тогда как Джейс в это время остался там, внизу. Будучи открытой книгой для Виктора – но сам не зная о нем, когда-то лучшем друге, когда-то самом близком человеке, совершенно ничего. Это злит Джейса. Злит так, как не злило никогда и ничто – и не то чтобы чувство злости в принципе для него что-то совершенно новое, но все же злился он раньше редко, когда происходило что-то, действительно этого заслуживающее. А настолько разъяренным, как сейчас он в принципе не ощущал себя никогда. Потому и не знает. Понятия и не имеет, каким образом в принципе с этим справиться. Ему хочется вышвырнуть все эти потоки злости туда, во внешний мир, чтобы наконец вновь получилось легче дышать. Именно это ведь и пытался сделать, когда чуть не уничтожил хекстек…

***

…а вместе с ним чуть не уничтожил и Виктора.

***

От мысли об этом внутри что-то холодеет – но Джейс отмахивается. Нет. Чушь. Это уже не его лучший друг, не Виктор, которого он когда-то знал – а некто, возомнивший себя божеством, имеющим право решать судьбу целого мира, даже если обратит этот мир в пепел. А Джейс ведь этот пепел видел. Видел те руины, в которые мир может обратиться – и не может, не имеет права этого допустить. Испытывает отвращение при мысли о том, что теперь сам с хекстеком связан – что лишь является очередной причиной для уничтожения, даже если для этого придется умереть самому. Но пожертвовать собой – совсем не проблема. Это даже не жертва. Ведь больше, чем к хекстеку – Джейс испытывает отвращение разве что к себе самому. Теперь тяжело и мрачное чужое присутствие в своем сознание, преследовавшее его после того, как вырвался из того мира – из их возможного будущего? – ушло и мыслить выходит немного яснее… Но в то же время теперь там продолжает ощущаться присутствие Виктора. Куда более легкое. Светлое, не давящее совершенно, не ощущающееся тяжестью.

***

Но заставляющее скрипеть зубами лишь сильнее. Лишь отчаяннее.

***

«Ты не сможешь всегда игнорировать это, Джейс». В один из дней слышит Джейс вновь голос в собственном сознании, одновременно такой знакомый и такой незнакомый. Такой родной и такой чужой. Знакомые низкие, чуть хрипящие интонации, знакомая спокойная уверенность, выверенность каждого слова – но, в то же время, совсем незнакомые ноты, вплетающиеся в привычную, когда-то отлично изученную мелодию. Потому что теперь спокойная уверенность перешла на другой, всезнающий, но при этом не самодовольный уровень. Потому что теперь низкий хрип звучит одновременно тверже и мягче. Как же все это раздражает. В очередной раз скрипнув зубами – в последнее время Джейс делает это все чаще, и если так пойдет, споро их в пыль сотрет, – он притворяется, будто ничего не слышит, будто ничего не происходит, продолжая возиться с чертежами. Притворяется. Притворяется. Притворяется. Снова – притворяется. Как делает всегда, заслышав этого голос в своем сознании.

***

Вот только знает, что все бессмысленно. Как притворство. Так и попытки работать, что-то стоящее создать.

***

Все мысли, все идеи – теперь, кажется, попросту рассыпаются в пальцах Джейса, не стоя совершенно ничего, совершенно ни к чему не приводя. Не приводя так, как когда Виктор был рядом – и одним своим присутствием, сиянием своего разума зажигал и собственный разум Джейса, заставляя его искрить идеями, вдохновляя на их воплощение в жизнь. Но… Теперь ничего из этого нет. Злость, такая ему незнакомая – но за которой получается спрятаться от всего остального, чего испытывать, ощущать, чувствовать не хочется, – на секунду перекрывает отчаянием, когда в голове мелькает невольное. …я что, без него ничего не стою? Ведь, вроде бы, ум Джейса был при нем еще до встречи с Виктором – должен был остаться и после него, верно? Вот только, если так вспомнить – пусть идеи и были, пусть и было какое-то воплощение, пусть были планы-теории, но до их двоих знакомства, до того, как они начали своих идеи на двоих делать, это оставалось… Довольно-таки пустым. Неважным и блеклым – просто тогда Джейс еще не знал, что может быть иначе, потому и казалось, будто так и должно быть, будто это нормально. Но теперь-то он знает. Знает, как могут сиять идеи, планы, мысли в собственной голове, как они могут выстраиваться в логические последовательности, плыть линиями чертежей, становиться судорожными меловыми надписями на доске, когда руки едва-едва за новыми и новыми вспышками в голове поспевают. Знает, каково это. Когда рядом есть человек, сходу подхватывающий любые мысли и идеи, развивающий их во что-то огромное и прекрасное, стоящее того, чтобы стать реальным. Подбрасывающий собственные гениальные идеи и мысли, за которые сознание цепляется счастливо, уже уплывая дальше, уже что-то новое генерируя. Теперь – всего этого нет. Без Виктора. Кажется. Ничего нет, невозможно вновь просто вернуться к тому, как было когда-то, без него – и не ощущать пустоту, не ощущать потерянность, не ощущать самого себя бездарным и жалким, беспомощным и никчемным, а от того таким злым, злым, злым. Ничего. Без Виктора. Совсем не стоящим. «Конечно же, стоишь. Не знаю, как ты можешь думать иначе?» – слышится вдруг в голове ответное, знакомо-незнакомое. Там, где раньше Джейс научился сквозь годы бок о бок вылавливать в голосе Виктора эмоции, пока все остальные услышали бы только безразличие и флегматичность – теперь, с этим, новым не-Виктором обычно ему вовсе не удается ни единой эмоции в холоде его новой спокойной, просветленной уверенности выловить. Обычно – не удается. Но прямо сейчас кажется, будто он слышит, выхватывает в интонациях что-то хмурое. Кажется, будто Виктор недоволен самой мыслью о том, что Джейс может подобным образом о самом себе думать – но наверняка он просто ошибается, наверняка ему просто мерещится и что-то хмурое, и подобные вложенный в это смысл. Потому что это больше – не его лучший друг. Это – кто-то чужой. Неправильный. Божеством себя возомнивший. Такое чужое вмешательство в ход собственных мыслей только заставляет Джейса разозлиться сильнее, разливается подкожной яростью, как мраком, и ему хочется тут же зарычать… …убирайся из моей гребаной головы! Потому что очередное подобное напоминание о том, что они теперь связаны разумами вполне буквально, и он даже подумать ничего не может без того, чтобы это узнал, услышал Виктор – бесит до невозможности. Раньше им никакой связи и не нужно было, чтобы мысли друг друга без проблем читать, чтобы синхронизироваться идеями, движениями, разумами. Джейс скучает по этому. Джейс запрещает себе по этому скучать. Вот только он ловит себя на том, что вместо разъяренного рыка, которого сам от себя ожидал – вдруг думает: «Откуда тебе знать?» – и получается это как-то больше отчаянно, чем зло. Больше потерянно, загнанно, надломленно. Чем разъяренно. А еще – это первый раз, когда Джейс напрямую обращается к Виктору. Когда признает его существование в своем сознании вместо того, чтобы делать вид, будто того вовсе нет, будто никаких изменений не произошло. Будто в собственной голове Джейс до сих пор лишь один. «Потому что я знаю тебя», – слышится вновь вот это просветленно-уверенное, монотонно-спокойное, чужое-чужое-чужое. На языке появляется горечь при мысли о том, что и впрямь знает – знает, как всевидящее божество, у которого на ладони весь мир, а Джейс лишь песчинка в этом мире, едва ли в принципе внимания хоть сколько-нибудь достойная. Но это знание. Абсолютное и отстраненное. Стоил ли оно на самом деле хоть чего-то? Вот раньше – да. Раньше Виктор знал его, знал, как лучший друг, знал, как самый близкий человек, знал, как никто и никогда не узнает. А сейчас… «Нет, не знаешь», – думает Джейс с горечью. Это одновременно самая его большая ложь за всю жизнь – и самая болезненная правда. «Знаю, – настаивает осторожно тем временем Виктор. – Я знаю, как ты можешь гореть своими идеями. Знаю, как выглядят тени под твоими глазами после многочисленных бессонных ночей, проведенных за воплощением этих идей, и как они не мешают тебе сиять, когда наконец идея находит свое воплощение. Знаю, как ты тоннами пьешь кофе сам, чтобы не спать – но неодобрительно смотришь на меня и поджимаешь губы, если я делаю тоже самое. Я знаю…» – Заткнись! – не выдержав, ревет Джейс на этот раз уже вслух, во всю глотку, во всю мощь легких так, что ему кажется – даже стены сотрясаются от этого крика. Потому что не может. Просто не может это слушать. Спокойный голос Виктора говорит все это так, будто оно происходило вчера, будто может произойти завтра, будто все еще остается их реальностью… Хотя на самом деле нет. На самом деле это лишь иллюзия и он произносит свои слова пусть в настоящем времени – но при этом отстраненно, монотонно, по-прежнему без эмоций, как рассказчик, которому лишь удобнее в настоящем временем говорить. Но для Джейса… Для Джейса услышанное ощущается так, будто Виктор и впрямь подразумевает – это все еще их реальность, это будет реальностью завтра, через неделю, спустя год. От этого – больно. Больно от того, как этот не-Виктор перечисляет все эти детали, которые знал о Джейсе его Виктор, его лучший друг, его самый близкий человек – так, будто имеет право на это знание, так, будто он и есть тот самый Виктор. …а это он и есть, – тихо шепчет голос в глубине сознания. Разве ты не видишь? Не слышишь? Но Джейс – отмахивается, игнорирует, скрипит зубами. Нет, не видит. Нет, это не тот же человек – попросту не может им быть, потому что его Виктор никогда вот так легко, без каких-либо колебаний, сомнений, не ушел бы от него. Не променял бы их идеи на двоих, планы на двоих на… На что? На то, чтобы стать божеством? …как ты променял все это на место в совете? – отзывается внутренний голос ехидством, и Джейс скрипит зубами сильнее, вот-вот лишь пыль и останется. Ему хочется спорить и отрицать. Хочется притвориться, что тогда все было иначе – но почему-то не выходит. – Убирайся из моей головы, – по итогу лишь рычит он зло и отчаянно, вновь вслух – но теперь уже контрастно тихо на фоне своего предыдущего крика, почти на грани слышимости. При этом Джейс сам не уверен, кому именно это говорит. То ли Виктору, то ли вот этому собственному внутреннему голосу, озвучивающему то, о чем думать, что признавать совсем не хочется. То ли. Может быть. Вовсе самому себе – потому что иногда кажется, что самое невыносимое присутствие в голове Джейса это не Виктор, это не голоса, озвучивающие то, о чем он сам так старательно не думает. А лишь сам Джейс. Увязший в злости, в самообмане, кажущийся сам себе куда более чужим, чем этот, новый Виктор-божество. Тем менее, понимает тот или нет, улавливает в чужом сознании или нет тот факт, что Джейс на самом деле и сам не знает, кого именно прогоняет – но Виктор… не-Виктор спокойно произносит в ответ, просветленно-невозмутимый: «Как скажешь». После чего его присутствие вновь становится лишь тенью где-то там, на задворках сознания, парадоксально светлой и совсем не давящей – он уходит. Он вновь уходит. А Джейс, который должен быть этому счастлив – почему-то ощущает укол разочарования, тут же отметая его от себя. Предпочитая игнорировать и отрицать.

***

Это – первый раз, когда он отвечает Виктору в собственной голове. Первый – и, как обещает сам себе Джейс, последний.

***

Конечно же, это обещание сдержать ему совершенно не удается.

