Смерть Сугуру Гето

      Сугуру снова вышел во двор, присев прямо на деревянный поддон. Дождь давно закончился, оставив после себя приятную свежесть. Обычно сухие и солнечные дни сменились более короткими, и мрачными. Совсем скоро начнет темнеть.       Годжо взглянул на поникшего друга, закутавшегося в его толстовку. Он где-то раздобыл резинку, возвращая образу былые черты. От волос все еще разило тем стремным шампунем; запах чужой и непривычный.       С Сугуру иногда не было нужды говорить. Они могли часами болтать обо всяких глупостях, а потом разойтись по разным углам, пытаясь избавиться друг от друга. Шаман ощущал необходимость задать лишь вопрос о его самочувствии.       — Было приятно повидаться с ней.       — Ну я говорил тебе, что большего ждать не стоит, — сухо выдавил Годжо, отбрасывая ногой опадающие листья. Те несло порывом ветра как раз под небольшой зазор под энгавой. Все ощущалось таким ленивым и бессмысленным, как всегда бывало в конце года.       — Я и не заслужил. Кстати, — впервые за этот вечер Сугуру опустил на него взгляд, — спасибо за вещи. Еще раз.       — Тебе даже идет, знаешь? Трудно представить в подобной одежде… Гето, — выдохнул он сквозь зубы, понимая, что чуть не сорвался. Последнее, чему ему хотелось, так это начать с ним пререкаться.       — Да, понимаю. Мне тоже не совсем привычно.       И снова тишина. Годжо убрал повязку, откидываясь назад и подставляя лицо ветру. Кисло пахло гниющей листвой и влажным грунтом. Воздух приятно холодил кожу.       — А что за миссия? — Сатору все равно улыбнулся, когда услышал вопрос. Такая отстраненность и равнодушие скользит в голосе, но на деле шаман хотел получить ответ. И простая ложь его не устроит. Что ж, он мог позволить себе правду.       — Яга поручил нам небольшую работенку в центре. Помнишь такой старый европейский особняк? За кипарисовой аллеей?       — Так, — кивнул он, подталкивая к продолжению.       — Был там когда-то? — Сугуру облизнул губы, и маг с интересом проследил за движением его языка.       — Разве мы не бродили там долгими вечерами наперевес с бутылкой чего-нибудь крепкого? Тащили из чужого кабинета, да?       — Не-а, никогда не принимал в этом участия. С меня довольно проблем! — хохотнул Сатору. — Всегда были вы двое.       — Ну, врешь так некрасиво. Ни я, ни Секо, а ты, Сатору. Потому что знал, что тебе ничего не будет. А вот с нами могло приключиться что-то похуже, чем обыкновенный выговор.       Походило на правду. Годжо неторопливо продолжил:       — Интересно, тогда там жила та же семья? Пару лет тому назад произошло убийство, слышал об этом?       — Нет.       «Ты мог бы убить их, Сугуру? Богатый дом. Множество интриг и обмана. Бесчисленные романы на стороне. Крики надоедливых детей. И извечный ужин при свечах. Семейное застолье. Так все и случилось? Были ли они хоть однажды счастливы? Или плоды их стараний — это твари, которыми они обратились?».       — А потом стали пропадать люди. Никто не знает, скольких успели убить духи. Многие пали жертвами этого особняка: заигравшиеся школьники, бездомные, обыкновенные люди, жаждущие воочию увидеть дом, кишащий призраками. Но сегодня мы с Нанами уничтожили проклятия, — выдохнул Сатору, открыв глаза, сумерки так не опустились на город. — Того поместья больше нет.       — Они были сильные? Какой уровень?       — Предпервый, не уверен. Первый, возможно.       «Ты бы поглотил их».       — Правда? Любопытно, — кончик язык снова показывается между тонких губ. — Как это было?       — Они задели Нанами, так что я сам все закончил, — посмотрев в темные глаза напротив, сказал Сатору. — Слишком быстро. Даже жаль.       — Жаль.       Сугуру подпирает подбородок, изящно вытягивая ногу вперед, вторая так и остается согнута в коленях.       — Как ты мог допустить это?       — Я… ослабил Бесконечность, хотел уничтожить их, переместившись в точку, где стоял проклятый дух, и только тогда активировать технику, но они действовали слишком быстро, — сбивчиво рассказал Годжо, разглаживая складки на джинсах. Бесполезная затея.       — Ты заигрался, Сатору. Быстрее тебя? Нет, — улыбнулся тот, мимолетно касаясь руки. Сверху наброшена все та же потрепанная куртка со следами гари. — Это ты был слишком медленным. Решил, что они слабы, как противники. Разве не помнишь? Никогда не будь уверен в слабости другого. Ты — сильнейший, но никогда не сомневайся в ком-то другом. Даже если он заведомо проигрывает.       — Мы. Мы — сильнейшие, — вдруг прошептал Годжо. Между ними не было бесконечности, их плечи почти соприкасались, разделенные крохотным мгновением.       — Может быть. Так было однажды, — соглашается тот, блестящие фиолетовые глаза смотрят куда-то сквозь него. — И все равно ты уничтожишь меня. Любого, кто бросит тебе вызов.       «Так и есть. Даже если ты будешь биться всерьез, то…».       — Твои глаза — это дар, но они принесли и столько боли. — На лице играет печальная улыбка. Так смотрят нарисованные святые с холстов. — Все-таки они одни во всем мире такие.       — Правда, — наконец, он сжимает руку в своей, все еще так доверчиво прижимающейся к нему.       — Но ты не хотел бы другой судьбы.       — Судьбы, Сугуру? Мы не верим в нее.       Он встает, заходя обратно в дом.       — Они делают тебя тем, кем ты являешься. Я замерз, — придерживая дверь за косяк, спрашивает шаман, — ты идешь?       — Не сейчас.       Подмораживает. На Сатору все еще следы побелки и графитово серые пятна от пепла, а от свитшота несет сигаретным дымом. Забавно, он даже одежду не сменил.       Маг лениво роется в телефоне, ни находя ничего нового. Словно им и вовсе не пользовались. Но Годжо не свихнулся настолько, как говорила шаман, чтобы поверить в то, что последователи Гето не знали о том, где он находится. Интересно, он говорил им что-либо на счет самого Годжо?       Сатору возвращается, пребывая в собственных мыслях. А заходя в душ, понимает, что не взял полотенца, и взгляд падает на чужое, белоснежное, словно бы нетронутое. Скрутив воду, он подал голос:       — Сугуру! Мне вытереться нечем. Я возьму…       — Бери, конечно, — перебивает он, и Годжо слышит тихие шаги у двери.       С трудом натягивая одежду на все еще влажную кожу, шаман подцепляет полотенце, укладывая то себе на плечи. От правильности всего происходящего, его вещей, разбросанных по комнате, босых ступней, оставляющих некрасивые следы и Сугуру, ждущего его с книжкой в руках — начинает тошнить. Он ненавидит свои мысли в этот момент.       — Фен, — подсказывает маг, указав в сторону рюкзака.       — Фен. Точно, — нервно сглатывает, скрываясь за дверью уборной.       Когда он выходит, клубы пара заполняют крохотную комнату, и Сугуру смешно щуриться, разглядывая его:       — Почему я мылся в едва теплой воде?       — А-а-а, ну тут требуется сноровка. Нужно очень долго спускать. — Сугуру вернулся к чтению, но что-то скользнуло по его лицу… тень?       Кое-как зачесав назад челку, он растянулся на футоне, подгребая под голову куртку. Одна единственная подушка была зажата между стеной и волосами Сугуру. На чердаке почти всегда стояла удушающая жара. Крыша остывать не успевала, а небольшое помещение слишком быстро нагревалось. И если снизу зуб на зуб не попадал, без какого-либо источника тепла, то здесь Сатору и не думал надевать обувь. Сама мысль об этом показалась кощунством. Дом выглядел чище, чем Годжо запомнилось. Все вдруг сделалось таким уместным, даже куча коробок, заткнутым по разным углам.       — Нашел свой старый мобильник. Только карточка новая, — порывшись в сумке, Сатору отдал шаману телефон. — Думаю, сойдет на первое время.       Он повторил про себя эти слова, ощутив, как внутренности скручивает страхом. Черт. Лучше бы Сугуру ушел.       — Отлично, — и снова полуулыбка. Кроткая и мягкая. Она заставляла презирать себя за чувства, что вызывала.       — Хватит, Сугуру, — тот откладывает книгу, беспокойно обернувшись к нему. — Ты ненавидишь меня за то, что проделал весь свой путь в одиночку.       — Ты действительно думаешь так? Какими должны быть мои мысли? Нечто в духе, а чтобы было бы, если? Я никогда не рассчитывал увидеть тебя в числе своих сторонников. Ты дал понять это еще в далекой юности. Мои мысли не были чем-то близким для тебя, Сатору.       «Как мысли об убийстве могут быть близки?».       — Я сам принял решение.       Вдруг шаман тянется к чужой кисти, порывистым жестом хватая за запястья:       — Тогда прекрати притворяться.       — Не притворяться? — с усмешкой повторяет Сугуру, подаваясь к нему. — А что ты хочешь услышать? Думаешь, все несчастья, что происходят с этими чертовыми обезьянами — моих рук дело? Тебе было бы проще, Сатору, я понимаю. Но это не так. И я не имею никакого отношения к погибшим в том особняке. Ты далек от жизни обыкновенных смертных, потому не понимаешь, сколько зла они могут учинить. Они с легкостью уничтожают сами себя.       — Я не хотел.       «Ты не можешь повернуть время вспять».       — А теперь не лги мне. — По Сугуру волной прошла вибрация, и он глухо бьется о стену, опустив голову вниз. Заметил, когда техника подобралась ближе, заколов на пальцах. — Ты хочешь услышать другое. Что, если бы Сатору Годжо встал на мою сторону? Что, если бы он сам избрал единственный правильный путь? Зачем сильным защищать слабых? С тобой все кончилось быстрее, много быстрее! Гуманно. Мы бы смогли стирать с лица земли целые поселения, небольшие города, возможно!       Гуманно. Гуманно. Гуманно.       — Знаешь, что я до последнего не верил? Даже когда увидел сотни мертвецов. Ты безумен, Сугуру. — Бесконечность вновь исчезла, и Сатору прижался к прохладной стене, тяжело дыша.       — Хочешь ударить? Бей. Я не стану сопротивляться, — вновь приближаясь к нему, сказал шаман.       — Нет. Я не хотел. — Но это не так, всплыло в сознание.       Он и вправду был слаб, хотя реакция не подвела его. Едва заметно раздувались тонкие ноздри, щеки окрасились румянцем, интересно, больно было? Волосы скользнули за спину, снова в беспорядке, и Сатору непреодолимо захотелось коснуться их. Накрутить на кулак. Потянуть.       «Правда, Сатору?», — чудится шаману, и Годжо хватает свою куртку, сбегая вниз по лестнице. Его останавливает не только голос, раздающийся за спиной:       — Уже уходишь? — замирает на пороге, не просит, но приказывает. Маг жадно цепляется за страх, мелькнувший в лисьих глазах. Или его видимость. — Все хорошо. Оставайся.       Шаман не знает, что сказать, потому за него говорит друг:       — Поставлю воду.       Чай заваривает зеленый с примесями. Горький и вязкий, обжигающий язык. Но зато им двоим можно прикладываться к кружке молча. Годжо смотрит на красивый профиль, не мигая; высокий лоб, острый нос, точеный подбородок.       Сугуру устало ведет головой из стороны в сторону, устраиваясь на подушке, и на этот раз замечает чужой взгляд. У него нечитаемое выражение лица. Затем маг начинает говорить, опустив глаза:       — Нравятся?       — Да. Ты раньше не носил их такими длинными.       Годжо тоже видит. Напускное смущение. Глаза, спрятанные за длинными ресницами. Насмешку.       — Я любил их собирать раньше, но отражение подсказывает, что и так неплохо. Пожалуй, теперь с ними приходится больше возиться, — кончики пальцев оглаживают выбившиеся пряди. — Хочешь? Ты можешь коснуться.       Маг поддается слишком быстро. Ведомый разрешением, прозвучавшим из уст Сугуру или самим Сугуру?       — Сатору.       Опять Сатору, какое по счету? Но чувство такое, что сердце обрывается. А ведь это простой голос.       — Ну же. Возьми их, — сам тянется пятерней к его, собирая волосы на затылке. — Я позволяю.       И он натягивает пряди. Слишком осторожно, чтобы появилась боль, но потом давит сильнее. Приятный звук, что выходит из тонкой полосы рта — рваное дыхание, так походящее на стон. Если бы они не сидели в полной тишине, Годжо бы не услышал.       — Еще?       — Еще. — Лицо высоко задрано к потолку. Когда между бровей скользит морщинка — маг убирает руку.       Сугуру делает крохотное движение вперед. Шаман упустил то, как они стали близки, а потом прикасается к нему губами, как до того целовал его ладонь. Прижимается, и тут же отстраняется, ресницы щекотно мажут по щеке. И целует снова. Он робеет от спешки, от того, что маг перехватывает контроль. Язык юрко скользит между губ, раскрывая, вторгается глубже. Зубы оцарапывают нежную плоть, и Сатору стонет ему в рот.       — Нравится? — прохладная кисть гладит его по голове, спускаясь к порозовевшей щеке. Палец скользит к губам, нетерпеливо проникает внутрь, когда шаман едва-едва приоткрывает их навстречу вторжению.       — Сугуру.       — Да, зови меня, — мягко смеется тот, и дрожь проходит по ним обоим. Рука слепо обвивается вокруг длинных волос, накручивая их на кулак, и Сатору слышит сорванное дыхание в ответ.       Шаман не может ощутить, но он уже возбужден под одеждой, трепещут чужие бедра. Годжо, как всегда, заводится с пол оборота, будто молодой мальчишка.       — Так сильно хочется? — рука снова давит, на этот раз между стиснутых коленей и тянется вверх по бедру, сжимаясь в паху. — Быстро ты, Сатору.       Маг обвивает широкие плечи, опрокидывая на себя Сугуру, и сильное тело накрывает его, прижимая к футону. Пальцы цепляются за края толстовки, рывком сдергивая ее, затем ложатся на низ поясницы, мягко спускаясь ниже.       — Хочешь взять меня? — Годжо готов ласкать себя, просто слушая этот голос, смело спрашиваюсь его обо всем, что совершенно необязательно говорить вслух. — Или мне замолчать?       Он толкается бедрами в чужую руку, зажмуривая глаза. И все равно видит. Сугуру целует его за ухом, посылая волну мурашек по всему телу, и шаман расслабляется, подставляясь под жаркие губы.       — Можешь сам. Сделай сам, я… хочу, — шепчет он между поцелуями, сжимая крепкую задницу под джинсами. — Тебе не нужно ничего…       В голове скользят смутные мысли о том, что он не ел с самого утра. Душ. Кожа скрипела от чистоты.       — Не спрашивать, да? — Годжо покорно раскрывает рот, выстывая его имя. Дрожащие руки дергают молнию на тесных брюках, стаскивая их вместе с бельем. — Раздеть тебя?       — Ты же сказал, что будешь молчать, — рычит он, поспешно избавляясь от одежды. — Скорее. Сними их.       — Я ничего не обещал, лишь спросил… мне нравится, когда ты так говоришь. Требуешь, как капризное дитя. — Сугуру вновь улыбается, нависая над ним и припадая губами к его. Ладони шарят по телу, пересчитывая пальцами выпирающее ребра и впалый живот. А потом больно упираются в кости. И давят, оставляя следы от ногтей.       — Нравится, значит? — в ответ Сугуру молчит, лишь растягивает губы в знакомой полуулыбке. Он смазывает влажную каплю, ниточкой тянущуюся с чужой плоти, дразнит, вклинивается меж разведенных ног.       Глаза в глаза. Ему не нужно ничего говорить, Сатору послушно принимает прикосновения, ожидая большего. В мозгу маячит мысль не о самых приятных вещах, и он клянется себе, что не мог помышлять о том, чтобы переспать с кем-то этой ночью. Смазка — не одна из тех вещей, что приходится таскать Годжо, хотя и не самая странная. Но разве Сугуру — может считаться «кем-то?». Кто он, наконец? Старый приятель? Недруг? Противник?       Страсть стремительно отступает, затухает так же быстро, как распалилась. Сатору дергает подбородком, уходя от шершавого горячего языка, так идеально ложащегося между ключицами и шеей. Сугуру отстраняется, тихо хмыкает:       — Нет?       «Струсил?», — Годжо клянется, что слышал голос, говорящий с откровенной насмешкой, издевательский и неприятный. В нос вновь бьет чужой запах, что не принадлежал шаману. Он уже успел возненавидеть его.       Тонкие пальцы перчаткой оборачиваются вокруг члена, и Сатору подается вперед, хочет уткнутся носом в бледную шею, но касается лишь пустого пространства.       — Нет, Сатору?       — Нет. — В противовес собственных слов, он отталкивается от футона, притягивая того за затылок к себе, заставляя поцеловать.       Шаман никогда не трусит. Сомнение вызывает улыбку. Если сейчас все прекратится, ничего не поменяется. Годжо ненавидит рамки, всякую условность, ограничивающую мага. Ограничивающую их. «Ничего не изменится», — повторяет он, сплетаясь языком с его.       — Достаточно, — утонченное лицо так близко, но такое холодное и безучастное, что Сатору приходится смотреть снова и снова. Пока он окончательно не привыкает. — Ты же хочешь? Я должен сделать что-то еще?       «Ты правда должен?».       Губы мягко прижимаются к костяшкам, пальцы переплетаются.       Он приподнимается, потянувшись к карману рюкзака:       — Так будет быстрее.       — Еще быстрее? — хохочет в губы, такой живой, с зарумянившимися щеками. — Ну ладно.       Годжо не понимает, которое из выражений на лице — маска. Фальшивая улыбка или надменный взгляд? Он может свыкнуться с каждой из них.       Окунает пальцы в густую жидкость, шипит, от того, насколько силен контраст между холодной субстанцией и разгоряченной плотью. Смазка обволакивает его член, быстро, не давая никому из них времени. Чтобы не сбежать. Чтобы не прекратить. Чтобы не отступить.       «Ты не жалеешь?». Голос в сознание нелегковесный, утверждающий, разве Сугуру требуется ответ?       Сатору сталкивает его с себя, переворачиваясь на бок, и сжимает бледные бедра до синяков. Будто заявляя права на чужое тело. Помечая. И Сугуру ласково жмется в ответ, подчиняясь.       — Как ты хочешь? Сверху? — наконец, спрашивает шаман, сглотнув выступившую слюну. Ему непозволительно хорошо от одного того, что спереди его касается крепкая грудь, переплетение мышц и влажная плоть. Но разговоры всегда рушат любую иллюзию, собственный воздушный замок из школьных воспоминаний обращается дымящимися руинами.       — Или ты встанешь на колени. Мне все равно, — указательный палец ведет по чувствительной коже вдоль ребер. — Ну же. Повернись.       Он распластывается под ним, сгибая ноги в коленях и широко расставляя ноги. Стиснув зубы, Сатору чувствует, как плоть проталкивается сквозь кольцо мышц. Шаман сжимается еще сильнее, препятствуя проникновению, а внутри все клокочет, кричит об опасности. «Давай же, используй технику!», — вопит тело, покрываясь ледяным потом.       «Ты не боишься? Потому что потерял большую часть сил в битве с Оккоцу? Или это не совсем то чувство? Хочешь умереть… вот так?».       Сугуру, кажется, даже не дышит, просто дергает бедрами, входя в него глубже. Побелевшие пальцы мелко трясутся, складываются в знакомом жесте, но Сатору отдергивает сам себя, сжимая в ладонях липнущие простыни. Боль отрезвляет, напоминая, кто перед ним. Мысли становятся темнее, когтистые лапы воспоминаний лезут дальше.       «Сатору, покончи с ним! Разве ты не видишь кем стал Гето?».       «Твой приятель сошел с ума!».       «Почему? Почему ты не смог убить его?».       По вискам ползут соленые слезы, обжигающие глаза.       — Такие красивые. Не закрывай, — скупой поцелуй в щеку. А затем внутренности распирает плоть Сугуру, протиснувшегося до конца. Ниже пояса скручивает судорогой, от поясницы до самых пяток. Кулак прижимается к губам, заглушая стон.       — Нравится? — Он не сможет сказать, действительно ли слышит его голос. Но Сатору все равно смеется, тело пробивает дрожь от толчков, губы находят другие — мягкие и покрасневшие:       — Я умираю. Так? Каждый раз. Черт… любовь. Я влюблен в само это чувство, — бормочет шаман, обнимая друга за плечи, желая соединится с ним еще ближе. — Как можно не любить боль? Я ею живу!       Так, решает Сатору. Он действительно умирает, когда член терзает то проклятое место внутри. Весь он, целиком, оголенный нерв, так почему ему так хочется, чтобы Сугуру продолжал? Почему натягивает дурацкую улыбку? Хотя его передергивает от отвращения, а ком подступивший к глотке — горькая слюна с желчью — что он едва удерживает. У него все еще стоит, и ему почти нравится продлевать мучение, не касаясь себя.       «Потому что ты жестокий».       — Тебе правда хорошо? — бледный шепот у виска. Язык касается высыхающих дорожек, ядовито ползущих все дальше. — Правда, Сатору? Правда?       Он говорит одними губами неизменное «хорошо», жмурится, выгибается навстречу боли, принимает еще глубже, пока низ живота не теряет всякую чувствительность. Рука бездумно тянется к лобку, выше, пальцы давят под пупком, словно желая нащупать то, что делает его таким слабым, ждущим и принимающим все, что дает ему Сугуру.       — Никакой лжи, — Сатору заглядывает в фиолетовые глаза, ищет ответ.       — Никакой лжи. Мне так хорошо. Душа моя знает лишь тишину, — кожа на лбу прилипает к его, мокрая от пота, — и покой с тобой.       Кажется, оболочка способна на куда большее, чем предполагает Годжо. И пусть она корчится, дергаясь, пойманная на крючок, его душа испила божественной амброзии, эликсир из янтаря, вечно живущая и молодая. Но дух все еще жаждет растоптать того, кто не был уничтожен его способностями. И все равно постепенно затихает, смирившись.       Рука цепляет его под спину, вжимая в бедра, так что он бессилен шевельнутся под чужим весом без своей техники. Ногти оставляют кривые отметины на широкой спине, но тонкие, бескровные. Сатору растягивает рот в улыбке, ведет по пересохшим губам, фальшивит, выдавливая жалостливый всхлип. Наигранный и дешевый. По члену Сугуру проходит спазм, и он рычит в ухо:       — Я уже почти. А ты?       — Ага, да, — улыбается, но начинает вбиваться плавнее, выходя почти полностью, от чего между ног течет и противно хлюпает, не так, как нравится самому Сатору.       Пятка давит в поясницу, упираясь меж ягодиц:       — Не так.       — Не так? А как? Будешь требовать, Сатору? — черт, наверное, его пронзает от очередного «Сатору», пальцы легко движутся по стояку, срываясь на бешенный темп.       — Погоди, — хватает крепкие бедра, останавливая. — Давай по-другому?       — Взять тебя сзади? — Годжо только сейчас думает о том, что их болтовня — единственный звук, издаваемый Сугуру. Если бы не редкие улыбки на красивом лице, можно было бы принять шамана за мраморный бюст. Сосредоточенный взгляд полуприкрытых глаз, спрятанный за ресницами и длинными волосами, рассыпавшимися по плечам и спине. Такой внимательный, тяжелый, почти осязаемый. До его слуха не доносится ничего, кроме сбитого дыхания.       В паху сводит от оргазма. Ладони, ложащиеся на бока, такие привычные, как и привычна его плоть этим же ладоням. Пальцы прижимаются к животу, над членом, прислушиваясь к толчкам внутри. Наконец, последние капли семени пачкают кожу, ноги против воли делаются слабыми, разъезжаясь, и Сугуру дотрахивает его уже лежа. Перед самым концом, снимает с члена, кончая на задницу. Между ног так липнет, что маг скатывается в сторону, на пол, заставляя одеревеневшее тело двигаться. Отупевший после оргазма мозг противится, заставляет и дальше валяться, марая постельное.       Он несдержанно ругается, ныряя вниз, к стопке полотенец, тянет наугад. Простыней больше нет, вежливо напоминает сознание. Сугуру скорее обольется чистящим средством, чем ляжет на нее обратно. Пока Сатору переставляет непослушные ноги, тошнота волнами захватывает его, неотвратимо подступая, как шторм.       Тошнит от их маленького убежища на чердаке.       Тошнит от Сугуру, сгорбившегося на постели.       Тошнит от резей в животе.       Тошнит от грязи, налипшей меж бедер.       Тошнит от того, что кончил.       Ладони холодеют. Он поджимает губы, бросившись в уборную и склоняется над унитазом.       — Идем в душ, — хрипит он в дверную щель, подзывая шамана.       — Вместе? Хочешь окончательно разломать? — Сугуру застывает перед ним, удерживая в руках вещи. Годжо передергивает от мысли надеть на себя что-нибудь.       — Наплевать, разве нет? — истерически смеется маг, заваливаясь в душевую кабину. Он чувствует себя пьяным. Его руки и ноги говорят, что он пьяный. И даже голос твердит, что он пьяный.       