Слишком много боли

      — Окружайте его, окружайте! Нельзя дать ему дорваться до жилых домов! — совсем знакомый когда-то голос доносился до меня, как сквозь толстый слой ваты, хотя все, что ограждало меня от открывшейся сцены — тонкое оконное стекло, и ничего более. Но сейчас и этого было слишком много.       Я стоял, вцепившись в подоконник, не замечая, как болезненно ноют пальцы от впившихся под ногти щепок и остатков облупившейся краски. Смотрел и не мог понять, что именно вижу: нет, конечно, это Мелифаро, и голос его, и вырвиглазная расцветка наряда, но это было все, что подсказывала мне память. Незнакомый, но узнанный почему-то парень выкрикивал приказы людям в форме Городской Полиции. Их я тоже узнавал, как и площадь за окном, и нахмуренную девушку с красивым лицом и короткой стрижкой, не сводившую взгляда с похожего на тень огромного темного силуэта, и высокого человека в белом с благородной осанкой, чьи руки ослепительно сияли, и даже мог бы вспомнить имена этих двоих... Меламори и Шурф, да. Но какой в этом смысл? Незачем уже. Их нет в моей жизни.       Строго говоря, у меня давно уже нет вообще ничего, кроме этого окна в реальность. Небольшого застекленного прямоугольника, за которым была жизнь, с которой мне пришлось распрощаться. Воспоминания о ней не блекли в моем сознании, но сплошь покрывались проплешинами и дырами, словно изъеденные молью. Имена и образы, которые прежде как клей удерживали между собой всё, что я когда-то знал, видел и чувствовал, теперь болтались в пустоте, ничего не соединяя и ни о чем толком не говоря. Непонятный, уже почти что незнакомый, чужой Мир. Но мне отчего-то смертельно хотелось туда прорваться. Там я был бы жив, а здесь... Здесь от меня ничего уже почти и не осталось.       — Вы жить хотите? — кричал человек по имени Мелифаро. Я отстраненно удивлялся серьёзности его тона: разве он говорил так когда-то? Или это нормально для него? Я не помнил. — Хотите — значит придётся постараться. Ну же! У него должна быть слепая зона!       Хочешь жить — придётся постараться? А ведь он прав. Стою тут, как дурак, хотя я тоже невероятно хочу жить. Там, за стеклом, а не в этом странном тихом месте. За моей дверью не было ничего, кроме бессмысленных синих сумерек и ещё более бессмысленных оболочек людей, давно утративших свое содержимое. Даже разговаривать с ними — уже прямой путь утратить себя самого. Они выглядели и говорили, как люди, рассказывали свои истории, вместе пили и смеялись, но стать таким же, как они, с виду нормальным, но ничего не содержащим внутри, казалось мне хуже смерти. Я хотел жить. Невероятно хотел. Так почему я ничего не предпринимал? Или, может быть, я пытался, но не справился? Тогда нужно попытаться ещё раз. И ещё. Наверняка однажды получится.       Когда-то кто-то сказал мне, что безумие есть повторение одного и того же в надежде на другой результат. Теперь я был рад тому, что так и не приобрёл навык чувствовать запах безумия, и ещё тому, что не мог держать сейчас одну мысль в голове дольше, чем несколько секунд. Потому что, ещё не закончив смеяться про себя над этой нелепой фразой, я уже забыл, что усомнился в собственном душевном здоровье — отвлёкся на происходящее за окном. Там было нечто невероятно увлекательное, куда интереснее, чем бардак у меня в голове, который я и не планировал уже когда-нибудь разгрести.       Там — рёв, грохот и звон бьющегося сткекла, настолько оглушительные, что и мыслей-то не было слышно, и оно, наверное, хорошо. Это приятно — не слышать себя, я уже давно это понял. Кто-то что-то кричал, и огромное бесформенное тёмное существо пытались отогнать от симпатичных домиков с разноцветными крышами. Оно размахивало черными когтистыми лапами, шаталось из стороны в сторону, оставляя глубокие следы на выложенных цветными камешками дорогах, швыряло в полицейских брошенные амобилеры и истошно ревело, а я почему-то был совершенно уверен, что это просто наваждение, потому что таких нелепых тварей не бывает. И ещё — что я имел прямое отношение к его появлению, и мне почему-то стало смешно. Я наблюдал за этим, как ребёнок, только что в ладоши не хлопал, потому что там, за окном, наконец-то творилось что-то интересное, за чем я мог понаблюдать, а мне этого очень давно хотелось.       — Поддержки ждать не приходится, — слышал я сквозь грохот рушившихся зданий. — Сражайтесь, как в последний раз, дырку над вами всеми в небе, бездельники, вы понимаете, что от вас сотни тысяч жизней сейчас зависят?!       Поддержки ждать не приходится... А ведь действительно. Никто ко мне на помощь не придёт, я уже успел в этом увериться. Значит, надо бороться, как в последний раз. За своими сумбурными внутренними рассуждениями я совсем не замечал, что парень по имени Мелифаро обращается не ко мне, а к кому-то другому, и почему-то игнорировал тот факт, что толкать воодушевляющие речи, чем он сейчас вовсю занимался, как-то не слишком в его духе. Его поведение ни в какую не укладывалось в то, что я о нем ещё смутно помнил, зато вполне укладывалось в моё давнее желание увидеть его в таком нелепом виде, просто из интереса. Сбылась мечта идиота! Но он, в сущности, был прав. Я не должен был ждать, когда кто-нибудь придёт и поможет мне, я должен был просто сделать хоть что-нибудь сам. В кои-то веки.       — Один несчастный монстр. Всего одна жизнь в обмен на тысячи! Ему от нас никуда не деться, — люди в форме подхватывали его несуразный крик — я был уверен почему-то, что такими клишированными фразами не могут общаться живые люди, но мне так нравилось даже больше, — и с удвоенным энтузиазмом обстреливали наваждение из рогаток бабум. А я сам не заметил, как заскрежетали вдруг от злости мои зубы, едва не крошась в пыль от такого напора.       Всего одна жизнь в обмен на тысячи? Да хоть на сотни, миллионы, миллиарды, мне-то какой от этого прок? Одна жизнь, по-вашему, это такая мелочь, что ею можно расплатиться, как медной горстью? Почему я должен страдать ради всех вас? С чего вдруг моя жизнь менее ценна, чем все ваши вместе взятые? Почему, раз уж так, не мог кто-то другой оказаться в этой клетке ради вас? Почему именно я?!       "Спокойно, Макс, — почти взмолился несчастный забитый паренёк в дальнем углу моего сознания, похожего сейчас больше на захламленную, давно заброшенную пыльную комнату. — Ты ведь ещё помнишь, почему здесь оказался, ты сам решил, что это справедливо. Никто, кроме тебя, не мог справиться с этим. Что теперь не так?"       Всё не так, думал я. Всё! Почему они считают, что моя жизнь — то, что можно обменять на что бы то ни было?       "Они не говорят о тебе, — успокаивающе шептали остатки здравого смысла. — Скорее всего, того, что ты видишь, вообще никогда не должно было происходить, просто ты спятивший Вершитель, который видит то, что хочет видеть его перекореженный разум."       Мне надоел этот назойливый щебет, так что больше я к своему рассудку не прислушивался. Предпочёл вернуться к тому, что творилось снаружи, там было всяко интереснее.       — Не дайте ему приблизиться! — снова кричал смешной парень, похожий издалека на большую пеструю птицу.       А я приближусь, думал я. Ещё как приближусь, и покажу вам цену моей жизни. Вы все не стоите и пальца моей руки, думал я, вы все не имеете ни малейшего права жить за счёт того, что я здесь умер. Я ведь умер, давно, окончательно и бесповоротно, а вы живёте и жизни радуетесь, ну так это ненадолго! Не хотите видеть меня рядом? А придётся. Я уже иду.       Рёв, грохот, крики, звон. Грохот, звон, рёв, крики. Всё вперемешку, и на фоне этой жуткой какофонии, идеально, впрочем, сочетавшейся с состоянием моего сознания, отчетливо выделялись возгласы, призывавшие убить эту тварь, ведь её жизнь, конечно, можно обменять на жизни кучи людей, населения целого города. Или Мира — смотря что понимать под "тварью". Стало быть, меня, раз они так меня боятся, раз считают, что...       