***

В следующий все происходит в тот день, когда Джейс, не выдержав не выдержав неспособность выжать из себя хоть что-то стоящее, заслуживающее воплощения, хотя бы отдаленно напоминающее те яркие и гениальные идеи, которые они на двоих с Виктором делили. Прихватывает молот – и отправляется подальше от лабораторий и мастерских, в которых ему, кажется, вовсе больше нет места. Вновь ощущая себя бесполезным и беспомощным – а от того еще более разозленным. Какой-то определенной, конкретной цели у Джейса нет – просто кажется, теперь он чего-то стоит лишь как грубая бессмысленная сила, лишь с идиотским молотом наперевес… Но даже в такой роли сейчас не нужен нигде и никому. Так что он хочет просто выпустить толику своей ярости наружу. Хочет хоть немного снизить давление на собственные ребра, из-за которого ощущение такое, будто он вовсе не дышал все эти дни и недели с тех пор, когда вытащил Виктора из-под обломков; с тех пор, когда так отчаянно цеплялся за его жизнь, в своем отчаянии обратившись к хекстеку. А к тому, чтобы действительно, по-настоящему вдохнуть, близок был Джейс разве что в тот день, когда он пришел в себя. Но затем Виктор ушел. Ушел. Ушел. После чего дышать вовсе стало невозможно. Конечно, Джейс осознает, что отсутствие дыхания – это лишь иллюзия, бессознательное ощущение, которое просто не может быть реальностью; очевидный факт гласит, что без поступающего в легкие кислорода он бы умер уже давно. Перспектива кажется совсем не такой ужасающей, как должна бы. Но, тем не менее, злость его мощи такой, что собственных вдохов заметить не удается вовсе, будто легкие под давлением на ребра успели уже обратитья в черные дыры. Куда идет, Джейс не знает. На секунду мелькает в голове мысль о том, чтобы спуститься в Заун и покрушить что-нибудь там, найти каких-нибудь плохих парней, отбитых ублюдков и разобраться с ними, сбросить свою ярость на них, попутно принеся хоть немного пользы. Но Заун – это Виктор. А Виктор… О нем Джейс даже думать отказывается. Какова вероятность, что, лишь спустившись в нижний город – он отправится не искать каких-то случайный отморозков, а вместо этого ноги сами его к Виктору принесут? К чему их встреча приведет на этот раз? Уйдут ли они оба после этого живыми?.. Вообще-то, Джейс должен хотеть смерти Виктора – должен, если это позволит уничтожить хекстек. Но. По какой-то причине. Даже мысль о собственной смерти куда меньше его пугает. По итогу он просто находит какие-то безлюдные руины – после устроенного Джинкс взрыва это совсем несложно – и обращает свою ярость на обломки стен, которым по крайней мере хуже от этого уж точно не станет. Зато, может, чуть лучше станет самому Джейсу. Должно ведь помочь хотя бы немного, должно выплеснуть хоть немного яда, скопившегося внутри. Вот только, стоит начать молотом размахивать, больше не сдерживаясь, наконец отпуская запертую в клетке ребер ярость наружу – и ощущение тут же появляется такое, будто крушит Джейс обломки лишь внутри самого себя. Помогает это мало. Не помогает совершенно. «Я знаю тебя. Вот только сейчас ты – совсем не ты», – вновь слышится знакомо-незнакомый голос, и теперь создается ощущение, будто в его лишенных эмоций просветленно-невозмутимых интонациях мелькает что-то грустное. Конечно же, это вновь только мерещится. Позволить себе думать иначе. Нельзя. Тут же замерев, уже занесший молот для очередного удара, тяжело дышащий Джейс вдруг отдаленно осознает, что вот так, за доламыванием уже сломанного – успел провести немало времени, сам этого не заметив. Но облегчения не ощущает абсолютно, ярость его не стала ни на единую толику меньше. Услышав же слова Виктора – он чувствует, как горечь начинает изъедать ему гортань и против воли, неожиданно для него самого, вдруг вырывается на волю смехом. Незнакомым, жутким, ядовито-злым смехом, который обрывается также резко, как зазвучал, когда Джейс продолжает движение, молотом проламывая сразу несколько стен под наплывом лишь увеличившейся ярости, а затем рычит: «Уж кто бы говорил. Ты сам-то – все еще ты?» – смутно удивляясь тому, что ему удается произнести это лишь мысленно, а не вновь заорать о всю глотку. Но. Хотя поблизости, на расстоянии, вероятно, миль, в такой разрушенной глуши никого нет – все равно ощущается так, будто эти слова должны быть предназначены лишь Виктору, будто их нельзя доверять не только ушам других людей. Но и миру в целом. «Пожалуй, в каком-то смысле это справедливо», – спокойно и отрешенно отзывается Виктор, и Джейс ощущает вспышку раздражения при мысли о том, возможно ли вывести его из себя, хоть немного отрешенное спокойствие поколебать. Оставить на нем трещины. Это и раньше было одновременно сложно – но в то же время парадоксально просто, если знать, куда бить словами, или же случайно по болевым точкам попасть. Признавать свои слабости Виктор никогда не любил, всегда ненавидел чужую жалость – и если как-либо, пусть и косвенно, на его слабости указать, если усомниться в нем любым образом из-за его хромоты, если он заподозрит хоть какую-то частичку жалости в чужих словах… Да. Тогда трещины на его спокойствии и контроле появлялись очень отчетливые, видимые. Поначалу Джейсу понадобилось время, чтобы осознать, почему именно всегда такой уверенный и уравновешенный, отлично контролирующий себя Виктор иногда, после каких-нибудь его реплик вдруг становится ледяным и острым, вдруг обрубает разговор на полуслове и уходит с гордо выпрямленной несмотря на хромоту спиной, оставляя смотреть растерянно себе вслед. Но, стоило осознать, как довольно быстро Джейс понял и то, что бесполезно пытаться объяснить – он не жалеет, он беспокоится и заботится; он не указывает на слабости, наоборот, считая Виктора самым сильным человеком, которого когда-либо встречал. Просто сочувствует и хочет убедиться, что тот в порядке; хочет помочь хоть немного, хоть чем-то. Бесполезно – потому что все равно Виктор не послушает. Не захочет слушать и слышать. А на любые предложения помощь твердо обрубит, что в состоянии справиться со всем сам. Поэтому постепенно Джейс научился отлавливать слова, которые могут его задеть, зачастую раньше, чем те будут сказаны – и проявлял свое беспокойство, заботу и сочувствие иначе, поступками. Не указывая на то, что Виктор не машина и не может работать круглые сутки без еды и сна, из-за чего тот только ощетинивался и работать упрямо продолжал. Вместо этого приносил ему еду, показательно съедая немного, чтобы побудить к этому Виктора, продемонстрировав – на самом деле сам проголодался, просто прихватил заодно и для него. Вместо этого утаскивал его со всеми заметками на диван, где они продолжали работать, склонив головы, соприкасаясь плечами – пока постепенно, к облегчению Джейса, незаметно для самого себя Виктор мог уснуть у него на плече. Вместо этого – уйма прочих подобных деталей, которым он научился, чтобы хоть немного заботиться об этом восхитительном и невыносимом человеке там. Где он забывал заботить о самом деле. Или, скорее, не только и не столько забывал – сколько не считал это чем-то важным и заслуживающим того, чтобы тратить драгоценное время. Все же невыносимый вот в такие моменты. Но, одновременно с этим – восхитительный и гениальный. Постепенно, пока они узнавали друг друга, сближались друг с другом, учились друг другу доверять – Виктор понял, что слова Джейса никогда не подразумевают жалости или сомнений в его силе, и пусть иногда все равно ощетинивался, но уже не так по-ледяному яростно. А происходило это лишь тогда, когда сам Джейс в приступе раздражения от его неумения и нежелания о себе позаботиться мог и впрямь что-нибудь лишнее рявкнуть. Во временем между ними появились и общие, беззлобно-теплые шутки на тему хромоты Виктора, на тему его требовательности к себе и неумения принимать хоть какие-то собственные слабости, на тему улыбок Джейса, которые больше начинали походить на гримасы, если приходилось выдавливать их для кого-то, ему неприятного, на тему их общих теней под глазами, вызванных бессонными ночами. На тему всего, что их объединяло. Что делало их лучшими друзьями, самыми близкими людьми, которые знали друг друга лучше, чем знали сами себя. Когда-то Джейс отлично знал, как вывести из себя обычно спокойного, невозмутимого Виктора, который всегда умел колоть словами, как никто другой. Как заставить трещинами покрыться его спокойствие, его контроль – пусть никогда это знание и не использовал. По крайней мере, не осознанно. Но этот Виктор-не-Виктор… Возможно ли его вообще их себя вывести? Или вся ярость, отведенная мирозданием на них двоих – теперь досталась одному лишь Джейсу, тогда как не-Виктору теперь предназначено быть мраморной статуей без эмоций и с божественным знанием обо всем мире на собственной ладони? «Всего лишь «в каком-то смысле»?» – хмыкает Джейс в ответ, и он хочет, чтобы это прозвучало зло, прозвучало ядовито – выходит скорее устало и обреченно. Безнадежно. Ведь это больше – не Виктор в принципе. Не тот, кого он знал. Не… «…я – все тот же человек, которого ты знал все эти годы, Джейс», – отвечает тот словно на мысли Джейса – а затем вспоминается, что ведь и впрямь на мысли отвечает. Усталость наваливается еще сильнее. «Когда-то тебе не нужно было слышать мои мысли, чтобы знать их», – думает он вдруг совсем без оттенка злости, как-то неожиданно, нетипично даже для прошлого себя монотонно и бесцветно – будто на какое-то мгновение подхватил дзен спокойствия Виктора. На какое-то время они замолкают. В окружении всех этих обломков и руин, в окружении этого разрушенного – так напоминающего увиденное Джейсом там, по другую сторону – осколка мира, тишина ощущается мертвой и пепельной, оседает железным привкусом крови на языке. Хотелось бы ему думать, будто Виктор молчит, потому что не знает, что ответь – но он всегда знает, всевидящее божество. Скорее уж позволяет Джейсу осознать собственные слова. Осознать то, о чем он предпочитает не думать – и сейчас в том числе. Хотя, может, он ошибается, может, ничего подобного повисшее молчание не подразумевает – ведь как можно быть уверенным? Понимал Джейс другого Виктора, Виктора из прошлого, своего Виктора. Но этого не-Виктора – не знает и не понимает вовсе. «Все меняется, Джейс. И мир вокруг людей, и сами люди, – наконец отвечает тот, раздражающе спокойный и отрешенный, всезнающий. – Мы – не исключение. Будучи тем, кого ты знал когда-то – я также не тот, кого ты можешь знать сейчас. Такое утверждение справедливо и в обратном направлении. Это нормально. Изменения – нормальное, естественное состояние этого мира. Но злость, ярость, желание разрушения – это не ты, Джейс. Никогда не был ты и никогда не будешь», – договаривает он осторожно, размеренно. А челюсти Джейса от услышанного стискиваются крепче, ладонь на рукояти молота стискивается крепче, когда ему приходится останавливать себя от того, чтобы со всей мощи опустить его на очередные обломки. Вокруг себя. Внутри себя. Раскалывая их в пыль. Но он понимает, что сейчас это будет выглядеть, как какая-то истерика, как сведение всего к демонстрации грубой силы вместо работы мозга, как неспособность и нежелание принять и осознать слова Виктора, отреагировать на них. Ответить. «А может быть, это и есть я настоящий», – сдержав порыв, лишь рычит мысленно Джейс. Хотя он не видит не-Виктора, и хотя он не знает не-Виктора – но все равно почему-то вдруг так отчетливо может представить себе, как тот печально качает головой. «За злостью ты лишь прячешься от настоящего себя, не готовый с ним встретиться», – говорит он с монолитной уверенностью, так, будто и впрямь знает. Так, будто и впрямь знает Джейса лучше, чем тот знает себя. Знает его, как всевидящее божество. Не как лучший друг. – Знаешь, что? Да пошел бы, – не выдержав, рычит Джейс, на этот раз вслух, и понимает, что такой ответ скорее подтверждает правоту Виктора, что звучит так, будто он попросту сдается – но не в состоянии и дальше продолжать этот диалог. Если бы не был уверен, что это невозможно – Джейс бы сказал, что слышит короткий, сухой смешок прежде, чем следует ответ: «Что ж, раз ты так просишь – то пойду». После чего Виктор вновь становится лишь светлое тенью на краю сознания.

***

В этот раз проигнорировать собственное разочарование выходит куда сложнее, когда Джейс против воли думает: «Когда я прошу уйти – ты уходишь. Но когда прошу остаться – предпочитаешь не слышать». Но, слышит Виктор его еще или нет. Он ничего не отвечает. Ну конечно же.

***

Не то чтобы Джейс ответа хотел.

***

Продолжая возвращаться в лабораторные и мастерские, продолжая попытки выскрести из собственной головы хоть что-то путное – он ощущает лишь все сильнее накатывающие беспомощность и бесполезность, ощущение отчаяния и отвращения к себе, терпеть которые попросту невозможно. Поэтому Джейс предпочитает ярость. Да, тоже незнакомое и непривычное – но куда более… Простое. Каждый раз, раздраженно вытирая очередные бессмысленные пометки, раздраженно выбрасывая в урну очередные скомканные наброски – он говорит себе, что перестанет пытаться. Зачем? Какой смысл? Все равно все эти попытки вызывают в Джейсе лишь очередные приливы злости, с которыми не знает, как справиться, которые он не в состоянии на свободу отпустить. Которые жрут и жрут его изнутри. Но затем… Затем Джейс вновь и вновь, снова и снова в лабораторные и мастерские возвращается. Раз за разом продолжает свои попытки – ведь собственный разум это все, что у него есть. Кем он станет без этого? Что от него останется? Молот и грубая сила? Широкая, сияющая на весь Пилтовер улыбка-рекламный-плакат – он сам, как рекламный плакат сидящий там, в кресле совета, и бессмысленно это крепло просиживающий? Как Джейс вообще, хоть секунду мог думать, будто именно там его место?! Крепко стиснутые зубы скрипят. Собственное отражение в зеркале насмехается над ним – борода становится все более длинной и неухоженной, тени въелись в кожу под глазами так, что кажется, их невозможно изгнать никаким сном и никакой едой в принципе. Даже кислота не справилась бы. Кости проглядывают все отчетливее и отчетливее – кажется, Джейс начинает походить на скелет с наращенными на него мышцами, обтянутыми лишь кожей, да и то бледной, истончившейся, будто готовый вот-вот порваться пергамент. Ощущение такое, что, столкнись они сейчас с Виктором лицом к лицу – более тощим из них двоих окажется сам Джейс. Это могло бы быть забавно. Если бы он еще помнил, что значит «забавно». Даже там, в пещере-пропасти, питаясь какими-то отбросами, он не стал настолько осунувшимся и посеревшим, как здесь, посреди оживленного города, где у него есть свободный доступ к вкусной пище, к удобной кровати. Но ничем из этого Джейс не пользуется. Он – либо в лабораториях и мастерских, разозленный на самого себя из-за собственной несостоятельности и беспомощности. Либо – где-нибудь посреди очередных оставленных Джинкс руин. Превращая их в руины и развалины еще сильнее, размахивая своим молотом разъяренно, но, кажется, этим все равно лишь накапливая еще больше. Больше. Больше ярости внутри.