Места на двоих хватает. Правда, затылком он собирает все шероховатости и неровности на плитке. Сугуру брезгливо осекается, чтобы не чертить головой потолок. Сноровка не помешала бы: чтобы воспользоваться душем, не врезавшись в хлипкие стеклянные дверцы. Вода текла едва теплая, но без ржавчины. Пальцы сами находят черноволосую макушку, хватая за небрежную косу.       — Ты всегда такой тихий?       — А ты всегда такой громкий? — игриво тянет Сугуру, прогибаясь в спине. Ладони мнут очаровательные ямочки на пояснице, обхватывая зад.       — Разве? Тихий. Я был очень тихим для тебя, — шепчет он, ведя бедрами, имитируя толчки. Несмотря на то, что его стошнило, член уже отвердел, упираясь меж узких бедер. С ним случалось подобное и раньше, и все равно каждый последующий раз было не менее отвратительно. — Но мне такое не очень нравится, знаешь?       — У тебя ноги трусятся.       Они оба ненадолго замолкают. Оглушительно бьются капли об акриловый поддон.       — Твоя Бесконечность, Сатору. Будет смешно, если все закончится вот так.       — М-м-м… — бормочет он, проводя мокрую линию от уха до холки, слизывая безвкусные брызги воды.       — Ты и сам дрожишь. Тебе больно? — в голосе скользит что-то, за что Годжо не успевает уцепиться. Но он все равно улыбается. Ему хочется сделать это не здесь, где чувства Сугуру сотрутся под напором душа, где он наскоро смоет с себя пот и сперму шамана, словно подростковый влажный сон, будто и от самого Сатору можно избавится столь тривиальным способом. Он рассчитывает, что спустит глубоко внутрь него, выбивая изо рта слабый звук, напоминающий всхлип.       «Разве этого недостаточно, Сатору?».       Нет. Не достаточно.       — Больно.       Ему хочется трахнуть того на футоне, среди некогда белых простыней. Чтобы он захлебывался под ним, истекая смазкой, перемазывая тонкий хлопок. Быть может, все, что сможет выдавить из него Сатору — рваные стоны, приглушенные кулаком или зубами. Он отчаянно хочет, чтобы его семя навсегда оставило след между ними. Дало плоды. Даже если они оба умрут, это клеймо никуда не исчезнет. Останется на костях.       — Больно, — выдыхает Сугуру, словно пробуя слово на вкус, словно пытаясь понять, что может значит она для шамана.       «Боль — предательства».       «Боль — дружбы».       «Боль — нелюбви».       И еще боль, сотворенная его телом, добровольно принятая Сатору, но не произвольная природы, что не знала ни добра, ни зла. Скорее причиненная без жестокости, рожденная из «должного», которое преподносил ему Сугуру так много лет. Оттого она так упоительна! Слаще всего прочего, всего, что успел познать шаман за свою жизнь. Только боль может быть такой.       — Думал о том, как я растянусь на окровавленном кафеле в луже собственной крови? — он заводит руку к паху. — Тебе не нужно много. Фантазия заставит излиться прямо на грязную стену душевой? Что величайший шаман умрет, поскользнувшись в ванной?       — Тебе хочется так думать? — под ладонью дергается кадык. — Довольно того, что ты так близко. Обнаженный. Сатору? Отвечай.       — Не знаю. Это забавно, — Годжо с трудом сдерживает смех, лениво надрачивая Сугуру, на большее его навряд ли хватит. — На похоронах будут корчить скорбные гримасы, а на самом деле думать о том, как бы не засмеяться.       — И все равно ты остался бы сильнейшим.       — Оставь слова, я и так завелся. Хочу…       Сугуру внезапно вырывается, осторожно придержав его за плечо, в шаге от падения:       — Мне нужно помыться, Сатору. После.       — Но я не нуждаюсь в твоем позволение, — без тени улыбки отозвался он, притираясь бедрами к чужим. — Я не хочу, чтобы ты давал мне позволение на то, чтобы взять тебя.       Лицо того вытягивается от вспышки гнева, но губы безмолвно движутся, когда Сатору обхватывает их обоих, плотно сжимая пальцы кольцом.       — Боишься испачкаться сам или испачкать меня? Может, мне вовсе не хочется слышать от тебя согласия, Сугуру? Потому что я хочу жестокости, а тебе оставлю справедливость.       Его руки подрагивают от того, как он хочет вонзить внутрь одни лишь пальцы, сначала один, затем несколько, пока шаман не будет достаточно растянут, чтобы принять большее. Но эта блажь, порожденная возбуждением, останется лишь нездоровой мыслью. Верно, попробуй он сделать подобное, Сугуру попытается прикончить его.        — Я отдал власть над своим телом так давно. А ты все еще считаешь, что должен спрашивать о чем-то? Можем сделать это иначе. Удобным для нас обоих, — вода расчертила дорожки на его лице, словно слезы. И Сатору подался вперед, соединяя губы в поцелуе. — Но ты получишь меня позже. Я устал.       