Благо

             Низкие бархатные ноты сипло отражаются от голых стен подвального помещения. Бомгю почти не старается наигрывать эмоции, он песню через себя пропускает и ей болеет. Он в целом болен, пожизненно. Все его действия к хорошему никогда не приводили. Феликс говорит ему, что самооценка слишком занижена, а Кай — его младший брат — просто поддакивает. И это, наверное, правда. Но почему-то угловатые колени и плечи, тощие спички-ноги, огромные по-детски невинные глаза — всё делает его в нём же не гармоничным, несуразным, больным.       Даже в школе он отличается только успеваемостью. Самый умный, но самый странный. Он бы даже был отщепенцем, если бы не одно но. О нём позже.       Единственное, что в Бомгю себе искренне нравится — голос. Иногда, когда он закрывает глаза и представляет, что его тела нет, а поёт лишь разум, становится легко. А ещё его голос нравится ему. Человеку, которого нельзя называть лишний раз. От греха подальше.       Чхве Ёнджун — человек, которого боятся даже преподаватели. Ходят слухи, что он мог быть причастен к смерти одной девочки из соседней школы, но это лишь слухи. Бомгю верит, что это клевета.       Вообще, они с Ёнджуном друзья. Лучшие. Обо всём рассказывают друг другу, делятся глупыми мимолётными мыслями, толкают заготовленные на праздники речи, учатся на ошибках и ошибаются иногда друг за друга, чтобы упасть или вместе, или успеть подстелить на место падения соломку другому.       Все друзья Бомгю (два человека) знают, что Ёнджун ему нравится. Но походу сам Чхве младший об этом конкретно так забывает каждый день, раз до сих пор не признался и не попытался пойти на контакт иного характера, нежели дружеский.       — Почему ты просто не расскажешь? Зачем себя ломаешь? Если ты расплачешься на сцене и проебёшь начало куплета, я тебя заставлю ебашиться головой об стену, чтобы выбить всю дурь. Понятно?       Феликс — он же гитарист-виртуоз — явно был не в настроении. Бомгю с каждой репетицией всё больше и больше тускнел. Да, эмоции оживляли песни, но точно не помогали самому Чхве. Иногда казалось, что тот совсем завянет, и пение превратится в комариный писк.       — Я не могу.       Единственное, что он мог из себя выдавить. Ни больше, ни меньше. И Феликс не продолжал.       Все друзья Бомгю знали, что Ëнджун по девочкам. Но не знали о том насколько он гомофоб.       Так что признаться — всё равно, что искоренить всю их многолетнюю дружбу. Уж лучше так, лучше хотя бы близко, чем совсем на расстоянии, ещё и избитым.       Больно ли это — не говорить правду столько времени? Да, безусловно. Каждые отношения Ëнджуна — расплавленное стекло во рту Бомгю, и не дай бог проглотить. Но Бомгю глотает. Каждый раз. И каждый раз изнутри умирает.       Снаружи «с ничего» иногда появляются надрезы на белой коже и лёгкие, еле заметные из-за выбора места нанесения, шрамы.       Все бёдра Бомгю ими уже исписаны.       Мама не видит, друзья замечают, но помочь не могут — Феликс обрабатывает, если видит новые порезы, а Кай обнимает со слезящимися глазами. Бомгю обещал им обоим, что будет лишь делать больно, не посмеет делать надрезы глубже.       И он не смел.       Правда.       Пока не услышал из рта того, кого нельзя называть:       — Пидор!       И пинок куда-то в колено. Да. Объект его воздыхания никогда не любил таких как он, но вот не задача — его такие любили. Бомгю на всю школу был не один. Кого-то даже знал. А кто-то и не скрывал, красил ногти, носил носочки с радужным принтом. Этим кем-то был Субин. И боль от пинков Ëнджуна и его друзей проходила болью по его телу прямо сейчас, после опрометчиво брошенного признания.       