***

Когда Джейс в очередной раз отбрасывает от себя карандаш и заметки, раздраженно скрипя своими многострадальными зубами, и думает о том, чтобы пойти, взять молот и отправиться в очередной раз что-нибудь крошить. В его голове раздается знакомо-незнакомый голос. «У меня ошибка в расчетах». Против воли, на инстинктах – но Джейс тут же этим словам, этому голосу повинуется, и, на секунду вдруг о своей ярости забыв, наклоняется к упавшим на пол заметках, подхватывает их, выпрямляется, начиная судорожно проглядывать. Спрашивает вслух раньше, чем успевает осознать, что делает: – Где? Только тогда наконец понимает происходящее – и тут же замирает. Тут же осознает, что, нет, не попал вдруг в прошлое, что это не стоящий рядом Виктор знакомым уверенным образом на ошибку указывает, что они не примутся сейчас либо спорить, действительно ли ошибка, либо вдвоем размышлять над тем, как это исправить. Что все непоправимо сломалось. Разрушилось. А теперь лишь острые осколки осыпаются в глотку. Злость моментально вскипает снова, еще мощнее прежнего, сжимающиеся в кулаки пальцы комкают заметки – и прежде, чем Виктор успел бы ответить, Джейс тут же следом рычит мысленно: «Мне не нужна твоя помощь». «Очевидно, нужна, раз ты не замечаешь чего-то настолько элементарного», – слышится тут же ответ, и впервые с тех пор, как Виктор стал голосом в голове Джейса – тот слышит, как в его интонации почти неуловимо пробивается что-то саркастичное, едкое. В этот раз уж точно не мерещащееся – убедить себя в обратном невозможно. Сердечный ритм почему-то сбивается. Это… Это просто так знакомо. Это просто так похоже на его Виктора – беззлобно-ехидные ремарки, острые реплики, сопровождаемые острым движением вздернутой брови, филигранно выточенный сарказм, вплетенный в его обычные ровные интонации. То, как он подтрунивал над Джейсом, пока они работали. Но в этом никогда не было чего-то по-настоящему ядовитого или призванного оскорбить каким-либо образом. Каждый раз Виктор умел саркастично и едко указать на его ошибку таким образом, что это совсем не ощущалось обидным. Совсем не возмущало. Обычно Джейс лишь смеялся – и над прицельно попадающими словами Виктора, и над собственной глупостью. А затем либо исправлял свою ошибку, либо они принимались и впрямь спорить, если был не согласен, что это ошибка – а если согласен, то о том, как все исправить, пока Виктор продолжал колоть своими словами и глаза у него сияли, а Джейс улыбался, словно сумасшедший, ощущая ответное сияние у себя внутри. Либо – Джейс соглашался с Виктором абсолютно со всем… Но спорить все равно принимался. Потому что в спорах и дискуссиях, даже когда они во всем друг с другом согласны – у них часто появлялись новые идеи, новые совместные озарения. А еще потому, что спорить с Виктором всегда было весело. Всегда было приятно видеть, как он их научными спорами увлекается, отпуская свое обычное невозмутимое равновесие и выглядя таким невероятно живым. Как искрами загорались его обычно непроницаемые глаза, в которых всегда сверкал невероятный ум. В такие моменты Виктор часто забывал о своей ноге, увлекаясь очередной мыслью, теорией. А прекрасно знающий об этом Джейс всегда оставался немного настороже, не позволяя и себе в их мыслях-идеях-теориях полностью забыться, потеряться – чтобы поймать его тут же, если понадобится. Поэтому вновь услышать эти саркастичные нотки в знакомо-незнакомом, родном-чужом голосе прямо сейчас… Это выше сил Джейса. После такого он оказывается попросту не в состоянии напомнить себе, что это не-Виктор, не его Виктор, неправильный Виктор. Тот Виктор, которого он убить хотеть должен. Не в состоянии – когда от такого напоминания что-то теплое настойчиво стучится ему в диафрагму, отказываясь отступать так просто. Поэтому вместо того, чтобы вновь послать. Чтобы приказать заткнуться. Уйти. Чтобы попросту проигнорировать и отправиться за своим молотом, как и планировал. Запрокинув голову, Джейс против воли, не в состоянии себя остановить – необъяснимо сиплым голосом шепчет куда-то в потолок: – Ну и где же у меня ошибка, саркастичная ты задница? На этот раз – вслух. Лишь усиливая иллюзию того, что все, как прежде. Что на секунду они действительно вернулись в прошлое и вновь во всем мире есть лишь сам Джейс, Виктор, очередная разделенная на двоих идея и очередная ночь, потраченная на воплощение этого. А правильнее ничего попросту не может быть.

***

На этот раз Джейс почти уверен. Что сухой смешок ему не послышался.

***

А дальше… Дальше все и впрямь так сильно начинает напомнить прошлое. Дальше – они начинают обсуждать заметки Джейса, спорить о найденной ошибке и о том, как все исправить, как развить его идеи и теории, подхватывая мысли друг друга совсем, как когда-то. Дальше – впервые с тех пор, когда Виктора потерял, Джейс ощущает, как в его голове что-то загорается, как идеи начинает ярко полыхать в подкорке, требуя к себе внимания, как начинают зудеть пальцы от потребности все это записать, в жизнь воплотить. Несколько раз он ловит себя на том, что с улыбкой – улыбкой… еогда в последний раз улыбался вообще? – поворачивает голову в сторону… …но встречает его лишь ужасающая пустота. Потому что Виктора рядом нет. Нет. Нет. Нет его знакомой, задумчиво-хмурой складки между бровей, нет его поджатых в размышлениях губ, нет его чуть неровного, худощавого, но такого сильного и гордого силуэта, опирающегося на трость, нет его сияющих умом, сияющих гением, сияющих идеями, сияющих озарениями, сияющих, сияющих… …попросту сияющих глаз. Ничего нет – потому что ни в какое сияющее прекрасное прошлое они внезапно не вернулись, потому что они все еще здесь, в страшно-изломанном, ужасающе-разрушенном настоящем, потому что Виктора рядом все еще нет. Никогда уже не будет. Улыбка тут же соскальзывает в губ. Тут же в очередной раз вспыхивает ярко и ало злость – прямо сейчас Джейсу нужно послать вот этого, не-Виктора в собственном сознании как можно дальше и оборвать иллюзию того, будто все, как прежде. Но отыскать в себе сил сделать это Джейс не может. Не может, как ни пытается. …а так ли сильно ты пытаешься? – ехидничает внутренний голос слишком уж понимающе, слишком уж проницательно. Или просто убеждаешь себя в этом, потому что так проще? Но Джейс игнорирует его, отмахивается от него – и все равно, даже собственному же внутреннему голосу назло, не может заставить себя прекратить происходящее. Не может… не хочет? Неважно. Поэтому он отворачивается от пустоты рядом с собой, сосредотачиваясь вновь лишь на заметках перед ним. Также игнорируя появившееся ощущение и горечи, забивающейся в горло, и такой же пустоты – но уже где-то внутри. В районе грудной клетки.

***

Вот только затем это повторяется снова. И опять. И еще раз.

***

Вновь и вновь Джейс продолжает инстинктивно, забываясь поворачивать голову, ища глазами Виктора, пытаясь разделить с ним мгновение озарения, почти физически ощущая потребность увидеть сияние знакомых глаз – и предсказуемо не находя его. Не находя. Не находя. Ощущение тоски все сильнее пережимает ему горло – и все сложнее это игнорировать, пытаясь перекрыть яростью. Особенно сейчас, когда одновременно он пытается не позволить злости вырваться даже рычанием и грубыми, рваными словами. Наконец, Джейс не выдерживает. Наконец, он оказывается не в состоянии отвернуться от пустоты рядом с собой – от пустоты внутри себя, оставленной. Кажется. Виктором. Его рука беспомощно, бессознательно тянется вперед – чтобы схватить лишь воздух -и также бессознательно изо рта вырывается: – Я скучаю по этому. Вновь слух – сбитым, хриплым голосом. Вновь поддавшись иллюзии прошлого, пусть и разбитой собственными, смотрящими в пустоту глазам, собственной вытянутой, хватающей воздух рукой. Что-то говоривший о расчетах в тот момент Виктор – замолкает на полуслове. А затем тихо говорит: «Да. Я тоже». Лишь – голос в голове Джейса. По краю сознания мелькает догадка – может, никакой Виктора его и не спасал, может, никакой ментальной связи между ними и не установилось из-за хекстека? Может, Джейс до сих пор там, в пещере? Просто сошел с ума настолько, что начал воображать себе все это? Воображать не только возвращение в родной мир – но и раздающийся эхом в сознании голос Виктора, без которого существовать по-прежнему, существовать хоть как-то оказалось так невероятно сложно? Но – нет. Нет, – говорил себе Джейс. Это реальность, – говорит себе Джейс. Потому что, будь это лишь собственное воображение – то и Виктора в его голове был бы прежним, знакомым, родным, именно тем, без которого даже дышать сложно. А не этим, просветленно-невозмутимым не-Виктором, Виктором-божеством. Нет, ты не пошел с ума, – убеждает себя Джейс. Ну… Или сошел с ума не настолько. «А ты все еще умеешь по чему-либо скучать?" – наконец хмыкает он, и это тоже так незнакомо – обычно за едкие реплики из них двоих отвечал Виктор. Перенимать на себя это так непривычно. Так неправильно. «Почему ты сомневаешься, что могу? В кого, думаешь, я превратился?» – отзывается эхом в голове такой спокойный и ровный, ничего не выражающий голос. А Джейс вновь отзывается едкостью. Тем самым, кажется, доламывая и так уже поломанный, перевернутый, неправильный мир. «Ублюдком, который возомнил себя всевидящим божеством, управляющим всем миром?" – интересуется он, не узнавая собственные интонации. Не узнавая самого себя. От этого почему-то – тошно гораздо сильнее, чем от тех моментов, когда он не узнает Виктора. «Я не хочу ничем управлять – я всего лишь хочу этот мир исцелить. Помочь ему стать лучше. Мы ведь оба когда-то этого хотели. Ты ведь помнишь это, Джейс?» – спрашивает Виктор со своим раздражающим-невозмутимым спокойствием, граничащим с равнодушием. А может быть не граничащим – может быть, это равнодушие, божественное безразличие на самом деле и есть. В любом случае Джейс, в противовес ему – все менее и менее спокойным себя ощущает. Ощущает себя все более и более разъяренным. Все более и более близким к пропасти. Но вот это, которое тоже раньше ощущалось бы непривычным и неправильным – в последнее время становится как раз все более и более привычным. Пусть и более правильным от этого не ощущается. Они двое, раньше шедшие по одной дороже, бок о бок, смотревшие в одну сторону, синхронно и понимания друг друга без слов – теперь словно по разные стороны, на разных полюсах не только в своей борьбе, в том, во что теперь верят. Но и – внутреннее. Пока Виктор – спокойствие и равнодушие, сам Джейс – ярость и разлом. В какой именно момент все свернуло настолько не туда и можно ли было это предотвратить? А можно ли предотвратить грядущее? То ужасающее, что увидеть удалось в возможном будущем, в альтернативной вселенной. Чем бы оно ни было. «А если ты ведешь мир не к исцелению, а к разрухе, Виктор?» – спрашивает Джейс, выплевывает слова мысленно, чеканит их ядом каждое, пока руки все сильнее и сильнее. Все беспомощнее и беспомощнее сжимаются в кулаки. «Ты не можешь знать…» – Но я могу! Я видел! – с разъяренным отчаянием рычит Джейс, пока голос его опять прорывается в реальность, а сам он сжимается пополам, упирается локтями в разведенные колени и зарывается пальцами в волосы, чуть оттягивая. Пытаясь этим ощущением удержать себя здесь, в реальности. Не соскользнуть обратно, туда, в окровавленно-пепельный мир, к сводам пещеры-пропасти, где были лишь он сам и подступающее к задворкам сознания понимания. Или сумасшествие. Тут уж сложно теперь сказать точно. Мгновение-другое Виктор молчит, а Джейс, который совсем не планировал этого говорить – ждет закономерного вопроса о том, что же именно он видел. Но вместо этого… «Ты уверен, что правильно понял увиденное?» – спрашивает Виктор, и в первое мгновение Джейс удивленно моргает из-за такого вопроса. Но затем до него доходит. Из-за чего он вновь чуть не смеется страшным, разбитым смехом – как тогда, на руинах. В этот раз порыв удается удержать, лишь зло зарычав – ну конечно же, Виктору и так все знает, ведь он буквально находится в голове Джейса, может увидеть все, что только ему заблагорассудится. Добраться до любых уголков его разума… «Нет, Джейс. Я не знаю, о чем ты говоришь, – слышится спокойный голос Виктора, отвечающего на этот хаотичный мысленный поток. – Когда я говорю с тобой – то слышу лишь те мысли, которые вплывают на поверхность твоего сознания, потому что это неизбежно. Но я не пытаюсь и никогда не пытался заглянуть глубже. Я мог бы – но слишком уважаю тебя для этого». В горле появляется ощущение застрявшего там метеорита. Последние слова отчего-то ударяют сильнее всего. …я слишком уважаю тебя для этого. Правда уважает? Из уважения отвернулся от Джейса в тот день и ушел без единого колебания, будто это решение было самым простым в его жизни? Но на эти обрывочные мысли Виктор предпочитает не отвечать, лишь говоря: «Ты тоже мог бы слышать мои мысли, если бы захотел. Мог бы копнуть, заглянуть глубже. Я бы не стал препятствовать и мешать». На секунду это выглядит, как соблазн. На секунду и впрямь этого хочется. Ведь сколько всего Джейс мог бы узнать, заглянув в чужое сознание; мог бы убедиться в том, его ли это Виктор все еще, осталось ли в нем еще что-то от его Виктора… …но тут же Джейс зло отмахивается. Нет. Ему такое не нужно. Это ведь – не Виктор вовсе. Так что убеждаться Джейсу ни в чем и не нужно – и совсем он не боится того, что по итогу, если попробует, если рискнет, то убедится лишь в неправильности собственных убеждений, лишь в том, что все это время просто себя обманывал. …ты боишься убедиться, что это все-таки твой Виктор. Или боишься того, насколько сильно убедиться в этом хочешь? – льется ядом в сознании тихий и шипящий внутренний голос – а когда Джейс поджимает губы, игнорируя. Припечатывает: Трус. Никогда раньше он трусом себя не считал – но прямо сейчас оспорить никак не может. Когда только превратился в это, жалкое и ничтожное? В голове эхом разносится вздох. На этот раз – знакомо-знакомый, выдающий родное-чужое присутствие. Говорить все это Джейсу не нужно – конечно же, Виктор и так уже понял, услышал основное, в целом уловил суть, так что больше заглянуть в собственное сознание не предлагает, оставляя эту тему. «Ты настроен на то, чтобы видеть в хекстеке худшее – поэтому я и спрашиваю, уверен ли в том, что понял увиденное тобой правильно понял, – лишь возвращается Виктор к тому, о чем говорил ранее. – Ведь раньше ты верил в хекстек. Верил в какой-то момент за нас двоих, кода я говорил, что нужно его уничтожить. Так что и в какой момент изменилось? Ведь это произошло раньше, чем увиденное тобой, чем оно ни…» – Хекстек отобрал тебя у меня! – не выдержав, вдруг рявкает Джейс неожиданно для самого себя, слова вырываются из него бессознательно и бездумно, спровоцированные чем-то в только что услышанном. А еще – заставляющие удивленно замереть даже его самого. Замереть, пока Джейс осознает то, что сам же и сказал сейчас, пока осознает то, что это значит, ощущая себя все более и более ошарашенным. Так в этом все дело? Именно в тот момент все началось, а не там, то ли в альтернативной реальности, то ли в их осколочном будущем – поломанном и осыпающемся пеплом, истекающем кровью. Не там, на дне пещеры-пропасти, бок о бок то ли с пониманием, то ли с сумасшествием… Голос Виктора прорывается в его обрывочные размышления, когда тот спрашивает: «Жалеешь о том, что спас меня?» Звуча вновь монотонно и спокойно – но Джейсу кажется, будто он улавливает что-то… не возмущенное, не оскорбленное, не обиженное, как можно было бы ожидать от кого-то другого из-за такой догадки. Но будто печально-смирившееся. Будто немного обреченное. В этот раз Джейс не выдерживает – и все-таки смеется страшным, глухим, совсем невеселым и горьким, незнакомым ему самому смехом. Все-таки Виктор и впрямь не копал вглубь чужого сознания – очевиднее доказательства быть не может. Потому что иначе знал бы ответ на свой вопрос. Вот только в его честности тот и не сомневался. Почему-то даже сейчас, даже после всего, даже повторяя себе вновь и вновь, что должен смерти Виктора хотеть, должен его ненавидеть. Не сомневался ни секунды. А еще он, такой невероятно умный, гениальный – иногда бывал поражающе глуп в чем-то повседневном, принимая сочувствие за жалость, заботу и беспокойство за попытки как-либо его принижать, в его силе сомневаться. Очевидно, Джейса это Виктор или нет – кое-что все-таки не изменилось. Смех вновь, как и в прошлый раз обрывается также резко, как вырывался, он опять откидывается назад на диване, запрокидывает голову, утыкаясь невидящим взглядом в потолок и отрешенно говорит: – Я должен жалеть, – тихим шелестом куда-то туда, в потолок. Потому что действительно должен. После всего увиденного. Должен. Но проблема в том, что ненавидеть хекстек Джейс начал до того, как увидел кошмар наяву, в который обратился мир – произошло это еще в тот момент, когда смотрел в спину удаляющегося Виктора, на этот раз совершенно прямую. Гордая и сильная осанка которой не искажалась больше легким прихрамыванием.

