Пигмалион

      Пахнет старыми книгами и цветущими розами. Сквозь плотную тишину прорывается его ласкающий уши смех, и Айк крепче сжимает философский камень в руках, следом быстро прячет его в карман. В пальцах чувствуется дрожь, и ноги будто подкашиваются. Вокруг темно, но, удивительно, он видит всё. Маленькие ножки в длинных сапогах вдруг касаются пола, и шаги приближаются, каблуки стучат по старым доскам, а вслед за Гомункулом влачится черная ткань, будто хвост ворона. Он подходит вальяжно, машет рукой элегантно и его тонкие губы растягиваются в хитрой ухмылке.       — Думаете, так легко меня уничтожить, мастер?       Айк пятится. Глаза бегают, и, видно, как он нервничает. Еле находится с ответом, думает, что глупо врать, но ничего другого ему не остаётся, кроме как положиться на свои актёрские навыки.       — Не понимаю, о чем ты. Я лишь оступился и упал, так и оказался здесь. Неужели не посмеешься надо мной, что я умер по глупости… В очередной раз?       Последние слова звучат тише. Признавать очевидное не хочется, но играть нужно правдоподобно, пускай он и не умеет, пускай неважно получается.       — Ох, дорогой, вовсе нет, — отвечает Гомункул нежным голосом и угрожающе подбирается ближе.       С каждым его шагом Айку всё больше хочется сбежать, но вместо этого он стоит недвижно, завороженный моментом, голосом и… невозможностью скрыться. Бессилие сковывает по рукам и ногам, и где-то на уровне подсознания он знает, что все случится по воле Гомункула, его дара и проклятия, но повиноваться не хочет. Не попытаться — значит, принять поражение. Но и пытаться он будто бы не может, позволяя Гомункулу подойти совсем близко. Так близко, что перехватывает дыхание. У него длинные чёрные ресницы, а глаза… Как философский камень алые, загадочные, притягивающие и невероятно красивые.       — Я знаю, зачем вы здесь, мастер. В конце концов, это мой мир, — он прижимается к его телу и кладёт руку на бедро Айка. Плавно ведет ниже, медленно и невыносимо, будто пытаясь свести с ума.       — Здесь… В кармане. Здесь ведь я?       — Как это возможно?       — Какую интересную игру вы затеяли, дорогой мастер, — он гладит так задумчиво и вместе с тем настойчиво, что Айк невольно сжимает зубы. Его ответ звучит так, будто Каша он даже не слушал.       — Вы и сами знаете, что здесь другой я. Моя первоначальная версия, философский камень. И вы, стало быть, захотели меня уничтожить.       Гомункул тихо смеется. Его глаза сияют драгоценно, когда он смотрит на Айка.       — После всего, что я для вас сделал? Полагаю, сделал недостаточно по-вашему? Но просите вы слишком много для человека. Вам нужно поумерить свои аппетиты, мастер, но сегодня, так и быть, положим, вы меня застали врасплох, и я молю вас сохранить мне жизнь.       Он ведёт руку вправо и касается подушечками пальцев паха Айка, отодвигает ткань и задумчиво проводит по ширинке.       — Какие ещё ваши желания мне исполнить? Может, те, которые вы боитесь произнести вслух? — он облизывает губы и поднимает взгляд на Айка. — Но вам не нужно говорить. Я вижу, как вы смотрите на меня. Всегда видел.       Айка бросает в дрожь. Лицо краснеет мигом, кровь приливает к щекам. Он слышит как стучит сердце — громко, безудержно, пульс набатом звенит в ушах. Но там, где его коснулись прохладные длинные пальцы, расцветает непривычное тепло. Едва знакомое, обычно неуловимое, сейчас он чувствует его отчётливо, и нервно сглатывает, не желая осознавать, что это такое.       — Никогда. Я бы никогда! — в порыве говорит он и хватает Гомункула за запястье. — Ни за что я бы не взглянул на тебя так. Ни за что бы не подумал в таком смысле.       У Айка скрипят зубы от гнева, а рукой он всё сильнее сжимает хрупкое запястье. Но нежные губы Гомункула всё ещё хранят победную, самодовольную ухмылку.       — О, вот как? — он наигранно, совершенно точно издевательски удивляется. — Тогда позвольте объяснить, дорогой, что привело вас в такой восторг?       И, противясь силе, что удерживает его, он большим пальцем поглаживает окрепшую плоть через ткань брюк. Какой бы плотной ткань ни была, а скрыть возбуждение Айк не может.       — Н-нет, — сдавленно произносит он. — Никогда.       — Может, мы проверим, — Гомункул обвивает рукой его шею и тянет к себе, заставляет наклониться к его лицу. Во мраке комнаты глаза сияют, и оторваться от них невозможно. Айк смотрит и пропадает в их глубине, в кровавом перламутровом омуте. Его дыхание тяжелеет, и он, сам того не понимая, кладет руку на тонкую талию, обтянутую черной тканью водолазки. Она кажется такой узкой, что его рука как будто выглядит огромной. Айк думает, что мог бы его сломать… Но это хрупкое тело дорого ему как шедевр собственного творения, как драгоценное создание, единственное в своём роде чудо. Гомункул давит на его шею и притягивает к себе, заставляя накрыть свои губы и соединиться в терпком поцелуе. Ощущается холодно, но за пару мгновений жар расцветает, обжигая сердце лепестками, выпуская в грудную клетку опаляющую пыльцу. Айк не успевает вдохнуть, как хватает создание обеими руками. Пальцы погружаются в тело, а желание разорвать его на кусочки он уже не скрывает. Целует глубоко и небрежно, кусаясь, отстраняясь, чтобы снова прильнуть. Айк не дает ему вдохнуть, сплетает свой язык с его. Он пахнет спиртом и цветами, пьянит и баюкает. А его тело оказывается гораздо мягче, чем кажется на вид, и, может, он даже хрупче молодой девушки. Такой неземной, чудесный и… легкий. Айк приподнимает его бедро и прижимает к себе, хочет потереться об него сильнее, вдохнуть аромат его поглубже и пропасть.       — Мастер, ах, — с одышкой произносит он, — Вы могли бы быть со мной нежнее.       Айк не отвечает. Он затыкает его новым резким поцелуем, не давая произнести ни слова. Гомункул стонет в его губы, почти умоляя быть мягче, но как будто не может достучаться. Он не краснеет, но Айк готов поклясться, что чувствует, как дрожь проходит по всему его маленькому телу. Он почти слышит, как бьется искусственное сердце, и сознание точно не мешает это с собственным пульсом.       — Люди, что животные, — думает Гомункул, и обволакивающий голос звучит в голове Айка. Он отшатывается, не ожидая услышать его так близко и так громко. Краем глаза он разгоряченный замечает, как ухмыляется его создание, а затем хватает его за шиворот и толкает к поваленному на пол шкафу. Айк не удерживается на ногах и падает. Он смутно помнит, как уже много раз прижимался к спинке шкафа, к лакированной темной древесине, что казалось прохладной и помогла одуматься после очередной смерти, очередной неудачи. Но теперь она не помогает одуматься, да и Айк не замечает, как находит ее спиной, поскольку восхитительно и изящно на его бедра опускается Гомункул, зачесывая локоны за одно острое ушко. Припухлыми от поцелуев губами он шепчет:       — Поддайтесь соблазну, Айк. Глупо сопротивляться, только потратите время впустую, а вам еще многое предстоит сделать, если хотите изменить судьбу.       Бархатный голос ласкает и ласкает слух, как будто мысли тонут в тягучем липовом меду. Айк отворачивает голову из последних остатков рассудка.       — Как могут две мужские особи… Делать это? Что скажут люди? И кто…тогда я? Разве у меня не было семьи? Разве я…       — Хах, у вас уже давно нет семьи, раз вы ее не помните, а значит, — он очаровательно смеется, — кому не все равно? Не разочаровывайте меня, дорогой.       Он терпко целует его. В каждом движении сквозит элегантность. Хрупкие руки, хрупкие, аккуратные бедра. Он ведет себя так, будто любое неосторожное прикосновение может его сломать, но, несмотря на это, ведет себя настойчиво и смело. Если погибнет, очевидно, вернется назад? Это место никогда не зарастет сухими колючими ветками роз? Оно будет существовать всегда, а красные глаза, похоже, всю вечную жизнь будут следить за Айком. Пальцами он расстегивает его брюки, скользит по тонкой ткани нижнего белья и тихонько дышит, но Айк ловит каждый его выдох, каждый блеск во взгляде. Он прислоняется к его шее и вдыхает поглубже фарфоровое полотно кожи, что пахнет как время…пахнет чем-то далеким и невероятно приятным. Его кровь бурлит в жилах, и Айк хватает пояс за спиной Гомункула, нетерпеливо тянет с силой, заставляя парня выгнуться и наклонить голову к плечу. Но моментом позже он находит узел и спешно его развязывает, это оказывается проще, чем он думает. Пояс льняной, как широкая лента, струится к полу, а Гомункул чуть приподнимает водолазку, обнажая идеально ровный пупок. Ему забавно смотреть на свой живот, ведь все в