Убирайся из моего дома

Все знали Бутхилла, как киборга-ковбоя, с которым лучше никогда не связываться, потому что любое взаимодействие с ним рано или поздно приведёт к смерти. И хотя доказательств этому не сосчитать, в галактике нашёлся тот, кто не поверил и решил рискнуть, тем самым создав нечто необъяснимо прекрасное и чудесное — по-другому, Бутхилл не мог описать отношения с Робин. Нежной, чистой, прекрасной Робин, обожаемой звёздами Вселенной и им — весьма развязным и хладнокровным убийцей, не достойным чего-то столь прекрасного, что сперва казалось немыслимым бредом, а потом горькой правдой, дошедшей до него тогда, когда менять что-либо было поздно. Он любил Робин. Очень сильно любил. И она любила его — сильно и чисто, принимая таким как есть, даже с искусственным телом, с привычкой курить сигареты и пропускать пару бокалов рома за вкусным ужином, который она любила готовить, напевая себе под нос разные мелодии, пробуждающие желание танцевать. Чаще всего ещё даже до прихода домой, где, однако сегодня не так радостно, что очевидно по тусклому свету на кухне и виду сгорбившейся фигуры рядом с полупустой бутылкой. — Что случилось? — тут же обеспокоенно спрашивает Робин и, нащупав рукой выключатель, зажигает лампочки висящие практически прямо над головой ковбоя, выглядящего безумно усталым. И так на самом деле и есть: Бутхилл устал от самого себя. Устал от того, что он — олицетворение всего самого нехорошего для своей милой пташки, что какое-то время терпеливо молчит. Даёт понять, что не торопит и всё же беспокоится, поэтому через пару минут тишины кладёт сумку на ближайший стул и хочет подойти ближе в желании обнять, что, конечно, помогло бы почувствовать себя лучше, но... — Лучше оставайся там. — Почему? — она растерянно хлопает ресницами и вновь пытается приблизиться, как вдруг встречает сопротивление: Бутхилл, наоборот, отходит на шаг назад, опустив голову так, чтобы случайно — по старой памяти — не пересечься взглядами. — Просто не трогай меня. — Только если расскажешь, что случилось, — парирует Робин. На этот раз её голос звучит намного твёрже и увереннее, отчего становится не по себе. Настолько, что, казалось бы, самому смелому ковбою хочется раствориться в стенах комнаты — лишь бы не продолжать диалог, который рано или поздно всё равно должен был случиться. Возможно, просто не в такой обстановке. Не при таких обстоятельствах, когда вместо совместного ужина, он выпил в одиночку почти всю бутылку рома в надежде довести себя до алкогольного опьянения ради забвения и продления иллюзии, что всё идеально. — Ну же, милый, — ласковое прозвище, словно игла, укалывает прямо в грудь, — все твои проблемы — мои проблемы, а значит, чтобы ни случилось, я не буду осуждать, а, наоборот, постараюсь помочь. — Именно поэтому я считаю, что мы должны прекратить наши отношения, — на одном дыхании, всё также пряча глаза, произносит Бутхилл и чувствует, как фигура напротив ошарашенно замирает. — О чём... ты говоришь? — с трудом удаётся проговорить Робин, сердце которой не на шутку пропустило удар и готово было повторить это при виде того, как парень не спешит давать более конкретных объяснений всему происходящему, должно быть, являющемуся сном. Обычным плохим сном, где всё просто слишком реалистично. Ведь на самом деле Бутхилл бы никогда не сказал подобного, учитывая то, как ему нравится, когда она зарывается лицом в его грудь, давая возможность гладить по макушке и ощущать лёгкую щекотку от крылышек; как он всегда прижимал её к себе и нежно целовал, шепча на ухо самые ласковые слова; как он улыбался при прослушивании песен, которые Робин посвящала ему, чтобы вся галактика знала: сердцу галовианской певицы есть ради кого биться. — Я разрушу твою жизнь, так что будет лучше, если мы прекратим наши отношения, пока они еще не слишком разрушены... — с очевидной горечью повторил Бутхилл, а когда чужие руки потянулись в сторону его лица, грубо перехватил их, сорвав с губ вздох. — Но я люблю тебя. И ты меня любишь — я знаю это! — Это не даёт гарантии того, что мы подходим друг другу, — он постарался быть жёстче для более чёткой демонстрации позиции, однако всё равно не звучащей достаточно убедительно на фоне того, как пташка позволяла держать свои запястья. — Сама посуди: ты — прекрасная галовианка, обожаемая всеми, а я — я ублюдок с отвратительным прошлым! Мы просто уничтожим друг друга... — Не правда! — опровергает Робин дрожащим голосом, дающим понять, что ещё чуть-чуть и слёзы предательски покатятся по щекам, размазывая тушь. — Мы можем быть вместе. А если я что-то сделала не так, ты скажи и я... обязательно исправлюсь, хорошо? — В этом и проблема: ты всё делала так, в то время как я всю жизнь причинял людям боль или вовсе убивал их, — Бутхилл тяжело вздыхает, всё-таки осмеливаясь поднять глаза, чтобы взглянуть на чудесное создание, по непонятно какой причине влюбившегося в какого-то вроде него. — Пускай так — это ничего не меняет. — Ещё как меняет, — ковбой хочет горько усмехнуться, но понимает, что не может. Только не при виде, как любовь всей его жизни начинает ещё сильнее плакать от непонимания почему? Почему сейчас? Почему так? Почему в таком случае нельзя было сказать об этом ещё в самом начале, когда она только начинала влюбляться и не подозревала, что всего за несколько месяцев удастся съехаться и стать, можно сказать, полноценной семьёй, которая теперь рушится, как карточный домик. И повлиять на это не представляется возможным, потому что Бутхилл отодвигает от себя в сопровождении: — А теперь уходи. — Нет, — Робин ещё пытается сопротивляться. — Я сказал убирайся из моего дома! — на этот раз прозвучало более грубо, и Бутхилл захотел сам себя ударить за повышение тона, но по-другому явно не получится. Уж слишком сильно пташка проросла в его сердце, и в доказательство этого, когда Робин всё же плюёт на запрет приближаться и обнимает настолько сильно, насколько возможно, в грудь опять вонзается невидимая игла. А затем ещё одна и ещё, заставляя почувствовать, как в уголках собственных глаз собирается влага, потому что, конечно, он этого не хочет. Конечно, он не хочет, чтобы этот вечер заканчивался именно так, и, будто бы чувствуя это, тихим шёпотом доносится мольба: — Скажи, что любишь меня. — Конечно, люблю. Я люблю тебя больше всего на свете на этой проклятой планете... — его рука ложится на чужую макушку и практически невесомо начинает гладить в попытке успокоить. — И это еще одна причина, по которой я должен держать тебя подальше от себя... поэтому пожалуйста, не усугубляй ситуацию, которая уже есть... и уходи, пока я не передумал. В ответ Робин сильнее вжалась в металлическое, но тёплое тело, позволив слезам покатиться с новой силой. То ли из-за отчаяния, то ли из-за слишком большой ментальной боли — как бы там ни было, с каждой следующей минутой Бутхилл понимал, что совершает ошибку. Но всё же так будет лучше…