***

Хекстек вернул Джейсу Виктора – хекстек отобрал Виктора у Джейса. Простой вывод, сложнее которого в его жизни не было.

***

Все те дни в ожидании он ведь так отчетливо помнит. Дни, проведенные рядом с погруженным в хекстек Виктором, в судорожных попытках понять, как еще помочь, как вытащить его из этого состояния, как гарантировать, что он и впрямь выживет, что он выберется, что придет в сознание. Что вновь посчастливится увидеть сияющий в его глазах невероятный ум. В упрямство и силу Виктора верил Джейс безоговорочно, верил, что если тот хочет жить, то бороться будет до последнего – но они оба ведь никогда не были людьми лишь веры. Они были также людьми знания. Поэтому ему нужно было знать точно – Виктор выживет. Так что Джейс каждую секунду проводил рядом, ожидая, вычисляя, бессмысленно пытаясь отыскать способ еще как-то помочь, способ хотя бы узнать, помогает ли хекстек, улучшает ли хоть что-то, спасает ли. Или это лишь продлевает агонию Виктора. К горлу с каждым проходящим мгновением, мгновением оглушающей, душащей тишины, мгновением одиночества, мгновением ожидания, мгновением беспомощности – все сильнее и отчетливее подкатывало отчаяние от мысли о том. Что Виктор может больше никогда не открыть глаза. Что больше никогда не удастся поговорить с человеком, который был для Джейса лучшим другим, самым близким из всех, с которым они делали на двоих идеи-мысли-планы, с которым они ощущали единение разумов и душ. Ради того, чтобы спасти его – Джейс был готов на все. Вот только всем, на что способен. Оказался лишь хекстек. Глушило отчаянием, глушило безысходностью, глушило беспомощностью, глушило чувством вины – ведь на месте Виктора должен был, обязан был оказаться Джейс. Как так вышло, что один из них – на пороге смерти, тогда как на втором – не царапины? Если бы мог поменяться с ним местами – Джейс сделал бы это без единого сомнения. Если бы мог умереть там, вместе с ним… Что ж. Это Джейс тоже сделал бы, на это согласился бы без сомнения. Потому что лучше уж так, чем беспомощно наблюдать за тем, как Виктор исклевал у него на глазах – не в состоянии еще как-то помочь, что-то сделать. Ощущая беспомощность и вину. Ощущая, как еще тогда, в те дни, начинала накатывать такая же беспомощная, незнакомая ему самому ярость, пытаясь перекрыть все то, что так ломало и изнутри испепеляло – вот только не на кого было разъяренно наброситься. Некого было побеждать и на куски рвать, чтобы хоть немного к исцелению самого близкого. Самого важного человека приблизить. Дни там, рядом с бессознательным Виктором – казались Джейсу адом. А растянулись они куда больше, чем на дни – ощущение, будто сам постарел за то время на многие десятилетия. Будто волосы уже должно было осыпать сединой. Так странно было, изредка в зеркало заглядывая – убеждаться, что это не так. Но затем Виктор наконец пришел в себя – просто однажды осторожно разбудил незаметно для самого себя отключившегося за столом Джейса. Будто и не было этих дней ада. Будто тот просто уснул после очередной из их ночей, которые были наполнены сиянием новых и новых идей, воплощающихся в жизнь. Грудину ту же затопило счастьем. Счастьем, смывающим все отчаяние, вину, беспомощность, ярость, боль, боль, боль. Ощущение Виктора в собственных руках – да, еще ослабленного, еще не полностью пришедшего в себя, но такого настоящего, реального, живого, – было, наверное, одним из лучших ощущений, которые Джейс только испытывал в своей жизни. В тот момент он особенно отчетлив осознал то, что и так понял за время, когда ждал пробуждения Виктора. Место Джейса – здесь, рядом с ним. В лабораториях. В мастерских. В сиянии разделенных на двоих идей. Неясно было только, как раньше до Джейса это не дошло. Вот только затем Виктор ушел – ушел без сомнений, ушел без колебаний, ушел, лишь едва-едва придя в себя, не слушая ничего из того, что говорил, что обещал Джейс, готовый все свои обещания выполнить. Ушел. Потому что это был его Виктор – но в то же время уже не он. Любое счастье тут же обрушилось, усыпало внутренности окровавленными обломками. Так легко было после этого ненавидеть хекстер, так легко было винить во всем Виктора – только бы не думать о собственной роли в случившемся, о том, что основная вина лежит лишь на самом Джейсе, лишь на его плечи давит.. Но – жалеет ли он о том, что спас Виктора? Должен. Должен жалеть. Вот только – не может по-настоящему заставить себя это сделать, как бы ни пытался.

***

В какой-то момент, кажется, выяснилось, что для Джейса лучше уж мир с не-Виктором, с Виктором, которого у него отобрал хекстер. Чем мир без Виктора вовсе. Что лучше уж разрушенный мир, в котором Виктор до последнего существовал – чем…

***

Эту мысль додумывать Джейс отказывается. *** «Странно. Я вот, только-только очнувшись – пожалел, что ты меня спас», – тем временем прокатывается вдруг по сознанию Джейса этот знакомо-незнакомый, родной-чужой голос, и теперь улавливается что-то в его отрешенных интонациях будто надломленно-искренне. Разбито-живое. Что-то, из-за чего он ощущается особенно знакомым и родным. Что-то, из-за чего становится как-то совсем очевидно – хотя Виктор одновременно принимает озвученным им только что факт, как данность, в тот момент, очнувшись, он был далек от просветленной невозмутимости. От всего этого слова его лишь больнее оседают внутри Джейса. Обрывают его собственный мысленный поток, давя на плечи ломающей кости тяжестью, пока он только что услышанное осознает, осознает, насколько многое это меняет – ведь до сих пор даже не подозревал, совершенно не думал… Тогда, в моменте, Джейс ни секунды не сомневался, когда принес Виктора в лабораторию, когда на все был готов ради его спасения, когда использовал для этого хекстек. Осознает, что, будь возможность все переиграть, свое решение изменить. Все равно не сомневался бы. Все равно поступил бы точно также даже сейчас. Но мысль о том, что сам Виктор, который теперь больше божество, чем человек, у которого на ладони – целый мир и знание о нем. Совсем не был рад своему спасению… Как так вышло, что жалеть об этом спасении должен Джейс – но теперь выясняется, что на деле все совсем наоборот? В их новом изломанном мире, где теперь приходится жить – это ощущается самым неправильным. Выбивающимся даже из расколотого пазла до того отчетливо, что по сетчатке, по внутренностям режет. Совсем не то, что Джейс пожалеть не может. Но то, что Виктор пожалел даже на одно мгновение. По какой-то причине смириться с этим оказывается невероятно сложно, осознавать это, принимать это не хочется совершенно – никогда не отказывавшийся от новых знаний, от этого конкретно он вдруг трусливо отказаться хочет. «Уйти», – произносит мысленно Джейс – больше шелест, чем слово. В этот раз он не кричит, не требует, не рявкает яростно. В этот раз он, ощущая себя опустошенным, выжатым, не находя в себе сил на то, чтобы спрятаться от этих ощущений за яростью, как стало уже привычным для него. Это слово выдыхает у себя в голове также опустошенно. Устало. Выжато. Как просьбу, как потребность остаться в собственном сознании в одиночестве – но, в то же время… Где-то там, по краю сознания, будто надеясь, что Виктор опять не послушает – не послушает также, как тогда, когда Джейс просил его остаться, просил вернуть все, как было когда-то, просил, просил и просил. Но Виктор – слушает. Прислушивается. Отзывается таким же шелестом – спокойным и отрешенным, просветленно-невозмутимым, родным, чужим: «Как скажешь». Затем остается лишь светлой тенью на задворках сознания Джейса.

***

Но на этот раз даже на разочарование его не хватает. Лишь на разливающуюся внутри пустоту.

***

Почему-то Джейсу оказывается и впрямь невероятно сложно осознать это и принять – тот факт, что Виктор, который так легко нашел себе место в этом мире после пробуждения, который, казалось, ни секунды не сомневался, где это место, что ему теперь делать. Сразу после того, как проснулся, мог о чем-либо жалеть. Это кажется неправильным, выбивающимся из реальности осколком, искаженной гранью даже по меркам их поломанного мира. Если Джейс был так счастлив вновь его увидеть. Но почему этому не мог быть счастлив сам Виктор? Тогда его мысли, все его сознание и нутро затопило новым, теперь уже совсем иным приливом отчаяния из-за вида все удаляющейся и удаляющийся спины и невозможности остановить; из-за понимания того, что нет больше никаких аргументов, чтобы останавливать – высказал уже все, что мог, и это совершенно не помогло. Теперь же Джейс наконец вспоминает то, что Виктор перед своим уходом сказал. Теперь же Джейс наконец пытается понять, что это должно было значить. Кажется, там было что-то о… …ты обещал уничтожить хекстек. Сознанием Джейс не зацепился тогда за эти слова – но вот подсознанием? Кажется, очень даже. Сознанием в тот миг он всецело был в самом этом моменте, наблюдая за тем, как рушится-рушится-рушится все, чем он жил годами, что казалось ему само собой разумеющимся, как возможность дышать, как возможность ходить. То, что большинство принимают данностью до тех пор, пока этого не лишатся. Возможность делить идеи-мысли-планы на двоих с Виктором, возможность гореть вместе вспышками озарений и успехов, возможность синхронизироваться с ним разумом и душами – были сродни такой же данности, как дышать и ходить. Потому в тот момент было важно лишь это – рассыпающаяся под ногами земля. Воздух, которого вдруг перестало хватать легким. Фундамент жизни Джейса – рушился непоправимо, а сам он рушился следом, не зная, за что и каким образом теперь цепляться. Куда дальше двигаться. Это должно было бы оказаться просто – ведь Виктор был лишь одной из составляющих жизни Джейса, он не был всей жизнью. Но в тот момент казалось, будто был. Вот только он сказал тогда эти слова, напомнил о том, что сам же раньше и говорил – об уничтожении хекстека, и пусть сознание пропустило их мимо, зато подсознание, похоже, зацепилось, нашло причину, нашло виновника, нашло, кого ненавидеть. Тем более, что сам Виктор этого хотел. Уничтожения. Так почему бы Джейсу не захотеть того же – уничтожения теперь, когда хекстек спас Виктор и хекстек же Виктора отобрал? Там. В параллельном мире, в ужасающем будущем, состоящем из руин, пепла и крови – чем бы это на самом деле ни оказалось. Тот, кто вернул Джейса назад. Тот, кто пребывал мрачным отголоском на самом краю его сознания – до тех пор, пока исцеливший его Виктор не прогнал этот отголосок собственной светлой тенью. Это ведь был…

***

…или Джейс все же сошел с ума в той пещере? До сих пор сходит с ума?