нем подобно настоящему человеку, рожденному от женщины, любящей матери. И даже маленький пупок, что не должен присутствовать в его теле, символически отдает дань пуповине, обрезанной при рождении. Он гладит себя пальцами задумчиво, его взгляд волочит желание, и яркий алый цвет темнеет к багровому — он напоминает свежую кровь, и эти глаза хочется испить, собрав каждую каплю губами. По спине Айка пробегают мурашки. Гомункул слишком красив, чтобы он мог продолжать, но тот смело продолжает. Дьявол, что сводит с ума. Дьявол, что пожирает души. И он…уже давно утратил рассудок, раз восхищается его красотой и так легко отдает себя в его руки. Но невозможно не обомлеть, когда это невероятное создание приподнимается и несколько небрежно стягивает с себя черный брюки. Стройные ноги опускаются по обе стороны бедер Айка, Гомункул обнаженный трется о его налившийся кровью пах.       — Не переживайте, мастер, у вас легко получится войти. Мое тело очень хрупкое и мягкое, — нежно произносит он, освобождая плоть из приспущенного белья.       — К-как? — задыхаясь, спрашивает Каш. Мысли на грани исчезновения, температура повышена, и лицо заливает яркий румянец. В жар бросает, и он стягивает с себя душащую куртку.       Гомункул касается щеки. Короткими ноготками невесомо проводит по коже, наконец, берет его лицо в обе свои руки и с нажимом произносит так, словно ликует от одних слов:       — Это вы меня создали таким. Наблюдайте.       Он гладит твердую плоть, трется о нее сам, а затем опускается всем телом, принимая всю длину в себя. Кончик упирается в его худой живот, что даже Айк замечает явно, он внутри, пускай все еще не верит. И руки пусть холодные у его создания, но внутри он такой же теплый, как настоящий человек. Обжигающе горячий и ужасно узкий.       — А-ах… Я…Говорил… — уверенность в тоне пошатывается, и Айку это слышать приятно. Его придыхания возбуждают, его слабость подталкивает впиться в него грубее, и руки впиваются в его маленький бедра, большие пальцы ложатся на выпирающие тазовые кости. Гомункул тяжело дышит и упирается в грудь Айка, будто держится о него, чтоб уцелеть, не пропасть, не умереть. Ногтями царапает его, отводит лопатки назад и часто-часто дышит.       — Ох, это…ужасно, — говорит он так, что молит. И приходит время Айку усмехнуться. Он впервые чувствует себя сильнее, впервые выходит победителем из схватки с бессмертным существом, хотя, пожалуй, условия его победы необычны, а итог всё ещё неясен.       Одно он может точно сказать — Гомункул ему не соврал. Горячая его плоть скользит внутри легко и просто, будто всё это тело было создано для него, под него. Может, про мысли Гомункул сказал правду. Но Айк даже вообразить не мог, что было с ним в прошлом, что руки его сотворили нечто подобное. Впрочем… Вкусы у прошлой личности совпадали с нынешней, и не влюбиться в своё творение было невозможно. Посмотреть в его глаза — и проспать. Усадить его резко на себя — и простонать. Услышать его вздох, увидеть его слезы. Внутри обжигало наслаждение.       А на языке ощущался вкус красного полусладкого вина.       Когда Айк открыл глаза, он долго не мог понять, где находится. Память — сложный лабиринт, из которого на самом деле выхода нет. И невольный путешественник во времени заблудился. Кусочки пазла с трудом собирались в картину, и он понял, что проснулся в кафе Зонне. В голове остался лишь привкус вина и воспоминания о том, о чем лучше было бы не помнить. Хотя сладость на языке заставляла верить, что это вовсе был не сон. Сердце всё ещё стучало как сумасшедшее. Лицо горело, а пальцы страдали от мелкой дрожи. Айк заметил это, когда взял из кармана ручку и чуть не уронил. Сон всё-таки? Нет, скорее кошмар. Он открыл ежедневник, отмечая, что пытаться убить Гомункула философским камнем, отнюдь, не лучшая идея. Умнее все же разбить Диджипад… Притормозил. Задумался. А в голове отчётливо, звонкой мелодией слышались частые выдохи и страстные стоны, полные то ли мольбы пожалеть, то ли просьбы продолжать. Не верно думать, сон это был или нет. Правильно то, что он вселил сомнения. И, может, предположил Айк, поднявшись с места, не стоит разрушать драгоценное создание собственных рук. Нужно быть менее критичным к себе. Нужно полюбить. А для этого придётся снова умереть.