Кровь и все её отпечатки.

Один, второй, третий удар. Град изобилия, мана небесная, месть из прошлого, кара или нет, решайте сами — Зона открывает слишком много дверей, и их же она захлопывает с грохотом, когда достигает собственных целей. И когда дверь закрывается, лучше убрать пальцы. — Имя. В помещении кроме них никого нет, и тишина вразрез с тяжёлым дыханием пленника только усугубляет ситуацию. — Нет. — отбитые лёгкие не позволят ему говорить ровно. А дерзить — тем более. — Ещё раз… — вздыхает голос в ответ без всякого интереса. Лежачего бьют с ноги, багровая струйка вытекает из раскрытого в немом крике рта; сталкер хрипит, сплёвывая пену, но всё ещё молчит, хотя может дотянуться и до пистолета. Только вот делать этого не станет. Пусть только попробует. — Имя. — Шустрый. — теперь, когда рёбра отбиты и переломаны в некоторых местах, а от досады, наверное, хочется волком выть, можно и расколоться. Отчего-то при виде его жалостливых кривляний, от притока боли в голосе Стрелку становится хорошо; уходят тревоги, волнения. Отступает даже самая главная мысль, преследующая всю жизнь, — Центр Зоны. Ему хватает усидчивости и времени, чтобы следить за тем, как длинные пальцы сталкера, бывшего «Чистонебовца», счищают с губ кровавую плёнку. Из-за неё в горле ком, Стрелку это прекрасно известно. И от этого нагревается воздух в лёгких. Даже кончики пальцев от удовольствия, густого и давно вожделенного, покалывает. Неописуемое чувство. До безумия трепетное, словно ожидание чего-то... прекрасного. — А, ну, ничего себе… Шустрый... — вздохнув, Стрелок присаживается рядом, прямо на холодный бетон заброшенного кабинета в госпитале, — Не ты ли, случайно, однажды попал в передрягу на Кордоне? Там ещё шайка бандитов приберегла тебя с информацией на АТП? — Я. — Нехило ты тогда нажрался, да? — Это было после «Чистого Неба»… — едва слышно протянул Шустрый, — Я остался один. Нужно было двигаться, хоть куда… — И ты заделался под новичка, чтобы пудрить всем мозги? Вернуться обратно, убить Клыка, сменить личину, вешать лапшу на уши несведущим. — Нет. Нос ботинка Стрелка дёрнулся, поддевая безвольно лежащую руку Шустрого. Тот оттянул её, но подниматься не стал, испугавшись, что одним движением ему переломают пальцы. Стрелок бы с радостью. Он уже слышал в своей голове этот сладкий хруст кожи и фаланг. Как наступить сапогом на корку льда, плотную, не поддающуюся при первой попытке. — Кто отдал приказ на устранение Клыка и Призрака. — не вопрос, а утверждение, глухим и тяжёлым голосом, разбившимся в комнатушке на оглушительное эхо. Он не интересуется, а требует. Шустрый снова дёрнулся, нешуточно разозлив и без того взбешенного Стрелка. По нему трудно было сказать, что он на грани между пулей в голову или личной местью — руками бы придушил ссыкливого сукина сына. — Что-ж… — поднявшись, Стрелок взял старенький верный «Калашников», затем сделал несколько шагов и вновь присел, нацелившись одной рукой, — Если я нажму на курок, то из-за отдачи очередь разнесётся по всему твоему лицу. Умирать будешь в муках. Но если и есть причина, по которой я должен оставить тебя тут, то позволь мне узнать её. — Лебедев. — сглотнул Шустрый. — Показывай. — Всё у Скифа. Это он бросился на Болота по моей карте, приказ был отдан ещё тогда, когда ты пошёл к Центру… — Я то думал, что это сделал наёмник, а в итоге — простая пешка «чистонебовцев». — Я был одним из них! — с трудом прорычал парень, — Я был с ними! Шёл до конца, но ты… — Не забывайся. — дуло «калашникова» упёрлось Шустрому в щёку и заткнуло окончательно, — Клык. Ты убил его? — Я. Палец дёрнулся. Разумеется, Стрелок уже всё знал, но хотел добиться признания лично, в глаза. Шустрый, этот растрёпанный придурок в мокрой от крови футболке и повязанной на бёдра курткой, зажмурился. Он ждал решающего выстрела. Ждал, пока Стрелок продырявит ему щёку. Сделать один ровный выстрел не получится. Часть лица, если не всё целиком, разнесёт от града пуль. — И чем он вам помешал? — Тем, что был с тобой. И ты шёл туда, куда нельзя. Нужно было остановить выбросы. Понимаешь? — Я сломал тебе минимум два ребра, и ты продолжаешь со мной перебрасываться колкостями? — Я просто исполнял приказ. Он не планирует убивать его. Слишком жалко тратить патроны на такого, как Шустрый. На бегунка, торгаша и идиота, который хочет уйти на покой. Но и нетронутым Стрелок его не отпустит. — Поднимись. — он встаёт на ноги и ждёт, пока Шустрый наберётся сил, чтобы двинуться, — Давай, давай. Подъем. — Я дышать не могу. — Вот и чудесно. — прыскает Стрелок. Он повыше, так что когда парень, пошатываясь от дезориентации, подходит, останавливаясь