Сугуру падает на колени, прижимаясь ртом к влажным бедрам:       — Хочешь? — Невозможностью был сам факт того, что Годжо отказал бы ему. Склоненный, с копной мокрых волос и приоткрытыми губами, обещающими взять его член в рот.       Пальцы тянутся к месту, где соединились их тела. Кровь уже начала засыхать. Сугуру задумчиво растирает ее, налипшую на ноготь.       — Это игра? Ты же сказал, что отдал мне свое тело. Разве я просил о чем-то? Но предложение так привлекательно — я не стану отказывать, — шепчет шаман, натягивая темные пряди на затылке.       — Это игра, если Сатору так хочет, — ресницы скрывают глаза, губы накрывают возбужденную плоть, не двигаясь дальше головки. Он не хочет, о, он не станет и пытаться отогнать омерзительные мысли о глотке, что прижмется к его члену. Возможно, удастся проникнуть еще немного дальше. Сугуру не стоит знать об этом. Разве не возникало у Годжо подобных мыслей в школе? Проникая ладонью под резинку белья — что он представлял?        Он тянет вниз острый подбородок, заставляя взять глубже. И плавным, осторожным движением маг заглатывает, упираясь носом в гладкий лобок. Выступают слезы, тут же смытые водой. Ресницы трепещут, веки плотно сжаты, а меж бровей прочерчивается складка. На пару мгновений он задерживается, насаженный на его плоть, словно бабочка на иглу. Глотка часто-часто сжимается, и Сатору не кончает только из чувства собственного самодовольства.       Язык скользит по вздувшимся венкам, поднимаясь к чувствительной головке. Шаман тычком принуждает его привалиться к стенке, чтобы размашисто вбиваться в глотку. Он видит, как стекает из уголков губ слюна, перемешанная со смазкой. Сугуру просто держит рот широко раскрытым, прекратив движения языком, позволяя ему проделывать все эти грязные вещи со своим горлом. Слезы стекают вниз, исчезая вместе с каплями воды. Годжо вперил взгляд в маску оскверненной святости; плакал ли великий Гето-сан, когда убивал невинных? Или он позволял себе едкую улыбку, наслаждаясь кровью, обагрившей руки? Заканчивал с обезьянами сам, а, может, отдавал указ своим приспешникам?       «Их было очень много. Я давно перестал вести счет».       Аметист, глядящий на него снизу-вверх. Большой палец Сатору давящий на кадык. Он резко вытягивает руку назад, цепляя тонкие пряди, вырывает с корнем.       — Нет, — ослабляет пальцы, ласково пройдясь под твердой линией челюсти, освобождая рот. — Хватит.       Смотрит на темные волосы, обмотанные вокруг пальцев, мертвые.       Начинает повторять про себя одни и те же слова. Внутри что-то надрывается, печет подле сердца, расползаясь все дальше.       — Ты не…       — Скоро мне нужно будет уйти. Нам обоим следует поспать, — Сугуру поднимается, раздаются звуки мокрых стоп, зашагавших по полу. — Прости. Ты сказал, что устал…       В голове зашумело. Отвернувшись, он вглядывается в болезненно напряженную плоть, перемазанную в соленом; слезы со слюной шамана, взгляд которого жжет меж лопаток.       — Не извиняйся. Не нужно. Это ничего не изменит.       — Это ничего не изменит, — как мантру повторяет Сатору. Повторяет, ложась в холодную постель. За окном растекается ночь. Он гасит лампу, всматриваясь в сгущающиеся сумерки. Его трясет, но он не спешит накрыться одеялом, ждет пока тело не начнет неметь. Скрипит вентиль. Годжо переворачивается на живот, подминая под голову подушку.       «Это ничего не изменит», — мысленно произносит маг, провалившись в темноту.       Он просыпается с чужим именем на языке. Кажется, Сатору снились собственные мысли, если ему и впрямь удалось заснуть, а не просто лежать, прикрыв глаза, чтобы не свихнуться. Странное касание мазнуло сначала по шее, а затем по плечу, будто что-то проползло ниже:       — Тише, Сатору, — почти неощутимо на его груди застыл проклятый дух, которого Годжо схватил ранее. — Думается мне, что он и вовсе не может причинить вреда. Ну, может, я смогу использовать его как-то иначе? Тварь довольно тихая.       Сугуру заговаривает с ним, и Бесконечность не успевает коснуться его, вновь отключаясь. Когда между ним и проклятием нет и миллисекунды — по венам струится адреналин. Он всегда оставлял технику активной, либо ослаблял, но никогда не снимал полностью. Открытый для врагов и их ударов.       — Засыпай снова, — шепчет шаман, и дух исчезает, обратно втягиваясь в неясные очертания фигуры рядом. Ладонь накрывает глаза, плотно прижимая веки.       «Странно», — думает Сатору, видя пятно рассвета, ползущее по потолку. «Странно, что он все еще здесь. Нуждается во мне? В другом шамане?». Пальцы сонно нашаривают сбоку телефон, проверяя сообщения.       Дыхание опаляет мятой. Годжо выдыхает сквозь зубы, ощущая утреннюю тяжесть в паху. Обещание, что дал маг, вынуждает его окончательно проснуться, побрести в уборную. Но разве Сугуру стоило сдержать слово? Сказанное сорванным голосом, жарко прижимаясь к чужой груди? Подобные обещания не раз могут соскользнуть с опухших губ, когда мозги перетекают вниз, где ласкают умелые пальцы. Он и сам иногда не мог удержать длинного языка, нашептывая своим одноразовым развлечениям бессмысленные глупости.       