***

Но та реальность точно не была вымыслом, порождением лишь воображения – он уверен в этом, иначе не может быть; никаким другим образом, чем пребыванием там, не могли вычеркнуться все эти потерянные дни, недели… Месяцы, может быть? Никаким другим образом случившееся невозможно объяснить. По итогу, Виктор был прав тогда, говоря уничтожить хекстек – а Джейс теперь лишь следует его словам, его словам из прошлого, его словам, возможно, из будущего. Должен следовать. Должен. Но почему-то это оказывается куда сложнее, чем казалось – впрочем, как раз этому удивляться, наверное, совсем не стоит. Странно было бы, окажись легко убить Виктора – лучшего друга, самого близкого человека, того, кто когда-то знал его лучше, чем он знал самого себя. Смерть которого кажется обрывом. Точной невозврата. Невозможностью двигаться дальше, если вдруг… Но никакого «если» не произошло – и Виктор все еще здесь, в их мире, и об этом следует жалеть, но жалеть совсем не выходит, и сделать то, что нужно сделать, кажется куда выше любых возможных сил, которые Джейс сумел бы внутри себя отыскать. Вариант, где эти силы все же отыскать удалось бы. Где, когда он нашел Виктора – все пошло бы по совсем иному сценарию и Джейс все же сумел бы сделать то, что задумывалось в момент, когда воспоминания о возможном мире будущего еще так ярко горел в сознании, когда мрачной тенью в голове пылало… ...сделай это. ...сделай. ...сделай. ...сделай. Почему-то мысль, что сделать получилось бы – уничтожить созданное Виктором, но вместе с этим уничтожить и его самого, – вызывает тошноту и страх. Хотя страх и тошноту вызывать должно только осознание того, куда Виктор ведет их. В разрушение, в руины, засыпанные пеплом, залитые кровью. Это нужно остановить. Нужно. Но… …ты уверен, что правильно понял увиденное? А что, если нет? Что, если поступки Джейса не откатили бы вероятность худшего, увиденного им исхода – а лишь к этому привели бы? Подтолкнули бы Виктора к неправильным, летальным для мира решениями, или… Подтолкнули бы их обоих? Возможный парадокс времени – возвращение в прошлое невозможно, но если бы было возможно, каждая попытка что-либо изменить могла бы вести как раз к тому исходу, который изменить попытаешься. Замкнутый круг. Цикл, из которого не выбраться. Но если не пытаться – то что вообще делать? Принять все, как данность? На это Джейс точно пойти не может – это приведет к разрушению всего мира, это приведет к необратимым последствиям, которые потом никому уже не исцелить. Если бы только все пошло иначе, когда он нашел Виктора. Если бы удалось тогда, до того, как в голове прояснилось, как окружающий его теперь мир стал реальнее того, разрушенного мира, в котором провел столько ужасающих дней. Если бы. Все было бы настолько проще – ведь тогда Джейсу пришлось бы тащить на себе лишь тяжесть уже совершенного. Или же под этой тяжесть сломаться.

***

Но не решать сейчас. Когда принятие нужного решения кажется теперь уже невозможным.

***

В один из дней, вымотанный этими мысли и ощущающий себя так, будто и впрямь попал в цикл, из которого не выбраться – Джейс не выдерживает. Впервые сам заговаривает с Виктором. Частично надеясь, что тот не услышит – и ощущая отчаяние при мысли, что не услышит – отзывается шелестом в собственном сознании: «Я не просил спасать меня», – мысль оседает в голове Джейса усталостью и безнадежностью, но Виктор подхватывает, когда они всегда мысли друг друга подхватывали, задолго до того, как по-настоящему смогли их читать. Тут же произносит в ответ: «Как и я не просил спасать меня». Горький, короткий смешок вырывается из гортани, вместе с почти неслышным, разрывающим тишину их – лишь их – лаборатории: – Справедливо. Вдруг Джейса больше уже не хватает на ярость и злость, не хватает на гнев и рычание, не хватает на то, чтобы продолжать биться о клетку собственных ребер, куда сам себя запер и не знает теперь, хочется ли выбраться или не выбираться никогда. Он устал. Так, как сильно устал – раньше сложные задачи, неразрешимые вопросы они на двоих делили и вместе находили ответы, находили, подхватывая мысленные потоки друг друга там, где один стопорился, терялся в темноте, второй же видел нужный им путь. Поэтому вместо того, чтобы вновь рычать и скалиться – Джейс вдруг ловит себя на том, что тихо, вновь лишь мысленно спрашивает: «Ты все еще жалеешь, что я тебя спас?» Тишина лаборатории повисает над ним грузом, вновь ни вдохнуть, ни выдохнуть под ощущением того, как он давит на плечи, на кости, как прижимает к земле и кажется, под землю загнать пытается. Почему этот вопрос, почему ответ на него кажутся такими важными – Джейс не знает. Но все-таки… «Я нашел цель. Нашел смысл, нашел причину для продолжения своего существования», – лишь после того, как Виктор отвечает, до Джейса доходит, что произносит он это почти сразу, тишина же длилась не дольше мгновения. Просто в его сознании почему-то растянулась на долгие минуты. Может, даже часы. Впрочем, тишина ведь и сейчас остается абсолютной – все это происходит лишь в голове Джейса, их голоса звучат лишь там, в его сознании. Но все-таки. Переносить эту тишину легче, когда звучат. А раньше, с Виктором рядом – тишина и вовсе никогда не тяготила, их молчание всегда оставалось уютным, мирным, наполненным невысказанными, но легко читаемыми друг по другу мыслями, идеями, теориями, даже если вслух они их не обсуждали. Но Джейс встряхивается, отгораживается от этого, как только может, сосредотачиваясь не на прошлом. На нынешнем. Обдумывает слова Виктора мгновение-другое, затем же наконец говорит: «А если этот смысл ведет нас к разрушению? Если ты превратишь мир в пепел и кровь, продолжая по этому пути идти?» «Это то, что ты видел?» – осторожно спрашивает Виктор, и Джейс плотнее стискивает челюсть. Он не знает, как словами объяснить то, что видел. То, что осознал тогда. Как правильно донести нужный посыл, не сбившись где-то по пути и не исказив все так, что это лишь отдалит их друг от друга сильнее, создаст между ними еще больше непреодолимых барьеров и стен, тогда как раньше таковых не было в принципе. Вдруг это так страшно – мысль о новых барьерах и стенах, хотя совсем недавно, кажется, вот только что сам же ими от Виктора… От не-Виктора отгораживался. Напоминать себе об этом не – все сложнее и сложнее. Так что вместо объяснений Джейс вдруг ловит себя на том, что говорит: «А разве тебе нужно было цель и смысл искать? Казалось, ты уже все знал и был во всем уверен в тот момент, когда уходил», – горечь в собственном мысленном голосе скрыть не получается – все-таки, контролировать интонации своих мыслей куда сложнее, чем голоса в настоящем. Но Джейсу удается оборвать себя раньше, чем он подумал бы… …в тот момент, когда ты меня бросил. …в тот момент, когда ты оставил меня позади. Во тьме, устремившись к своему свету. Удается оставить эти мысли там, дальше и глубже, не позволить им скользнуть по поверхности – а значит, и Виктор услышать их не должен. Не должен. От этого – облегчением и разочарование одновременно. «Все было совсем не так, – произносит Виктор задумчивым, знакомо-незнакомым, чужим-родным голосом – таким раздражающе отрешенным, невыносимо спокойным. – В тот момент я был далек от понимания того, куда двигаться дальше и что делать. Я был готов к смерти – но не был готов к жизни. Так что оказался растерян, получив еще один шанс на жизнь, о котором совсем не просил. Это удивляет Джейса. Возможно, он должен был понять после слов о том, что в первые моменты после пробуждения Виктор о своем спасении пожалел. Но не понял. Или отказывался понимать. Теперь же эти слова, которые уже не проигнорируешь, понимать не откажешься, вызывают в нем еще больший прилив горечи. Отдаются в диафрагме болью, отрицать которую больше не кажется хоть сколько-то возможным, прикрыться от которой яростью и злостью теперь не ощущается реальным. Слишком долго Джейс от самого себя прятался. Так долго, что себя же перестал хоть сколько-то узнавать. «Значит, ты был уверен только в том, что наши с тобой пути на этом расходятся», – бросает он мысленно, пока уголки губ дергаются в чем-то болезненном и надтреснутом. Вот, значит, как. Вся та уверенность, которую Джейс тогда ощутил, увидел в Викторе, касалась не в принципе того, куда ему двигаться дальше – лишь того, что направление их движения теперь не одно, что их пути разветвились и дальше идти должен каждый своим. От осознания этого, кажется, сами кости болью прошибают. Ну надо же. Это не должно быть так больно – но это больно. Ведь сам Джейс в тот момент еще верил – пытался верить – что они могут общий путь отыскать. С каким пор он стал таким непроходимым глупцом? Или был им всегда? «Это произошло до того, как я почти умер – и получил второй шанс на жизнь. Наши пути разошлись раньше, когда ты…» «Да знаю я! – мысленно рявкает Джейс, обрывая Виктора на полуслове – а затем продолжает чуть тише, с горечью вины, оседающей на изнанке сознания, в интонациях разом осипшего голоса. – Знаю, что виноват. Знаю, что в какой-то момент свернул не туда, что мое место всегда было рядом с тобой и самая большая моя ошибка – то, что я хоть ненадолго это место оставил. Я был не прав. Я жалею об этом. Я потерял из-за этого то, из-за чего в моей жизни был смысл». Вот оно. Наконец он мысленно проговаривает все то, от чего бежал, от чего скрывался за злостью и яростью – от чего так старательно отмахивался, подальше в сознание заталкивал, даже когда оно все-таки прорывалось мыслями. Легко винить хекстер, легко винить Виктора. Гораздо, несоизмеримо сложнее – осознать и признать собственную вину, пропустить это через себя, смириться этим, жить с этим дальше. Но Джейс устал быть трусом, устал ощущать себя трусом. Поэтому – самое время наконец поговорить о собственных ошибках и взвалить на свои плечи тот груз ответственности за них, которого заслуживает. Даже если под его тяжестью погребет заживо. Вот только… Он ведь здесь не единственный, кто ошибки совершал – не может быть единственным. Так что следующая обращенная к Виктору мысль оформляется без его собственного ведома, прорывается откуда-то из глубин сознания: «Но что, если ты тоже неправ?» Фраза тащит за собой следующую, следующую, следующую. После этого Джейс понимает, что сам уже перестает полностью осознавать и контролировать все то, о чем думает, чем мысленно в Виктора швыряет – но есть в этом что-то важное, что-то неосознанное и одновременно ключевое. Что-то, может быть, все еще сидящее в подсознании, но рвущееся наружу. Так что Джейс продолжает свой теперь бесконтрольный мысленный поток, и сам до вот этого, важного и ключевого, жаждая добраться: «Что, если тебе никогда не нужно повторять мою ошибку и уходить? Что, если именно поэтому все вокруг нас и ломается – потому что мы пытается идти разными путями, тогда как на самом деле всегда должны были идти одним?..» Стоит Джейсу наконец сформулировать это во что-то относительно связное – и ощущение такое, будто это как вспышка в его сознании, яркая и чистая Сродни тем идеями и теориями, которые они на двоим делили. Как концентрированный, чистый свет озарения, загорающийся и в его сознании, и за его ребрами, и где-то в пыльных коридорах внутри, долгое время погруженных во тьму. Ведь это же так просто – и так… Так правильно. Проблемы начались в тот момент, когда они принялись друг от друга отдаляться – но если бы этого не произошло? Если бы они продолжили быть командой, которой все эти годы были? Если бы… «А может, наоборот – наши пути никогда в принципе не должны были пересекаться. Тогда не было бы хекстека, который ты считаешь источником всех бед и возможных будущих ужасов, разрушения, не знаю, что именно ты увидел», – врывается в сознание Джейса голос Виктора. Сияние последней его высказанной вслух мысли тут же приглушается, омрачается. Яркий свет озарения блекнет. Признавать это совершенно не хочется – но… В услышанном, увы, есть смысл. Если бы они не встретились – не было бы хекстека, не было бы хекс-врат… Каким тогда был бы мир? Был бы он лучше? Был бы он хуже? Неужели их знакомство в масштабах мира было чем-то плохим, ужасающим, может быть, даже для этого мира летальным? Но они ведь не знают точно. Не могут узнать. Если бы Джейс попал именно в такую реальность – тогда у него оказались бы ответы, но… Но та реальность, которую он увидел, была другой – разрушенной, уродливой, осыпающейся пеплом, истекающей кровью. Почему его забросило именно туда? Почему не в другой, более светлый и теплый вариант развития событий? Ведь должен же быть таковой? Ведь не может не быть, верно? Или это все же оказалось их будущее?.. «Этого мы не знаем, – думает Джейс, и почему-то даже его мысленный голос звучит хрипло. – Зато мы знаем, что вместе, сообща работаем лучше, по одиночке. Что, когда мы друг другу противостоим – мир рассыпается на куски». По крайней мере, он сам это действительно знает точно. Или так кажется ему самому. Согласен ли Виктор? Вдруг отчаянно хочется вновь прочитать его мысли – но не ворвавшись ради этого непрошенным гостем в чужое сознание, а так, как раньше, когда Джейс просто знал, о чем тот думал, на уровне интуиции и подсознания, когда они мыслями синхронизировались. Возможно ли такое снова? Могли бы они вновь это вернуть? Не вернуть прошлое целиком и полностью – такое невозможно точно, эту идею Джейсу нужно отбросить сразу, как абсурдную и нереальную. То, что он пытался обманываться и верить в подобное – невероятный уровень глупости с его стороны. А ведь всегда считал себя умным. Хах. Но их ошибки уже совершены и отменить ничего невозможно, возврат в прошлое не доступен даже им, а если бы и был, кто знает, не привело бы это лишь к еще большему количеству ошибок. Зато возможно осознать уже сделанное. Принять. Чтобы затем построить на своих ошибках что-то новое, что-то лучшее – или хотя бы попытаться. Ведь чего в принципе стоит жизнь. Если не пытаться? «Странно слышать это от тебя, так ненавидящего хекстек и жаждущего его уничтожения», – отзывается Виктор, и его короткое хмыканье, едва уловимо едкое – так знакомо едкое – оседает за ребрами Джейса коротким отголоском тепла. Но он не позволяет этому себя отвлечь. Сосредотачиваясь на настоящем и запрещая себе проваливаться в прошлое – впрочем, в этом прошлом есть кое-что, стоящее сейчас напоминания. «Когда-то ты сам этого хотел», – парирует Джейс, но Виктор легко отвечает: «Тогда я не понимал». Но спросить, уточнить, чего именно не понимал, не удается – потому что он продолжает, и так наверняка этот вопрос считывая, но прямо на него не отвечая: «Что бы ты ни увидел, где ты бы ни побывал – может быть, тебе открылся худший вариант из возможных как раз потому, что ты, ненавидящий хекстер, подсознательно чего-то такого ждал, а значит, именно подобный вариант увидеть и рассчитывал». Может быть, так и есть. Может быть, в чем-то Виктор прав – ведь Джейс действительно к тому моменту ничего хорошего от реальности в принципе уже не ожидал, ни на что светлое в будущем не рассчитывал. Тем более. Так или иначе связанном с хекстеком. Может быть, в этом присутствует смысл – Джейс не знает, знать попросту не может. В общем-то, даже всевидящий Виктор-божество едва ли способен знать точно – иначе утверждал бы, а не лишь выдвигал теорию. «Но ты не отрицаешь того, что увиденное мной может быть реальностью, может быть нашим будущим здесь, в этом мире», – говорит Джейс, и прикрывает на секунду глаза, судорожно подыскивая правильный вариант. Или стараясь решиться на тот, который правильным ощущается. Шумно выдыхает.