так, чтобы грудь уперлась в ствол автомата, его осматривают с головы до ног. Весь в пыли, крови, стекающей по подбородку и горлу, пропитывающей воротник футболки вместе с потом и побелкой, сбитой со стен прошедшей односторонней дракой. В глазах блестит ненависть и просьба одновременно. Стрелок поймал его как раз в тот момент, когда Шустрый пересекал границу Рыжего Леса, стремясь к Янову. И что он хотел найти там? Остаться на станции, найти новое предназначение? — Я хочу, чтобы ты забился в угол, как ебучая шавка, и никогда больше не появлялся в поле моего зрения. Чтобы боялся даже дыхнуть в сторону тех дел, которыми ты промышлял. — Лучше башку мне пробей. Стрелок двинулся ближе, пальцы схватили Шустрого там, где, он был уверен, сломал парню ребро. Тот взвыл, отдаляясь, но спускать его никто не планировал. Впившись в кожу и мышцы, через них нащупывая болезненное место, стремясь принести такие страдания, которые не вынес бы ни единый. — Недостаточно «шустрый», чтобы свалить от меня, да? — прорычав, Стрелок краем губ жёстко улыбнулся и наклонился вслед за вскрикнувшим и согнувшимся пополам сталкером, — Потеряйся нахуй с моих глаз, если не хочешь, чтобы я тебя на цепь посадил. Я могу. Я оставлю тебя там, где никто и никогда не найдёт. И только я буду знать, где ты, Шустрый, привязан. Слов у пленённого не оказалось, так же, как и слёз, чтобы взорваться от немыслимой боли. Стрелок впивал пальцы так глубоко, что от шоковой дрожи Шустрый рухнул на ледяной пол снова, взревев от опустошающей агонии. Такой, которой хотел для него сам Стрелок. Но всхлипы слышались. Вокруг Шустрого наматывали круги, раз за разом бросая отстраненные взгляды на сидящего на коленях и сплёвывающего кровь, на задыхающегося от слабости, прощупывающего грудную клетку. — В чём радость — избивать, но не добить? — Приятно. — Тебе приятно? — обречённо засмеявшись, Шустрый поднял голову и от покрасневших глаз Стрелок не отвёл взгляда. Он только остановился, рассматривая его лицо, дрожащий подбородок и сведённые в горечи брови. — Да. Зная, что ты лишил меня одного из лучших друзей, я ощущаю себя живым, выбивая из тебя крики да стоны. — Ты больной… — Не больнее многих. — покачал головой Стрелок. Когда Шустрый во второй раз сумел встать на ноги, то его качнуло лишь раз; он ухватился за выступ, ржавую приваренную трубку, а затем повис на ней безвольно и устало, свесив руки. С виска капало, разбиваясь о бетон, а Стрелок с упоением наблюдал за тем, как желание жить покидает и без того тёмные глаза сталкера. Он не моргал, не смотрел. Не шевелил губами. Подойдя ближе, Стрелок осторожно наклонился к его лицу и щёлкнул пальцами. Шустрый откинул голову в сторону и закатил глаза. Не умер, просто отключился. Окровавленные пальцы Стрелка поддели край его футболки, вытаскивая из-под ремня штанов и задирая к груди. Там, куда он пинал, на рёбрах и боках уже синели плавные, размашистые синяки разных цветов и оттенков. От кроваво-красных пятен до утекающих в фиолетовый, припухших и кое-где слишком чудовищных на вид. Шустрый перестал подавать признаки активности. Перетащив его на старый письменный стол, Стрелок продолжил рассматривать результаты своих трудов, чуть приоткрыв в созерцании рот. В нём перемешивались множества и множества чувств к этой картине. Измученный им же Шустрый, ослабевший до того, что провалился в сон, свисает головой со стола и поскуливает, когда холодные пальцы Стрелка тянут влагу на его животе к груди и горлу. Грязь смешивается с кровью, мажет неровными следами, пачкает, марает. Он молчал, когда поднял рукой голову Шустрого за волосы, даже не удивившись тому, что тот не проснулся, а только дёрнулся в своём кошмарном сне. Жестоко, но что поделать. Либо ты, либо тебя. Тебя, Шустрый. Стрелок наконец-то позволяет себе искренне ухмыльнуться. Он прикладывается губами к приоткрытому рту парня, чувствуя, как липнет к нему из-за остатков крови. А затем улыбается, почувствовав, как Шустрый вздрагивает, слабо и звучно выскуливая что-то нечленораздельное. Грудь набирается торжественной радостью, когда губы пленника мягко шевелятся, покупаясь на это неугодное подобие, прости Господи, поцелуя. — Бедолага. — хмыкнув, Стрелок надавливает ртом сильнее, до тех пор, пока не чувствует на языке остатки крови, которую тот не успел выплюнуть. Неприязнь улетучивается быстрее, чем Шустрый успевает очнуться. Стрелок неаккуратно поднимает его, усаживая спиной к стене. Достаёт пистолет и, вжав под горло сталкеру, издавшему лишь шокированный хрип, командным тихим тоном говорит прямо в ухо: — А теперь ты будешь делать всё, что я скажу.