Бомгю не ревновал. Он знал, что не имеет права даже начинать это делать. Он скорее завидовал тем, кто достаточно смел, чтобы прямо взять и сказать о своих чувствах.       Когда пинки и оскорбления заканчиваются, младший ждёт пару минут, слушает шаги, которые явно отдаляются, и выбегает из своего укрытия. Помогает встать, позволяет всё выплакать. А после Субин его целует. И мир Бомгю делится на два.       Если когда-то в голову Ёнджуна и приходили мысли о том, чем занимается его лучший друг-заучка в свободное время, то он никогда бы не подумал, что тот играет в группе. В рок-группе. Всё же Бомгю рассказывал ему не всё. А вот Субин, почему-то догадался почти сам. И по какой-то причине уже через неделю после их странных недоотношений сидел в подвале с ними и подпевал тихонько знакомые строчки.       Им обоим нравился Ёнджун — братья по несчастью. И почему-то целовать друг друга и говорить на отвлеченные темы стало совсем не странно. Словно они не делали ничего, что бы противоречило их желаниям. Бомгю не стремился называть их отношения романтическими. Они скорее друг друга спасали. Вынужденно.       От Субина почему-то не получилось скрыть и шрамы. Он постоянно гладил их, дул на новые надрезы, но не смотрел с жалостью, не кричал, как Феликс, и не плакал, как Кай. Рядом сидел и просто давал восстановиться после срыва. Но и нанести новые полосы не позволял, целовал руки, когда те начинали судорожно искать лезвие, обнимал, когда сердце разрывалось от невыпущенной тоски и боли. Субин его любил. С болью и отчаянием.       — Поедешь завтра с нами на свалку?       Субин кивнул. Бомгю сидел меж его ног на полу, пока они вчетвером смотрели фильм. Отношения воспринялись одногруппниками естественно, но и про Ёнджуна никто темы больше не поднимал. Бомгю всё ещё виделся с ним, всё еще общался, отвечал на сообщения, его сердце всё ещё замирало от нестерпимого покалывания в щеках, когда Ёнджун его обнимал… Но в последние недели Бомгю стал не просто пропадать — он стал его избегать. Не просто так.       Они с Субином переспали. И это стало причиной мерзкого ощущения под рёбрами.       Утром, после случившегося, они всё обговорили. Субин признался, что к Ёнджуну ничего больше не испытывает и предложил попробовать его забыть. Вместе.       Бомгю попросил дать ему время.       Ровно до концерта.       Он тоже хотел поставить точку, хотя бы попытаться. Но странность в своем же поведении неожиданно обожгла всё тело. Он больше не мог говорить с Ёнджуном, не мог смотреть в глаза. Он ему изменил. Они не встречались, но младший стыдливо отводил глаза каждый раз, когда компания друга проходила мимо, делал вид, что любимые глаза не заметил, что не почувствовал, как те испепеляюще и испытующе прожигают спину.       Спустя почти месяц их с Субином отношений по школе пошли слухи. Это было логично. Бомгю, который ел обычно в столовой под бочком старшего Чхве, теперь зависал на крыше с одноклассниками Субина, даже начал курить. Он не просто пропал с глаз Ёнджуна, он буквально испарился.       За пару дней до концерта Бомгю случайно наткнулся на пост Чхве старшего с какой-то милой девушкой. Очередные отношения ради недельного секса. Что и требовалось ожидать. Славно, что Бомгю может больше не находиться рядом с ним.       Только вот он поздно сообразил, что та девушка — одноклассница Субина.       Теперь с ними на крыше зависал Ёнджун. Бомгю чувствовал, как его душат взглядом. Как загнанный в угол кролик, он пытался уйти от колючего ощущения то на спине, то на лице, но не мог скрыться. Даже Субин не знал, что сделать и как помочь.       