Сатору всматривается в расцветающие синяки на коже. Сиреневый. Пурпурный. Фиолетовый. Он пересчитывает их в отражении. В полутьме горят его глаза. Сплюнув остатки пасты в раковину, шаман сжимает пальцы на горле, смотря, как плоть наливается цветом, краснеет. Немного проклятой энергии и отметины сойдут с кожи, ничего не оставив. Ему было любопытно, как скоро его мозги спекутся, как на гриле, если он прекратит поддерживать Обратную Проклятую Технику. Годжо криво улыбается зеркалу, обнажая зубы:       — Ничего не изменится.       Сугуру протягивает ему кофе, полусидя на футоне, в его пижаме, смятой и пахнущей ментолом. Взгляд едва останавливается на синяках, покрывающих его обнаженное тело; он успел нацепить только нижнее белье.       — Я не могу убрать их, — касается пятен, наливающихся синевой. Шаман улыбается.       — Если твои руки намерено оставили на мне отметины, зачем мне избавляться от них? Свои ты принимаешь, как должное, — у Сатору чуть заметно дрогнула рука, но кофе не проливается на постель. — Сладкий?       — Да, такой, как нужно, — показательно отпивает из кружки, поднимает глаза на Сугуру, тихого и преисполненного спокойствием. — Как должное? Правда?       — Так ты думаешь, Сатору. От тебя — я приму все.       Кофе мало, потому он быстро осушает напиток, пытается считать чужие чувства.       — Потому что заслужил?       — Нет, — легко дергает головой, отрицая. — Потому что ты считаешь, что я раскаиваюсь перед тобой. Хочу наказания. Но я не совершил ни единого преступления, чтобы жаждать приговора. Случившееся — лишь результат справедливости. Я рука природы, что никак не может завершить естественный отбор.       «Гуманно».       — Успокойся, Сатору. Мне не хочется ругаться, — в фиолетовых глазах плещется безумие.       — Сугуру, — он сокращает расстояние между их лицами, прижимаясь к персиковым лепесткам, послушно расступающимся для поцелуя. — Ты хочешь сломить меня? Растоптать те крупицы доверия, что удерживают меня в шаге от войны? Чем дольше ты тут, тем быстрее сыпется песок, и когда последние песчинки достигнут дна, я сам отпущу тебя, не позволю никому уничтожить, и сам буду не в силах.       — Это показало бы мою жестокость. Разве это походит на те чувства, что я разделяю с тобой? Я рядом лишь потому, что ты этого хочешь.       — А ты? Чего хочешь ты?       Пальцы быстро расправляются с остатками одежды, откидывая их вместе с постелью, заставляя путаться в ногах. Сугуру отвечает языком тела, распаляя неугасающее желание внизу живота, подстегнутое обещанием. Обещание — это ладони повсюду, сжимающие бедра, колени, плечи, шею.       — Говори, Сатору, но позволь мне молчать, — шепот на ухо.       Подчиняется его рукам, прижавшись спиной к груди, выгибает навстречу спину:       — Правда разрешаешь? Даже сердце не колотится… будет больно. Хочу, чтобы было. Хочу, чтобы ты закричал. Хочу, чтобы сказал хоть что-то. Это не твое наказание, но мое. Ты делаешь меня таким, Сугуру.       Побелевшая ладонь раскрывает ягодицы, член прижимается к влажной ложбинке:       — Ты и вправду сделал это? Использовал свои красивые пальцы, чтобы растянуть отверстие? — он хрипло смеется, не узнавая своего голоса, и обхватывает член. — Жаль, что ты пока слаб. Вновь хочу ощутить твои силы. Проклятия, что защитят тебя. Заставят меня замолчать. Вырвут язык. А пока…       Он слушает. Ему кажется, что до него доносится скрип кожи, когда Сатору впивается в мягкую плоть на заднице, втискиваясь внутрь узкого тела. Но как бы он не напрягал слух, шаман хранит молчание. Только сходятся вместе острые лопатки. Натягиваются мышцы под пальцами.       — Я уже говорил. Мне хорошо с тобой, Сатору, — голос почти ровный, глухой, но все такой же мягкий. — Боли нет. Ты даешь мне лишь любовь.       Ощущений слишком много. Сугуру сжимается вокруг члена, не давай толкнуться глубже. Уже привычным жестом шаман собирает чужие волосы в кулак, двинув бедрами куда резче, чем прежде. Входит до конца. Стонет сам, не выдержав тишины и жаркой глубины тела мага. А потом перестает слушать. Чувствует, как чернеет в глазах, кончает, оставляя синяки на ребрах. Продолжает толкаться вперед, пока не сводит ноги, пока голова не пустеет от оргазма, пока ему не вторит рваный полувздох — полустон, донесшийся снизу. Столь тихий, что его проще принять за выдумку. За шелест простыней. За скрип старого дерева. За свист ветра. За белый шум.       — Я люблю тебя, — говорит он, шелк волос утекает из-под пальцев.       Три слова, которые ничего не изменят.