***

Что ж, он ведь сам думал об этом только что – пытаться стоить. А иначе зачем это все?

***

Затем вместо того, чтобы объяснять – невозможно ведь никак лишь словами объяснить, – просто позволяет изображениям затопить свое сознание, позволяет вспыхнуть воспоминаниям об увиденном, одно за другим, снова и снова. Весь ужас. Пепел. И кровь. Разруха и руины. Тот, кто… кто вернул Джейса обратно. Все то, о чем предпочел бы забыть – чего забывать никак нельзя. На те мгновения, пока погружается в память об увиденном, о случившемся – ощущение такое, будто сам вновь оказывается там, будто никогда в собственный мир и не возвращался. На глотке сжимается железная хватка. Внутренности выкручивает и выворачивает, тошнота забывается под кадык, пережитый ужас – ужас за мир, ужас за Виктора – вновь становится таким реальным, что ощущается кровоточащими рваными ранами по изнанке. Но – светлая тень в сознании, чужое-родное присутствие так необходимо заземляет, напоминает. Все-таки, Джейс вернутся. Все-таки, даже если это – их общее будущее, для него самого данный конкретный отрезок уже превратился в прошлое. Наконец, из железной хватки ему вырваться все же удается.

***

Наконец, ему все же удается вдохнуть. Вдохнуть. Вдохнуть.

***

Когда Джейс открывает глаза, показав все, что в принципе мог. Поделившись тем ужасом, которым, как думал, никогда ни с кем поделиться не сможет – ведь словами этого все еще не передать, – то слышит в собственной голове теперь уже шумный выдох Виктора. В этот раз он точно молчит дольше нужного. Молчит мгновение. Молчит другое. Будто впервые с тех пор, как эти мысленные диалоги между ним начались, по-настоящему не может подобрать слов. Что ж. В каком-то мрачном смысле даже приятно убедиться, что все это, ну, выбило из колеи – если можно так называть, – не одного только Джейса. Что подобный вариант их будущего не по одному нему ударил – ведь такое ударить обязано. Только теперь он осознает, что немного боялся этого – боялся равнодушия Виктор к увиденному ужасу. Ведь тогда точно убедился бы, что никакой это не Виктор больше. Его Виктор никогда к такому безразличным не остался бы. Не смог бы сам не испытать ужас сам от того ужаса, в который может их мир превратиться. «Это был?..» – вдруг слышится чуть более тихий голос Виктора, почти неуловимо сбитый интонациями – что лишь подтверждает, насколько ему на самом деле не плевать. Не дослушивая, Джейс отвечает: «Думаю, да». Потому что дослушивать ему и не нужно – и так ясно, о чем вопрос. На самом деле – он почти уверен, что да, что они оба знают, кто это был, кто его обратно в их мир вернул, но абсолютной уверенности все же быть не может. В этот раз понимание, которое устанавливается между ними, которому не нужны ни слова, ни буквальное чтение мыслей – настолько ощутимо и настолько прошлое напоминает, что становится больно дышать. А Джейс вдруг осознает, что, будь у него возможность выбрать, кого только захочет, чтобы показать все это… то не выбрал бы никого другого, никому другому не доверил бы. Ни на кого другого не рассчитывал бы, как на того, кто помог бы это предотвратить. Даже после всего. Даже. Наконец, Виктор говорит: «Это не то, к чему я стремлюсь, Джейс. Я просто нашел способ помогать людям – и делаю это. Я нашел смысл в своем дальнейшем существовании – и следую за этим смыслом. Я никогда не хотел…», – и голос его вдруг становится от равнодушия, от просветленного, уверенного спокойствия так далек – по крайней мере, для самого Джейса. Другие – те, кто Виктора не знают – вовсе изменений и различий наверняка не уловили бы. Но они были лучшими друзьями годами. Они годами узнавали друг друга, изучали друг друга, синхронизировались идеями и теориями, разумом и душами – так что теперь Джейс эти различия уловить может, как никто больше. Может выхватить разбитие, уязвимые интонации, выдающее и искренность слов, и то, насколько далек Виктор от желания увидеть в реальности подобное ужасающее будущее. Ни на одно мгновение ни единого сомнения в его честности даже не мелькает – Джейс верит тому, что слышит, верит безоговорочно. Лишь запоздало он осознает, что забыл напомнить себе – это не-Виктор. Что напоминать, в общем-то, и не хочется. «Я знаю», – вновь обрывает его Джейс тихо, не дослушивая – ему и не нужно, для него все в этот момент предельно ясно, понятно и так. Безо всяких продолжений.

***

Потому что он действительно знает.

***

Лучший друг, самый близкий человек – какое бы расстояние между ними ни установилось, сколько бы стен между ними не появилось теперь, кое в чем относительно Виктора уверен Джейс также, как и прежде. Он никогда и ни за что осознанно не сотворил увиденное – увиденное теперь уже ими обоими. Никогда не привел бы специально мир к этому. Понимание этого, отчетливое и яркое – совершенно не ошарашивает и не удивляет, оно самое логичное и закономерное, что только может быть в этом мире, даже разломанном, даже перевернутом и неправильном. Как в принципе Джейс мог бы не знать? Как мог бы хоть на мгновение сомневаться? Но ведь далеко не все плохие поступки совершаются осознанно. Не все благие намерения действительно приводят к благу, действительно чем-то хорошим в мире отзываются – насколько при этом хорошими ни были изначальные задумки. Иногда, чем больше пытаешься во благо действовать. Тем хуже все становится. Разве само существование хекстека – не доказательство этому? Разве Джейс, решивший, что ему место в совете, а не рядом с Виктором, что важнее быть фальшивой убедительной улыбкой для масс, красивой и правдоподобной рекламной афишей – важнее их изобретений, их проведенных за сиянием идей ночей? А если бы… Если бы Джейсу действительно удалось сделать то, что он сделать собирался – но не доведя дело до… до того исхода, на который рассчитывал… …до смерти Виктора, – почему-то даже заставить себя подумать эту мысль невероятно сложно. Если бы попытался убить. Но не убил. Мог бы случайно этим подтолкнуть его к худшему? К тому разрушенному миру, который увидел – и который все в сознании Джейса перевернул, опрокинув, раскидав упорядоченные шахматные фигуры по доске, некоторые и вовсе раздробив кусками так, что он теперь совершенно потерян и не знает, что со всем этим сделать. Его мысли о парадоксе времени. О том, как, попав в прошлое и попытавшись что-то исправить – своими попытками как раз приводишь к тому исходу, от которого так отчаянно хочется сбежать, который хочется исцелить, исправить… Попал ли Джейс в такой парадокс? Стал бы его заложником? Или уже им стал?

***

Затягивает ли его прямо сейчас в этот цикл. Как в трясину. Без возможности выбраться?..

***

«Я не знаю, Джейс», – вдруг тихо говорил Виктор, отвечая на весь этот бессвязный поток мыслей, в котором даже Джейсу сложно разобраться, в котором он сам вязнет и вязнет, не в состоянии все это хоть сколько-то упорядочить. Но не зря ведь они делали идеи и планы на двоих, не просто так синхронизировались разумом и душами.

***

Так всегда было.

***

В какой-то момент Джейс мог просто сбросить на Виктор бессистемный вихрь мыслей, идей, теорий, в котором и сам-то едва ли способен разобраться – а тот хладнокровно структурировал их, по полкам раскладывал, по важности систематизировал, отделяя действительно стоящее внимание, существенное от всякой мысленной мишуры, идущей фоном. В целом – это работало и в обратную сторону. В систематизации и структурировании Джейс был не так хорош – но всегда мог легко понять, о чем говорит Виктор, когда тот с сияющими глазами выдавал идею за идеей, теорию за теорией сплошным потоком так, что никто больше попросту за его мыслительным процессом, за его гением не поспел бы. Иногда даже Джейсу это бывало сложно – и все же он поспевал. Он мог уловить, о чем говорит Виктор – уловить и подхватить, развить, и вот идея одного из них уже разрастается, и вот теория уже дополняется доказательствами, и вот они уже набрасывают чертежи новых изобретений, выводят новые формулы. Дополняя мысли друг друга на лету. Друг за друга их договаривая. Теперь кажется, и это тоже – не изменилось. Потому что Джейсу не нужно сейчас пытаться донести свои мысли более связно – Виктор уже все понял. Уловил и тот факт, что этот поток был обращен к нему, что, не спрашивая прямо, попросту не в состоянии вопросы сформулировать. Все-таки Джейс спрашивал. А Виктор – подхватил и ответил. Вдруг эта их, новая связь, возможность по-настоящему слышать мысли друг друга, а не только синхронизироваться и догадываться о большинстве из них – кажется не тяжестью, отдает не тошнотой и болезненными импульсами в районе сердца. А очень даже наоборот. Да, конечно, они во многом о мыслях друг друга раньше догадывались, во многом сходу друг друга дополняли – но все же иногда им приходилось открывать рты и проговаривать что-то вслух, объяснять свои идеи друг другу… Сколько бы времени сэкономили, если бы этого вовсе делать не нужно было? Вдруг приходит отчетливое осознание, что, если уж кому Джейс и согласился бы позволить в собственную голову заглянуть – так это Виктору. Тот ведь, казалось, и так знает если не все, то многое из того, что в этой голове происходит; и прежде будто мог туда заглянуть. Похоже, и сейчас в этом смысле ничего не изменилось. Потому что Виктор – все еще единственный, кому сам Джейс готов позволить вот так легко в своем сознании обитать, чье присутствие ведь никогда не ощущалось плохо, лишь парадоксально светлой тенью и в те моменты, когда пытался убедить себя, будто это присутствие ненавидит. Вот только даже в мгновения ярости – убеждать же не получалось совершенно. Так что сейчас, когда во всех мыслях Джейса так легко Виктор разбирается, так легко делает выводы, когда так легко систематизирует то, что, кажется, систематизации не подлежит вовсе. Это совсем не ощущается плохим.

***

Это ощущается логичным. Правильным. Таким знакомым.

***

Все это, весь этот вновь бессистемный мысленный поток Виктор тоже, безусловно, улавливает, тоже, безусловно, систематизирует там, в своем гениальном сознании – потому что вдруг слышится его короткое, сухое фырканье. Которое уж точно не мерещится и заставляет уголки губ Джейса непроизвольно мягко дернутся. А затем Виктор говорит: «Не переоценивай работу своего мозга, здесь не так уж и сложно разобраться», – но при этом, как и когда-то, так знакомо и так правильно, в его голосе совсем не звучит попытка оскорбить, лишь что-то беззлобно-едкое. Больше поддразнивающее, чем что-либо еще. Уголки губ Джейса дергаются сильнее, настойчивее, мягче, мягче, мягче. А затем, неожиданно для него самого – он вдруг будто со стороны слышит чей-то смех, и не сразу осознает, что тот вырывается из его собственного рта. Сейчас это не тот страшный, незнакомый, рвано-жесткий и обреченный, максимально далекий от веселья звук, каким был смех Джейса в те несколько раз, когда звучал с тех пор, как они с Виктором оказались связаны сознанием. Нет. Сейчас это что-то куда более искреннее, куда более настоящее – может быть, все еще немного слишком рваное, немного слишком усталое, но самое близкое к чему-то похожему на веселье, на что Джейс сейчас способен. Самое близкое к тому, что можно действительно смехом назвать. Осознав это, он замолкает, секунду-другую осознает, а затем, не позволяя себе затолкать эту мысль поглубже прежде, чем она окажется на поверхности, думает: «Я скучал по твоим язвительным репликам». Даже не понимал, насколько сильно – или отказывался понимать, признавать – до здесь и сейчас, до настоящего момента, когда от этого понимания бежать уже некуда. Скучал. Скучал оглушительно. Скучал по язвительным репликам, скучал по острому сарказму, скучал по блеску общего озарения, скучал по синхронизации идей и мыслей, скучал по его несносному упрямству и его внутренней силе, скучал по их длящимся часами разговорам, скучал по их уютному молчанию, скучал по их научным спорам так же, как по шутливым, дружеским перепалкам ни о чем, скучал, скучал, скучал, так по многому скучал, разом все и не перечислишь, неясно, хватит ли для этого и суток. По всему Виктору, по всему, чем он есть, даже раздражающему до скрежета зубовного, в общем-то – скучал. Продолжает скучает. По искрам его сияющих умом глаз скучает так сильно, что почти нестерпимо. «А я скучал по твоему настоящему смеху», – отзывается Виктор и звучит таким похожим на… На самого себя, что Джейсу перехватывает грудную клетку, сдавливает, перетягивает, как бинтами, не позволяя вдохнуть. Но сейчас это почему-то ощущается приятно. Мимо его внимания не проходит то, как Виктор акцентирует почти неуловимо внимание на слове настоящий – очевидно, предыдущий рваный и страшный, ужасающий даже самого Джейса смех не в счет. Что довольно-таки честно. Он не оформляет это в определенную, четко направленную мысль, почему-то не может себя заставить – но все же против воли думает о том, что тоже по смеху Виктора скучает, явлению крайне редкому и крайне ценному. Ценному настолько, что Джейс всегда ощущал себя немного особенным, если становился его свидетелем. Помнит каждый раз, когда Виктор при нем смеялся. «Так уж и впрямь каждый раз», – все же не оставляет эти мысли без внимания и произносит тот с нескрываемыми нотками скептицизма. На что Джейс спокойно и уверенно подтверждает: «Каждый». Потому что так оно и есть. В общем-то, он без проблем готов это доказать прямо сейчас, прокрутив перед своим мысленным взором все эти моменты, запечатленные в его памяти, высеченные там надежно. Но кажется, что уж это точно будет слишком.