День выступления на свалке — не на реальной, конечно, так обыватели называли небольшую, собранную из чего под руку попалось, сцену — настал слишком рано. Бомгю и забыл его ждать. Очки сменились на линзы, кремовые кеды на конверсы, клетчатая пастельного цвета рубашка на длинную черную, с принтом разбитого сердца, футболку, доходящую почти до колен. Не он в обычное время, но наконец-то настоящий. Долго ломался, боялся накидывать капроновые чулки — не хотел ещё больше выделять тонкость ног, но вовремя вспомнил, что на задней части голени красовались не так давно оставленные порезы. Так что ломаться смысла больше не было.       Это был их не первый раз, они почти каждый месяц бегали на свалку, если не выступать, то хотя бы слушать. В этот раз с ними пришёл и Субин. А с Субином и Джисон, его одноклассник, с ним Минхо, а с ними ещё несколько учеников, среди которых был тот, чьё имя называть было теперь просто-напросто страшно. Вот так в один день Бомгю показал, насколько честным он был перед своим некогда лучшим другом. Глаза замылились от отчаяния. Субин ничего ему не говорил про это. Про то что будет кто-то кроме него.       Тошнота подкатила к горлу, когда в голове представился возможный сговор Ёнджуна и Субина. Судя по тому как затравлено смотрел последний, Бомгю даже на долю не попадал. Его недопарень не мог его предать. А вот под угрозой. Даже Бомгю бы не смог выдержать подобное от Ёнджуна, что уж говорить про Субина.       — И давно ты играешь?       — Больше пяти лет.       Феликс отвечает за него, закидывает руку на плечо и смотрит на старшего Чхве с вызовом. Кай понимает, что назревает пиздец, поэтому решает взять всё в свои руки. И отступить.       — Нам надо идти готовиться, парни, идём. Субин, ты с нами?       Ответ отрицательный. Бомгю выдыхает сипло и надеется, что тот не с Ёнджуном заодно.       Концерт отплясывают и открикивают наура. Их, что встречали овациями, что провожали улюлюканьем.       Бомгю на сцене жил. Его тело переставало существовать, сливалось с ржавчиной пола, с гнилью досок, на которых держались два шумящих прожектора, с музыкой, которая создавалась ими же. Бомгю был самим собой только там, в остальное время он не хотел быть вообще.       Голова кружилась, из-за чего ноги заплетались. Кислородное голодание после выступлений — норма.       Его плечи накрыла чужая куртка. Он надеялся, что она принадлежит Субину. Только вот сообщение, так вовремя пришедшее на электронные часы, ознаменовало, что Субин покинул свалку уже минут как десять назад. Бомгю всхлипывает, когда голову оборачивает. Встречается с грудью обтянутой черной майкой, бредет боязно выше, пока не натыкается на непроницаемое лицо старшего Чхве. Отвратное ощущение замкнутости. Ни слова не сказать, хоть язык и чешется.       — Почему не рассказывал?       — Тебе не было это интересно.       — За меня решил?       — Ты слушаешь попсу.       Бомгю достаёт из кармана куртки Ёнджуна пачку сигарет, выуживает одну, следом зажигалку. Прикуривает.       — Это имеет большое значение?       — Ты избил парня в мерче моей любимой рок-группы.       — Он был геем.       — Я тоже гей, Ёнджун.       И дышать резко становится так легко. Словно в груди больше места становится, цепи, что сковывали шею распускаются, опадая к ногам. Больше терять нечего. Он продолжает.       — И к тому же влюблён в тебя лет эдак с шестнадцати. Ну? Чего стоишь? Бей. Делай как привык…       В скулу прилетает. Больно. Лицо жжёт. А Бомгю? Он рад. Его голова свободна, пуста и чиста. Он не боится, не чувствует себя жалко. Даже умереть теперь не страшно.       — И всё? Субина вы отпинали почти до отключки. Почему ты мелочишься? Тем более со мной, давай, хён, продолжай.       