На этом моменте мой внутренний монолог оборвался, начался сначала, снова сорвался на середине и возобновился уже с другой точки — обыденное, впрочем, для меня явление в последнее время. К тому моменту я уже совершенно не сомневался в том, что человек за окном говорил обо мне, а не о ком-то ещё. Это меня там боятся, это от меня хотят избавиться, это за счет моей жизни собираются спасти чьи-то там чужие, до которых мне нет никакого дела. Может, когда-то и было, но не теперь. Я закипал от злости, я чувствовал себя так, будто ещё немного, и она овеществится и покинет моё тело, станет отдельным существом, но пока она лишь заполняла меня, пустую, мёртвую оболочку, такую же пустую и такую же мёртвую, как у всех в этом грешном городке, но только у меня нашлось, чем её наполнить. Правильно говорил мой приятель Лойсо: гнев — он сильнее всех чувств, он отлично помогает и от страха, и от одиночества. Хорошую пилюлю от отчаяния нашёл мой разум. Прекрасную. Мне, во всяком случае, очень нравилось. Искры пробегали по коже, меня колотило, как больного лихорадкой, покалывание превращалось в почти настоящую боль, иллюзорную, но оттого не менее мучительную. Ярость заставляла меня двигаться, дышать и хотеть жить, очень, очень сильно хотеть жить, и ещё — отомстить всем, до кого руки дотянутся, неважно, заслуживали они мести или нет, просто мне чертовски этого хотелось, а я знал, что всегда получаю то, чего я хочу. Рано или поздно, так или иначе. Впрочем, поздно я не хотел. Здесь и сейчас — вот так правильнее.       Уже на ходу я обернулся, снова глянул в окно, убедился, что там только меня и ждут, и распахнул дверь — она от моего лёгкого толчка почему-то с оглушительным грохотом разлетелась в щепки.       — Достаточно.       Я сам не узнал свой голос. Низкий и хриплый, непривычно громкий и царапающий слух, как колючая проволока, словно я не человек, а чудовище какое-нибудь. Меня ведь так кто-то называл здесь, да? В шутку ли? Может быть. Я не помнил.       Крики вдруг стихли, будто кто-то выключил телевизор, резко оборвав на середине фильм. Рёв и звон прекратились тоже — всё остановилось из-за моего появления, и это было совершенно упоительно.       — Это сэр Макс! — закричал чей-то голос. Я не потрудился узнать, чей именно, даже не понял, испуганный он был или все-таки радостный — просто небрежно махнул рукой в сторону его источника. Послышался грохот, обвалилось, кажется, здание, и голос оборвался, и никто не стал звать меня больше. И хорошо.       — Шеф? Шеф! С ним что-то... — кто-то в панике завопил, другой смутно знакомый голос звал кого-то не менее смутно знакомого, по крайней мере, я сам когда-то так к кому-то, кажется, обращался. К кому? Неважно.       Я опять отмахнулся, и крик резко затих. Снова был грохот, снова я не стал оборачиваться. Зачем? Это было все равно что прихлопнуть назойливого комара: избавился от писка над ухом и радуйся себе. Только их, комаров, тут была целая туча. Непорядок. Сейчас ведь снова начнут кричать... Лучше бы сразу с этим разобраться.       Я шёл вперёд, не касаясь земли, к группке людей со знакомыми перекошенными лицами: тот самый Мелифаро, и красивая девушка с короткими волосами, и крупный коренастый пожилой мужчина, и высокий парень в белом с отрешенным обычно лицом — оно, впрочем, сейчас как-то странно непривычно переменилось, но я не дал себе труд подробнее изучить отразившиеся на нем эмоции, хотя память подсказывала, что явление это само по себе редкое и вполне стоящее внимания. Там стоял ещё кто-то, но его я упорно не замечал. Не хотел почему-то, и не думал, почему. Я направлялся к ним, по пути время от времени небрежно взмахивая кистями рук и боковым зрением наблюдая, как люди в форме Городской Полиции разбегались в стороны от рушившихся зданий, как кто-то исчезал под обломками и как кого-то, истошно орущего, пытались вытащить из-под развалин.       — Вы делали мне больно уже достаточно долго. Я не хочу больше терпеть. И вам от меня никуда не деться, — мне казалось, что я почти шептал, но мой голос, все такой же низкий и хриплый, совсем чужой и незнакомый мне, звучал, как гром, отовсюду, даже будто бы из-под земли.       