якорь

виктор что-то щебечет, только слова мимо ушей плывут, а пашу, право, тошнит. врет все, юлит, змеюкой смотрит, когда щурится. улыбается елейно. голову склоняет. у паши чешутся кулаки. виктор облизывает губы — стакан маячит у губ. затыкается наконец, только глаз не уводит, дыру где-то между глазами у паши выжигая. у паши голова болит от яркого синего света, маячещего на задворках глаз, виктор — тоже, яркий в своем беленьком костюмчике. интеллигенция. чистота. красивое лицо на каждой обложечке, имя, текущее в разговоре за разговором, имя, что сменятся через десяток лет и лишь для павла останется текущим, приторно-трупным «виктор». мерзость. в сладости всей внешней, подчищенной репутации и сожженных бумажках, глаза — кричащий красный флаг. смотрит одержимо почти. смотрит — тихонечно в черепок сороконожкой лезет, щекоча мозг лапками. виктор, кажется, за прошедшее время просто-напросто свихнулся. что-то человеческое обронил, где-то около каменщика, в речке затерялось вместе с трупом маленького петра. в глазах у виктора ни одной лишней проморганный звездочки, какая-то гнетущая пустота. павел, кажется, свое отражение там проглядывает. — зачем я тебе? а у паши в глазах наоборот — слишком много. пережитое горе горами копится, превращаясь в отходы. у виктора дергается кадык, стоит какому-то напитку по глотке покатиться. голос такой же, все звенит чем-то железным, выкинутыми трубами, слизью гнили. слишком много для паши, слишком много для одного человека. — ты — прибыльный проект, — у виктора даже голос нежно льется по запертому кабинету. — в данный момент. — звон кружки, висящий белый пиджак соскальзывает со стола вслед тому, как виктор ближе к павлу ступает. — пока что. все слишком быстро меняется. а ты, пашечка, — константа. как и я. лишь вдвоем мы по итогу в мире. паша вглядывается в чужие глаза пристальней — свое отражение видно четче, а потом пробегает холодок по спине — слишком четко, ясно, словно там пашке и место. прямиков в викторовой голове. в мыслях слишком часто. и действиями ведь подтверждает — все-все знает, за всем следит полуприкрытыми глазами. — да и у тебя все меньше якорей, паш, — интонация почти ласковая. — оба мы эллу потеряли, а с твоей сентиментальностью не удивлюсь, если новую и не найдешь. гниль, думает паша, даже без сил скривиться. — я, считай, за тебя держусь. паша вздрагивает, когда на предплечье сжимаются чужие пальцы. глаза бегают у виктора, а в них внезапным калейдоскопом катятся разрушенные города, спаленные улицы, смерти родителей, эллы, брошенный ребенок-художник и что-то, чего павел еще не знает, знать не хочет, боиться прикоснуться. и каждый осколок в красочной трубе — ниточка в бесконечной жизни паши, в которую виктор лезет совсем нагло. забирает, ломает, перекручивает. только самого пашу, как назло, не трогает. оберегает. — редкостная ты сволочь, вить, — а у вити уголки губ выше дергаются, когда паша руку его перехватывает, сжимая запястье так, что еще усилие — хруст по кабинету эхом пойдет. — тебе бы выспаться, паш, — палько пальцы витя вытягивает, поглаживая ткань чужой куртки, из хватки не вырываясь. — полет скоро. уходит паша без лишних слов — в кабинете виктора тошно.