Его пинают в живот, писк вырывается скорее от испуга, чем от боли. Голени и задняя часть бедер скребутся по неровному из-за ржавчины покрытию. Бомгю больно бьётся головой о какую-то бочку и шипит, накрывая пульсирующее место руками. Феликс, который явно услышал шум за сценой, почти посносил людей по пути, пока бежал. Годы изучения тхэквондо не прошли даром. Ли снёс Ёнджуна с ног и, потянув Бомгю за собой, попытался отвести его как можно дальше.       Только дома, сидя под чужим одеялом, Чхве позволил себе разрыдаться. Всё тело ныло. На телефон приходили уведомления. С неизвестного, конечно, ведь Бомгю под надзором Феликса удалил его из контактов, но не заблокировал.       Там было всё: проклятия, извинения, обещания. Но не было слова, которое ждал Бомгю. И он не дождётся. Никогда.       Феликс посоветовал не верить Ёнджуну. Кай посоветовал не идти с ним на встречу, вообще не делать шагов в его сторону. И впервые Бомгю их услышал.       Он игнорировал. Закинул в ЧС. Не ходил в школу неделю. Потом ещё одну. А потом мать не выдержала и почти силком вытолкала его из дома. Синяк на скуле не замазан, шея, укрытая новыми порезами оголена, голени, которые, кажется, вообще не зажили, тоже укрыть не чем.       Бомгю плетется медленно, оттягивает момент собственного унижения до последнего.       В спину прилетает свист, за ним по голове. Больно настолько, что даже крик собственный не слышно. Надо же было напороться на шайку Ёнджуна по пути в школу.       Он наверняка всё рассказал, смешал с грязью. Благо самого Ёнджуна тут нет.       Благо.       Когда издевательства заканчиваются, начинается простая жестокость. Откуда её столько в людях — Бомгю не знает. По бёдрам стекает кровь, когда шрамы медленно вспарывают кончиком ключа. Свой голос впервые настолько громко и отчётливо оседает в ушах. Его затащили куда-то в переулок у школы и медленно, но верно доводили до болевого шока. Глаза сохли и трескались от того насколько широко были открыты, рот был зажат грубой ладонью одного из одноклассников.       Благо, ни одна из рук не была ёнджунова.       После стадии жестокости обычно следовал приказ успокоиться. Бомгю не раз был свидетелем того, как шайка почти умоляла его остаться и сделать ещё что-то. Он отказывал.       Благо, Ёнджуна здесь не было.       Бомгю очнулся от завывающего в переулке ветра. Тело было холодным. Из неестественно выгнутого колена сочилось что-то похожее на сукровицу вперемешку с кровью. Возможно даже торчала кость, но без очков было не разглядеть. Стекла разбились ещё до того как его сюда утащили. Непонятно откуда всхлипы заполнили грудь, заставили содрогнуться плечи. А нет. Не всхлипы. Он кашлянул (скорее просто выдохнул) кровью. Она стояла комом в носу и понемногу заполняла лёгкие, судя по тому как больно было дышать.       Зачем он вообще дышал?       Подняться он не сможет. Позвонить тоже. Найти его не найдут — просто некому искать. Репетицию назначили только через неделю, а до той поры ему вряд ли набрал бы Кай, Феликс ещё может быть напишет, но уже будет некому.       Бомгю понял, что умрёт сегодня. Сидя полураздетый на грязном асфальте.       Он отключился, когда один из шайки стянул с него штаны под возбужденное улюлюканье и сплюнув, вошел. Не с первого раза. Целлофановый пакет, который он использовал вмество презерватива скользнул выше, потому что Бомгю рефлекторно сжался. Его держали и не давали даже повернуть голову. Его насиловали и не давали даже продыху.       Благо, среди них не было Ёнджуна.       Бомгю бы не хотел уходить и думать о нём как о своем убийце.       Тело свело судорогами. От холода ли, или просто от боли, которая вообще не имела теперь точек — была цельной.       