***

Будто пересечет какую-то черту, которая есть между ними не только сейчас. А была всегда. Которую они не пересекали никогда. Словно не были готовы к тому, чтобы пересечь, словно постепенно к готовности для чего-то подобного приближались – а затем все вдруг начало рушиться, рушиться, рушиться, и возможности сделать это, понять, узнать, что там, за чертой, им так не представилось. Сейчас же явно неподходящий момент проверять.

***

Тем более, что прежде, чем Джейс успел бы это сделать – прежде, чем ему предоставился бы шанс решиться, – он каким-то образом ощущает, как Виктор уже серьезнеет. Ощущает это еще раньше, чем слышит его посерьезневший голос: «Но я действительно не знаю, Джейс», – говорит он, и чуть дезориентированному Джейсу, все еще думающему о его смехе – требуется какое-то мгновение, чтобы понять, о чем это. Но тут же он тоже серьезнеет. Отбрасывает из головы лишнее – хотя смех Виктора точно лишним не является, но прямо сейчас все же не до этого, – вспоминая, что в принципе привело их к этому разговору, о чем в принципе думал прежде, чем все пошло куда-то… Вроде бы, не туда – но ощущается так, будто очень даже туда. Тем не менее, Джейс действительно сосредотачивается на моменте, внимательно слушая последовавшие дальше объяснения Виктора: «Теперь я вижу многое, гораздо больше, чем видел когда-либо прежде, чем смогут когда-либо увидеть большинство людей… или все люди. Но я все еще не всевидящ и не всесилен, Джейс. У меня есть свой предел. Сколько бы ты не думал презрительно о том, что возвел себя в ранг божества – это не так. Я все еще человек. Который видит чуть больше, знает чуть больше, может чуть больше – но вместе со всем этим я теперь еще отчетливее осознаю, насколько на самом деле ограничены мои знания об этом мире и мои умения». На мгновение Виктор замолкает – и вновь Джейс, пусть не слышит его, пусть не видит его, пусть не может сам к нему в голову забраться. Но все равно словно ощущает отголосок его грусти. Не грусти по недостатку силу – но будто грусти по тому, что не способен помочь другим сильнее. А это так, так похоже на его Виктора. Впрочем, момент проходит очень быстро и тот уже продолжает: «Все, чего я хочу – лишь чтобы доступное мне приносило какую-то пользу. Хочу помочь тем, чем могу, чтобы во всем этом, в твоем спасении меня был какой-то смысл. Я все еще не знаю, что значило увиденное тобой и не знаю, что мог бы сделать, попытайся ты меня убить – хочется верить, что я остался бы верен себе и не перешел грань. Но уверен быть я не могу. Не могу знать, к чему приведут твои или мои действия, действительно ли каждое из них ведет нас к неизбежным руинам. Я не вижу будущее – могу лишь предполагать его из всех данных, которые мне известны и доступны. Как бы разочаровывающе это не звучало», – хмыкает Виктор напоследок, и в этом ощущается его всегда трезвое критичное отношение к самому себе. Как никому не позволял преуменьшать свой талант и свой ум – так никогда даже перед самим собой Виктор их и не преувеличивал, временами бывая, к недовольству Джейса, даже излишне критичным, определенно излишне требовательным к самому себе. Стремясь стать лучше. Стремясь достичь большего. Стремясь доказать миру, что чего-то стоит. Никогда не остающийся доволен тем, чего достиг уже. Не желающий на достигнутом останавливаться, стремясь ввысь и ввысь, к новым вершинам, к небесам – в этом они были так похожи, всегда жаждущие новых идей, новый озарений, новых открытий, новых изобретений. Все, что Джейс сейчас слышит – это… Это просто Виктор. Тот, кого он знал годами – и кого так легко в этих словах узнает. «Прости за божество», – морщится мысленно Джейс, ощутив укол вины за те разы, когда и впрямь думал о Викторе презрительно, как о возомнившем себя божеством. – «Я не…» «Все в порядке. Я понимаю, – обрывает его Виктор, в словах и интонациях которого не было и нет ни следа обвинения. – Я всего лишь пытался сказать – не жди от меня слишком многого, словно и впрямь от божества, потому что мои способности все еще остаются ограничены, как бы ни хотелось утверждать обратное». Как простая констатация факта. Не возвеличивая себя, но и не принижая – всего лишь объясняя. Вновь так похоже на Виктора, который видит и окружающий мир, и самого себя такими, какие есть. Это невероятно странно – вновь просто слушать, просто говорить самому без всех тех ярости, злости, которые в последнее время кипели и гневно полыхали в Джейсе, прожигая ему кости; которые он то и дело выплескивал в адрес Виктора. Странно – и приятно, чего уж там. Приятно обмениваться мыслями, приятно слушать чужие объяснения и объяснять что-то самому, приятно не срываться ежесекундно в рык и не рушить все. Как долго это продлится, он не знает. Как скоро снова злость начнет кипеть внутри и проситься на волю – уверен быть не может. Получится ли у них вновь вот так, просто поговорить, не набрасываясь словесно друг на друга – получится ли вновь у Джейса не набрасываться – понятия не имеет. При мысли о том, что это может быть их последний спокойный, нормальный разговор прежде, чем все каким-нибудь образом рухнет – внутренности зажимает стальной хваткой. Но теперь, после всего – Джейс постоянно готовит себя к тому, что все может обернуться катастрофой, разрухой. Поэтому, пока еще есть такой шанс – не позволяя себе остановиться, он осторожно думает: «Все те, кого ты вылечил, вся эта… община, которую ты создал – это выглядит, как будущая армия преданных тебе людей, которых ты, при надобности, может направить куда захочешь». Подобные мысли мелькали в голове еще тогда, когда Джейс только-только вернулся в Пилтовер, спасенный Виктором, вспоминая все случившееся – мысли о послушных пешках, о преданных солдатах. Хотя даже тогда ведь не особенно сам себе верил, собственный же внутренний голос этому сопротивлялся. А сейчас не верит тем более. Но… Пока они вот так, спокойно говорят – не может не озвучить то, как это может выглядеть со стороны. Вновь каким-то образом, хотя Виктор ничего не говорит, хотя чтение мыслей работает лишь в одну сторону и видеть его в принципе Джейс не может – но он будто ощущает, как тот хмурится, и тут же спешит продолжить, объяснить, оформляя мысли во что-то более связное: «Я не говорю, что ты собираешься что-то подобное сделать. Всего лишь указываю на то, как это выглядит». «Этим людям самим нужен был смысл и цель, какой-то приют – а я всего лишь предоставил им все это. Спасение жизни – это ведь не финал. После людям нужно как-то эту жизнь жить», – отвечает Виктор, и вновь. Вновь. Вновь. Вновь. Его слова так похожи на все, что Джейс о нем знает – поэтому убеждать себя вдруг, что это не-Виктор, что это кто-то совершенно ему чужой. Вдруг становится попросту невозможно. «Но даже сейчас, создав всю эту общину – ты предпочитаешь держаться в тени», – думает он в этот раз бессознательно странным, даже в мыслях отчего-то сдавленным голосом.

***

Ему никогда не нравилось это – то, что Виктор тень всегда предпочитал. Предпочитал в тени оставаться.

***

Никогда не нравилось, что там, под ярким светом флуоресцентных ламп, под прицелом десятков, сотен, тысяч взглядов, собирая всю похвалу, все признание, предназначенные им обоим, заслуженные ими обоими – всегда оказывался лишь сам Джейс. Так хотелось, чтобы весь остальной мир тоже видел Виктора. Чтобы знал, насколько он гениален, талантлив, насколько выдающийся у него ум и навыки сарказма, чего уж там – всегда было крайне занятно наблюдать за тем, как он использовал эти свои навыки на ком-то, кто не сам Джейс. Невероятно веселое зрелище. Но Виктору все это никогда не было нужно, он предпочитал лабораторные, мастерские, предпочитал проводить время, продолжая что-то изобретать, генерировать идеи, воплощать задуманное в жизнь – а Джейс, за годы их знакомства и их дружбы отлично понявший, что, пусть Виктору всегда хотелось доказать свой ум и свою значимость, добиться чего-то существенного. При этом быть в центре внимание, внимание к себе привлекать ему никогда не нравилось. Поэтому Джейс, в свою очередь – никогда на него не давил, не заставлял тоже под прицелом чужих многочисленных глаз отказываться. Хотя временами, когда дело касалось принятия заслуженного признания за что-то особенного выдающееся, созданное ими обоими – он все же просто не мог позволить Виктору совсем в стороне оставаться и с годами нашел способы, как, какими словами убедить его хоть немного. Хоть ненадолго из тени выбраться.

***

Но – это все еще оставалось невероятно несправедливым. То, что все признание их совместных заслуг обычно доставалось одному лишь Джейсу.

***

«Из нас двоих ты – всегда был солнцем, которое тени не выдержит, я же сам был тенью, и в тени должен оставаться. Это не изменилось», – отвечает Виктор, спокойно-уверенный, просветленно-невозмутимый. Говорящий это так, будто истины очевиднее быть не может. Из-за чего Джейс хмурится. Он совсем не уверен, в какой момент разговора они перешли к тому мгновению, когда вместо того, чтобы нападать словесно на Виктора, как делал постоянно в последнее время – вдруг Джейсу хочется его защищать. При чем, от самого же Виктора. «Не нужно придумывать отговорки для того, что ты вечно сваливал всю эту утомляющую рутину с принятием похвалы и наград на одного только меня, пока сам прятался в своих лабораториях и веселился, воплощая очередную свою гениальную идею в жизнь», – хмыкает Джейс, полушутливо-полусерьезно. На этот раз фырканье Виктора близко к смеху настолько, что он вполне осознанно дышать перестает, лишь бы этот звук не упустить. Лишь бы запомнить его настолько хорошо, насколько это в принципе возможно. За ребрами от этого звука будто загорается небольшое солнце. «Да, уверен, это стоило тебе невероятных усилий. Особенно, когда ты оказался в совете, а принятие похвалы и наград в принципе стало всем в твоей жизни», – в этот раз едкость в голосе Виктора очень редким для него образом – по крайней мере, по отношению к Джейсу редким – граничит с желанием действительно, по-настоящему уколоть. С чем-то болезненным, таящимся за этими словами. Вдруг момент, светлый и теплый, затягивающий куда-то в прекрасное прошлое – лопается воздушным шаром над головой Джейса, заставляя его лететь к земле быстрее и быстрее, терпя крушение. Оставляя его в разломанном настоящем. Самого – разломанным. Небольшое солнце за его ребрами схлопывается в боль и пустоту. «Не представляешь, как я об этом жалею», – хрипит Джейс в ответ даже мысленно неконтролируемо разбитым голосом. Когда Виктор отвечает, в его интонациях едва уловимо сквозит сожаление: «Я не пытался…» «Нет, ты прав, – тут же прерывает его Джейс, пытаясь звучать тверже и увереннее. – Из-за меня трещины начали появляется гораздо раньше, но я ничего не замечал до тех пор, пока не оказался под обломками. Как буквальными, так и нет. Мы не можем вернуть прошлое», – признает он с острым, разрезающим ему грудину сожалением. Эти моменты, когда Джейс будто в прошлое проваливается, когда на секунду проваливается в иллюзию того, что все вновь по-прежнему, что все вновь хорошо. Они ведь не делают все на самом деле хорошо. В прошлое их на самом деле не возвращают. Ничто на самом деле в прошлое вернуть не способно, нужно перестать, перестать в этом направлении даже думать – не говоря уже о том, чтобы о таком мечтать. Поэтому Джейс продолжает, не позволяя себе зациклиться на этом. Пытаясь смотреть в будущее, а не прошлое – такое будущее, которое построить хотелось бы, а не которое он увидел. «Но ведь мы могли бы создать что-то новое, – произносит Джейс порывисто. – Что-то лучшее. Использовать свои ошибки, как фундамент именно для этого, а не для сплошных сожалений и еще больших ошибок…» «Как ты можешь знать, что мы как раз не наделаем еще больших ошибок вместе, Джейс? – интересуется Виктор со смесью отрешенности и почти незаметной горечи, но тут же продолжает тверже и серьезнее: – Я в любом случае не откажусь от тех людей, которых спас, и не оставлю их как-то выживать дальше одних». Губы Джейса против воли поджимаются. Винить Виктора за такой выбор он, вроде бы, не может – этот выбор в принципе не ощущается чем-то плохим или неправильным, напротив, все еще похоже на него с его стремлением сделать мир лучше и помочь, как только может. Так что Джейс и не винил бы. Если бы только не та реальность, в которой он побывал; если бы только не те осыпающиеся пеплом, истекающие кровью руины, которые он видел. Ему хочется тут же вновь выплюнуть что-нибудь яростное, начать спорить, доказывать… Но к чему это приведет? К тому, что они сейчас полностью по разным путям разойдутся, чтобы никогда больше уже не пересечься? Разве что противостоя друг другу, друг с другом сражаясь, пока происходящий прямо сейчас разговор останется последним мирным между ними… Нет. Такого допустить Джейс не может. Тем более, когда прямо сейчас у него есть шанс не допустить. Слишком много шансов изменить что-то к лучше уже им упущено – нельзя позволить такому повториться и сейчас. Но и лгать он не станет тоже – не только потому, что крайне сложно было бы солгать в собственной голове. А куда больше потому, что лгать в принципе совсем не хочет – только не Виктору и не в такой момент. Только не осознавая, что ни в чему хорошему это не приведет. Так что Джейс честно признает: «А я не сумею просто смириться с существованием хекстека, зная, к чему это может привести». «Ну вот мы и в тупике», – в голосе Виктора впервые за все их мысленные разговоры Джейсу мерещится улыбка – но совсем не счастливая улыбка из тех, редких и чудесных, по которым он тоже так скучает. А улыбка-горечь. Улыбка-боль. Его собственные уголки дергаются на секунду в такой же – ощущается, как рваная рана, расползающаяся и по лицу, и по нутру. Это то, на что они обречены? Снова и снова в тупике оказываться, даже пытаясь отыскать совместную дорогу? Пытаясь отыскать лучшие варианты того, как все исправить и спасти – вместе, бок о бок?.. Нет уж. Мириться с этим Джейс отказывается. Отказывается сдаваться – так что поджимает губы, прогоняя отдающую горечью и обреченностью улыбку, и говорит упрямо и решительно: «Мы могли бы найти компромисс. Не уничтожать хекстек и все, что ты создал – но придумать способ, страховку на случай, если все пойдет плохо. Мы ведь всегда находили выход из любых ситуаций, казавшихся тупиковыми. Вместе. Так что мешает нам попытаться сейчас, Виктор?» Это первый раз за все их мысленные разговоры, когда Джейс называет его по имени. Отдаленно вдруг осознает он.