В конце концов человек в белом опомнился и бросился в мою сторону. Я не стал ждать, когда он занесёт надо мной руку: я помнил, что её ослепительное сияние может с лёгкостью испепелить меня, как свет свечи — мотылька, и жестом отбросил его в сторону, даже не касаясь. Мельком увидел, как искорежилось ещё в полете его тело. Закричала Меламори, подбегая к нему — скорее яростно, чем испуганно, я разглядел даже, как недобро блеснули её глаза, и я поморщился от этого пронзительного звука, так что её ударной волной отбросило в сторону тоже, и она замолчала. И хорошо. Жаль, что они все стояли в центре площади, иначе я просто обрушил бы на них ближайшее здание, и дело с концом. Впрочем, так даже лучше: мне хотелось поговорить. Просто нравилось, как странно, по-чужому звучал мой искаженный голос.       — Всего одна жизнь в обмен на тысячи... Ну же! — издевательски усмехнулся я, глядя на Мелифаро. — Или тысячи жизней в обмен на одну. Так мне нравится даже, знаешь, больше. Вы сломали мою жизнь, а я сломаю ваши. Всё честно.       Я поднял руку, мельком заметив, что она, оказывается, почернела, будто сажей покрылась, и он поднялся вместе с ней, судорожно хватаясь за горло. А потом вдруг обмяк и упал, как тряпичная кукла, и больше не шевелился. Человек, которого моя память считала сэром Кофой, попытался подойти к нему, но мне это не понравилось, и его откинуло куда-то далеко — наверняка даже в соседний квартал, ну и пусть.       — Если вы все умрёте, некому больше будет делать мне больно. Значит, вы должны умереть... Всё так просто!       Я засмеялся и продолжил идти вперёд, пока вдруг не обнаружил, что теперь в центре площади стоял всего один человек. Теперь я уже не мог отвести от него взгляд. Но кто он? Почему он смотрит на меня не со страхом и не с гневом? Мне чудилась жалость в его глазах, и это мне чертовски не нравилось, да что там, откровенно бесило, но моя рука отчего-то не поднималась на него, я не мог сделать с ним ничего, как бы ни хотел, и я просто шёл вперёд по инерции, сжимая от злости зубы. Здания вокруг площади взрывались от этой злости, как мыльные пузыри, только вместо крохотных сверкающих брызг вокруг разлетались обломки. Стало совсем тихо. Никто больше не кричал.       А потом мне очень захотелось спать, и я упал, так и не дойдя до своей цели, и стало не только тихо, но и темно, а я уже совсем не замечал, что происходит вокруг. ***       — Макс? Макс, очнись, ну же. Макс...       Кто-то тряс меня за плечо и звал по имени, и его голос странно, непривычно дрожал. Я знал, что этот голос не должен дрожать. Затем я понял, что лежу на холодных камнях, и мне захотелось встать. Яркий свет резал глаза, и я зажмурился, не успев толком осмотреться, но обеспокоенное лицо шефа заметить успел — и меня затрясло, как будто в судороге, потому что я вспомнил.       Я с трудом сел, выпрямился, приоткрыл глаза ещё раз, проморгался и осмотрелся. Вокруг была разруха. Я перевёл взгляд на Джуффина. Долгое время он ничего не говорил, только смотрел на меня так, будто видел впервые. Потом наконец-то подал голос:       — От тебя пахнет безумием, Макс.       Я хотел переспросить. Понять, что он имеет в виду. И ещё узнать, что я делаю в Ехо, если мне чётко сказали, что выбраться из Тихого Города я в ближайшее время вряд ли смогу. Я открыл дверь и вышел? Просто так? Граница между двумя Мирами, почему-то сохранившаяся после ухода Джуффина, распространялась только на окно. Я часто смотрел в него, а потом...       А потом произошло что-то плохое. Кажется, нечто во мне просто не выдержало и надорвалось. Нечто очень плохое, очень опасное, о чем я сам предпочёл бы не знать.       Я обернулся и обомлел. Неподвижное тело Шурфа лежало совсем неподалёку, похожее на сломанную куклу. Мой лучший друг, человек, который умудрился пережить даже Смутные Времена, при таком-то количестве желающих его убить, сейчас был мертвее мёртвого, и я отлично помнил, из-за чего. Отыскал глазами Мелифаро и Меламори. Наткнулся на сходную картину.       Только шеф сидел передо мной на холодных камнях, как перед маленьким ребёнком, будто боясь снова меня растревожить, и почему-то держал за запястье.       — Ты меня узнаёшь, Макс? — тихо спросил он, и я с некоторым запозданием с трудом кивнул.       — Что я сделал?..