Глаза наполнились слезами. Бомгю осознал в полной мере насколько он беспомощен. Его руки затекли, и он даже не мог растереть их. Он не мог двинуться. Всё что было ниже таза — превратилось в пекло.       Бомгю ждал, когда перестанет это ощущать.       Он начал бредить, когда тело резко загорелось, словно температура достигла всех сорока градусов. Вечер залил небо желтизной. Бомгю мучался, к нему пару раз выбегали крысы, но он издавал хрип, который отгонял их от всё ещё живой плоти.       Глаза стали видеть хуже. Минус три теперь ощущались как все минус пять. Он прощался шепотом. С Феликсом, с Каем, даже с Субином, который струсил и ни разу больше не написал. Дольше всех он прощался с Ёнджуном. Даже показалось, что он слышал его шаги неподалёку. Галлюцинации не раз, за последний час, рисовали ему силуэты разных странных существ, может те же крысы были его вымыслом.       Голова почему-то отклонилась, как-то немного неестественно. Сквозь слои воды и песка в ушах его звали. Так отчаянно, что хотелось побыстрее укрыться, уйти, сбежать. Его не надо было вытаскивать, кто бы там ни был.       Бомгю не заметил, как сердце замедлилось, не заметил, как мигалки скорой стали больно проезжать по застывшим зрачкам, не вызывая их сокращение, не ощущал чужие слёзы на разодранной рубашке. Его тело охладело окончательно. Мозг перестал обрабатывать даже простые сигналы.       Пульса не стало, когда его погружали в машину скорой помощи, время смерти установили чуть погодя, когда удостоверились, что травмы уже были несовместимы с жизнью. Мальчик весь ещё был белый, даже не начал покрываться синюшными пятнами. Холод и потеря крови сыграли с ним ужасную шутку.       Парень, который его нашёл выглядел не лучше. Был белее мела, не мог даже смотреть на свежий труп. Он что-то судорожно печатал в телефоне, то и дело прикрывая рот ладонью — видимо тянуло выблевать всё, что было в желудке. Ёнджуна правда тянуло. Только наружу просилось сердце.       Когда друзья пришли все испачканные и помятые, он не придал значения, пожал руки каждому в знак приветствия, с кем-то даже обнялся.       Сейчас кожу с себя хотелось снять и сжечь, чтобы не чувствовать их фантомных касаний.       Только вечером, после тренировки на поле за школой, Ёнджун нечаянно уронил взгляд в экран чужого телефона. Беззвучное видео, содержание которого заставило оцепенеть. Никто не заметил его заминки. Это было фатальной ошибкой каждого, кто находился сегодня рядом с ним. Видео переслал себе, сломал паре человек руки, остальных шугнул и заставил отдать телефоны по-хорошему. У него были все доказательства, но не было главного. Бомгю под боком. Живого и не сломанного.       Перед глазами тянулись вспышки их жизни, которую они делили пополам. Их подъёмы в школу, их переглядки на контрольных, их прогулки… И когда доверие улетучилось? Ёнджун не заметил. Он вообще ничего не заметил. Или делал вид? Не замечал порезы, не замечал взгляды, что задерживались на его профиле дольше нужного, не слышал тихие признания, что срывались с губ во сне на каждой их ночёвке. Он пытался охранять чужие чувства к себе, не позволял всё разрушить. И в итоге что?       Пока бежал к месту, пока его искал, думать пытался только о том, как обнимет, как поможет, как больше никогда не отойдёт от него. Даже пусть ненавидит, пусть считает врагом, пусть боится. Ёнджун готов стерпеть, лишь бы Бомгю жил, лишь бы хоть раз ещё улыбнулся. Да, он любил его как друга, как близкого и родного человека. И не имел он никакого права поднимать руку за чужое признание. Отчаянное и смелое. Настолько смелое, что Ёнджун в тот день ослеп. Он бы никогда так не смог. Никогда.       И уже не сможет.