***

Когда называет Виктора Виктором. Когда тем самым признает Виктора Виктором.

***

Не кем-то другим, незнакомым, чужим – а человеком, которого он знал годами, своим лучшим другом, тем, ближе кого у него не было и не будет никого и никогда. Кто навсегда остается единственным, с кем так удавалось синхронизироваться разумом и душами. Потому что, осознает Джейс – это действительно он. Да, в чем-то изменившийся – но они оба изменились, и Виктор прав, подобное неизбежно, ведь меняется все, меняется мир, меняются люди. Почему бы им стать исключением? Но Джейс все еще знает его. Знает в ключевом и важном, знает в упрямстве и стремлении сделать мир лучше, знает в гениальности и невероятном проявлении ума, знает в умении пройтись по нему сарказмом так, что вместо обиды или возмущения губы тянет улыбкой. А то, чего теперь о Викторе не знает – хотел бы узнать, вдруг отчетливо осознает Джейс. Хотел бы в каком-то смысле познакомиться заново, заново сблизиться разумом и душами, заново изучить те грани, которыми они оба обросли за все время, которое вдали друг от другу провели; которое провели, идя разными путями. Ведь Джейс тоже изменился, он осознает это. Те дни, проведенные в другой реальности, в реальности-будущем, в реальности-разломе; те дни, проведенные в одиночестве пещер-пропастей, где он кое-как выживал и понемногу сходил с ума – как отчетливо осознает теперь. Они не могли не оставить свой отпечаток. Но, еще раньше – не могли не оставить свой отпечаток и те страшные, так походящие на ад дни, которые он провел рядом с бессознательным Виктором, ожидая, пока тот откроет глаза, и ужасаясь при мысли о том, что этого может не случится никогда. Виктор же. Который смерти почти пожал руку, почти отправился следом. Который очнулся, обнаружив себя во многом кем-то совсем другим, воссозданным хекстеком, что повлиял не только на внешний облик, восстановив все, поврежденное взрывом – но стал частью разума в каком-то смысле. Как он должен был себя ощущать? С чего вообще Джейс тогда решил, что он вновь и во всем будет тем же, кем был когда-то, в их прошлом? Что они вот так легко вернуть это прошлое, разлетевшееся кусками еще до взрыва, устроенного Джинкс? Уже тогда это была лишь иллюзия. Он должен был понять – но не понял. Зато, кажется, сразу понял Виктор, который знал, что после всего в прошлое им не вернуться, как бы этого ни хотелось. Теперь они оба – другие, но, тем не менее, они ведь все еще здесь.

***

Они все еще дышать. У них все еще есть шанс все исправить.

***

Подняв руку, Джейс смотрит на переплетенные линий, оставшихся на его коже после того, как Виктор спас его – теперь он сам тоже часть хекстека, или хекстек его часть. Попробуй пойми. Но. Так или иначе. Они поступили друг с другом схожим образом – спасли, не спрашивая разрешения, не интересуясь мнением… Что в данном случае вполне обоснованно. Как спросишь разрешения у того, кто умирает? Кого так отчаянно хочется спасти? Так что винить в чем-либо Виктора у него права нет – когда сам на его месте сделал такой же выбор. Теперь остается лишь принять то, что у них есть здесь и сейчас, все принятые решения и совершенные ими ошибки; принять все, уже случившееся и не подлежащее исправлению – чтобы двигаться дальше Целая уйма различных если бы проносятся перед мысленным взором – но они не имеют значения. Лишь один вариант реальности был показан Джейсу – и Виктор прав. Они не могут знать, что это значит. Что к этому приведет – и приведет ли. Может быть, Джейс действительно – катализатор, попавший в замкнутый круг, в цикл, где лишь он сам, его поступки, его понимание блага к разрухе и приведет, пока он будет в это благо верить, пока будет согласно своей вере поступать. Может быть, не изобрети они хекстек и хекс-врата. Может быть, не знакомься они вовсе. Может быть. Может быть… Все эти может быть и если бы – лишь вероятности, исход которых неизвестен, равно как и исход их собственной реальности. В этот момент Джейс почти жалеет о том, что ему было показано. Потому что, хотя он никогда не отказывался от знания – ощущение, будто это конкретное знание само по себе приносит больше вреда, чем пользы. Ведь неясно даже, что это знание значит – а он мог так невероятно все истолковать. О чем Джейс точно пожалеть не может – так это знакомство с Виктором, даже если изобретение хекс-врат было их общений ошибкой. Но это – лишь допущение, вероятность они знать наверняка не могут. Зато есть то, что наверняка Джейс все же знает Знакомство с Виктором было лучшим, что когда-то происходило с ним в жизни. Да и сейчас, несмотря ни на что, несмотря на все случившееся и ими пережитое, несмотря на все, друг другу причиненное – таковым остается. Так о чем здесь жалеть? А раз уж они знакомы – то для Джейса очевидно, что вдвоем они способным на что-то больше и что-то лучшее, чем по одиночке. Противостоя же друг другу точно могут мир разрушить Этот вариант не должен как вариант даже рассматриваться Снова и снова в сутках без сна, в обсуждениях идей и теорий, в новых совместных озарениях, в на двоих разделенном сиянии гениальных мыслей – они находили выходы там, где это казалось невозможным. Где никто другой не нашел бы.

***

Так почему сейчас должно быть иначе?

***

– Я верю в нас, Виктор, – произносит Джейс, на этот раз вслух, слыша уверенность и твердость собственного голоса и с некоторым проблеском удивления сознавая, что именно это сейчас и ощущает. Что в них – действительно верит. Как верил все годы их знакомства, годы дружбы, годы работа бок о бок, что стали фундаментом его мира, который, каким-то образом – кажется, смог даже после всего не рассыпаться песком под его ногами. Вновь произнесенное имя Виктора так приятно и знакомо ложится на язык. Потому что это – его Виктор. Всегда был. Всегда будет. Никакие изменения в нем или в самом Джейсе этого не изменять, Да, на какое-то время их пути могли разойтись, разделиться – но суть в том, чтобы найти точку, где они сойдутся вновь и получится отправиться дальше бок о бок, опорой и поддержкой друг другу. Как было на протяжении лет. Прекрасных лет. «Теперь ты больше похож на себя», – разносится в сознании Джейса голос Виктора и в его спокойствии звучит что-то неуловимо мягкое. Но знакомое. Так он иногда звучал, когда после особенно выматывающих, лишенных сна, переполненных идеями и их воплощениями суток им наконец удавалось добиться того, к чему стремились – и его барьеры, его углы немного смягчались под напором усталости, выжатости и, сильнее всего. Под мощью их общего триумфа. Их общего счастья. Что именно под этими словами Виктор подразумевает, Джейс понимает без проблем, без лишних слов и объяснений, без буквального чтения мыслей. Не… …ты стал собой. Или… …ты вновь прежний. Но… …ты больше похож на себя. Не требование быть кем-то другим, не отрицание случившихся изменений – но внимание, обращенное на то, что совсем несвойственное ему наконец ушло. Дело в том, что сейчас Джейс и сам себя ощущает больше на себя похожим – теперь, когда сжиравшая его ярость отступила, когда вновь получается свободно вдохнуть, когда вместо безысходности и отчаяния он ощущает что-то, похожее на надежду, на возможность, на план, который они с Виктором смогли бы осуществить. Только они. Только вдвоем. Только если Виктор на это согласится. «Ты тоже, – со схожими мягкими интонациями говорит Джейс, но тут же добавляет: – Хотя, может, просто я перестал отрицать, что это всегда был ты». Сейчас Джейс действительно не может понять – сколько в его нынешнем ощущении Виктора Виктором от того, что тот и впрямь стал более знакомым, более родным и изученным образом вновь звучать. А сколько – от того, что сам перестал настойчиво себе же повторять, будто это никакой не Виктор вовсе. Нет. Он. Всегда был он. Отправиться искать новый способ сделать мир лучше, как ему всегда хотелось вместо того, чтобы цепляться за рассыпающееся прошлое – это тоже так на Виктора похоже. Вдруг совсем не ощущается плохо и то, что в чем-то он все-таки другой. Вспоминается его прямая, ровная, удаляющаяся спина в тот день, когда он вернулся к Джейсу – и тут же от него ушел. Вспоминается отсутствие хромоты из-за теперь его излеченной теперь хекстеком болезни. То, что Виктор всегда считал своим изъяном. То, в чем Джейс никогда не был с ним согласен – не согласен сейчас. Это было уникальностью, а не изъяном, такой же частью Виктора, как его невероятный ум, как его гениальность, как его сухой сарказм. Но, со своей хромотой или нет – он все еще остается тем, кем есть. Уникальным и прекрасным. «Я всегда тобой восхищался, – хрипом признает Джейс – и тут же, следом: – И всегда буду». Истина, которая не менялась никогда. Даже пока убеждал себя, будто должен хотеть его смерти, будто должен его ненавидеть, будто должен, должен, должен – ради мира вокруг них. Но убедить так и не вышло. Истина, которая таковой не перестанет быть никогда. Восхищался – восхищается – будет восхищается, потому что лишь восхищения умный и сильный, такой упрямый и всегда стремящийся ввысь Виктор достоин. Хотя тот ничего не отвечает – вновь Джейс ощущает его удивление. Будто совсем таких слов не ждал – а в это время самому кажется, что ничего логичнее них быть не может. Хотя болью все еще отдает при воспоминания о идеально ровной, гордой спине удаляющегося Виктор, пока тот уходил, уходил, уходил; хотя, может быть, это было ошибкой – его уход; хотя может быть, останься они вместе, попытайся вместе все отстроить, и было бы иначе, было бы лучше. Или Джейс просто продолжил бы попытки цепляться за прошлое? Наверняка провальные попытки. Вот только ответов они не знают – и никогда не узнают, потому что это остается теми вариациями может быть и если бы, знание об исходе которых им недоступны. Но продолжает оставаться и еще кое-что, о чем Джейс знает точно. «Я не жалею, что спас тебя», – наконец признает он. Признает перед Виктором. Признает перед самим собой. Признает уверенно и серьезно. Только теперь он также отказывается думать, что жалеть должен бы – не может представить себе варианта, при котором оставил бы своего лучшего друга умирать, не сделав все возможное и невозможное ради его спасения. Не хочет о таком варианте думать. Если где-то существует вселенная, в которой и впрямь на такое пошел – Джейс с огромным наслаждением врезал бы самому себе из этой вселенной. Что было бы, на его взгляд – более чем заслуженно. «Тогда не вини меня за то же самое», – отзывается Виктор вновь чуть едко – и на этот раз вновь абсолютно беззлобно, почти мягко. Уголки губ Джейса дергает вверх. Нет, винит. Отлично понимает. Если Виктор ощущал хотя бы тысячную толику того отчаяния, которое ощущал Джейс, пока тащил его окровавленное, такое страшно легкое, страшно холодное тело туда, к хекстеку… У него нет никакого права винить. Да и не хочет Джейс винить, если уж честно. Поэтому он, заполнив легкие до отказа воздухом, ощущая себя так, будто собирается прыгать без какой-либо страховки, без металлических крыльев за спиной, полагаясь лишь на свою веру – веру в Виктора, веру в них – говорит вслух. Так, будто этот разговор происходит не только в собственном сознании Джейса. Так, будто здесь, рядом, рукой подать. Настоящий. Реальный Виктор. – Ты согласен попытаться? Рискнуть и сделать ставку на нас с тобой? Попробовать вместе выстроить на наших ошибках что-то лучшее, чем даже наше прошлое? Выдохнув же это – замирает в ожидании. Ощущает себя так, будто сейчас, очень скоро, ему предстоит услышать самый страшный и самый важный ответ в своей жизни. Потому что так оно и есть. Сердечный ритм отбивается в затылке взбесившимся стуком, и Джейс почти рычит на него раздраженно – а ну как из-за этого не расслышит ответ Виктора? Он даже не дышит из-за этого страха. Но дело в том, что никогда за время их знакомства Виктор его не подводил. Неоднократно с ним Джейс вот так, на веру уже прыгал – просто раньше никогда не сомневался, что Виктор поймает, точно также, как сам неизменно его ловил. «Куда мы с тобой добрались бы без подобного риска?» – отзывается Виктор со знакомыми беззлобно-едкими интонациями, и сердечный ритм Джейса сбивается сильнее. Его слова значат… Значат ведь… «Не знаю, что на наших ошибках можно выстроить – но да, я согласен хотя бы попытаться, Джейс», – добавляет Виктор серьезнее, уверенно и твердо, больше не оставляя места для сомнений. Потому что он никогда Джейса не подводил, неизменно ловя и не позволяя разбиться.

***

Не подводит и сейчас.

***

Уголки губ Джейса вздрагивают, облегчение тепло разливается по векнам, сердце сбивается теперь уже в ритм предвкушения и счастья, а дышать, дышать вдруг становится так свободно, так легко и сладко – затем Виктор вдруг добавляет: «Все-таки, из нас когда-то была неплохая команда, правда?» «Лучшая команда», – уверенно отвечает Джейс. Вновь лишь мысленно. Лишь для них двоих. И впервые с тех пор, как нес окровавленное тело Виктора к хекстеку – наконец он ощущает, что все, может быть, не хорошо прямо сейчас. Но определенно может стать.

***

Потому что, пока они вместе – возможно все, чего бы ни захотели. Это Джейс знает точно. Верит. Верит. Верит. Лишь в них двоих.