корсет

— Ну ты правда ниче не замечаешь, что ли? — хрустя морковкой спрашивает Шампур. Шастумник окидывает его многозначительным взглядом, брошенным поверх съехавших с носа очков. — Что именно? — интересуется ровно, отвлеченно, продолжив просматривать карточки с вопросами к грядущему мотору. От чего его, кстати, здорово отвлекает грохочущая из съемочного павильона «Танцевального бинго» музыка. — Да как он смотрит, блять, — фыркает Шампур. Он небрежной кучей валяется в кресле-мешке, безбожно сминая поварскую форму, пока Шастумник идеально ровно сидит на стуле, потому что пиджак мять ни в коем случае нельзя. — И мысленно уже тебе на лицо садится. С его-то шпагатами… — Хватит, — спокойно, но тем не менее не терпящим возражений тоном, говорит Шастумник. — А что? Боишься встанет прямо перед съемками? — Шампур хмыкает и, не трогаясь с места, ловко зашвыривает морковкину жопку в мусорку, стоящую у двери. — Хотя… У тебя ж, наверно, и не встает даже. Если только на все эти твои заумности. Шастумник продолжительно тяжело вздыхает. — А кинк на интеллект существует? В Шампура прилетает полупустой бутылкой воды; тот прикрывается руками и ржет. — Если да, то у Па он точно есть. — Да ты угомонишься или нет? — Шастумник всплескивает руками, и как раз в этот момент в общую гримерку, как летний ветерок, вплывает Па. — Что у меня есть? По-прежнему стоя в дверях, он поочередно смотрит то на Шампура, то на Шастумника; последний лишь мельком бросает на него взгляд, совершенно никак не отреагировав ни на распахнутую черную рубашку, ни на блестящую от пота кожу и растрепавшиеся от танцев волосы. Шампур громко и показательно недовольно фыркает. — Природная харизма и сексуальный образ, — мурлычащим тоном отвечает Шампур. Шастумник поднимает на него взгляд и тут же закатывает глаза от этой довольной широкой улыбки, от которой у всех вокруг сердца ебоньк делают. Па расплывается в ответной улыбке, довольной и мягкой, той самой, которая заставляет всех мужчин падать к его ногам. Почти всех. Внутренний голос, который почему-то звучит как голос Шампура, гневно орет «Что значит почти?!» То и значит, думает Шастумник. Он закрывает глаза, глубоко вдыхает и снова пытается сосредоточиться на работе, но. Не может. Просто эти двое перебивают его настрой и мысли откровенным флиртом, который уже опасно граничит с дерти током и звучит это все так отвратительно, что хочется совсем не вежливо попросить их обоих заткнуться. Вообще, про Шампура и Па ходят разные слухи. Они и спят, и встречаются, и разошлись уже, и любят друг друга, и ненавидят, и у них секс без обязательств, и любовь до гроба. Они — самый любимый предмет всех обсуждений и споров; о них не говорит только ленивый, потому что они красивая пара, потому что они крутые, потому что они хорошо вместе смотрятся и химию между ними просто невозможно не заметить. Оба, кстати, не подтверждают, но и не опровергают все эти сплетни. Но зато с огромным удовольствием подливают масла в огонь своими поступками. Как-то даже самому Шастумнику не посчастливилось увидеть, как Шампур быстро и звонко чмокает хихикающего Па в шею. Кошмар. Фривольности всякие, как сказал однажды Огуревич. Шастумник даже сейчас согласно кивает, потому что эти самые фривольности и не думают прекращаться. — Ну ты совсем дурак? — притворно возмущенно охает Па, хлопая лыбящегося Шампура по плечу. — У тебя сразу так очаровательно щечки краснеют, — низко тянет Шампур, и голос его буквально мурчит, наверняка до дрожи пробирает Па, который тихо смеется и совсем неубедительно отмахивается от загребущих рук Шампура. — Ну прекращай. Именно в этот момент Шастумник снова на них смотрит и к своему удивлению встречается с Па взглядами. И что-то такое чувствует, глядя в эти блестящие голубые омуты. Да как он смотрит, блять, всплывают в голове недавние слова Шампура. И мысленно уже тебе на лицо садится. С его-то шпагатами… Это Шастумник должен заметить? — Шампур, эфир через пять минут, — заглянув в гримерку, говорит девушка-ассистент. Заметив в гримерке еще и Па с Шастумником, она тушуется и торопливо уходит. — Ладно, мне пора, мой сладкий, — снова мурчит Шампур, и очень хочется еще раз зарядить в него чем-нибудь потяжелей. Шастумник видит, как Шампур не стесняясь хлопает Па пониже спины и уходит, громко закрыв за собой дверь. Кот мартовский. И вот оно. Они с Па остаются одни. Тот же Шампур сразу бы этим воспользовался, начав приставать; дядя Тоша, скорей всего, засмущался бы; Прайс нашел бы что обсудить, начав от выбора гардероба и закончив ценой на тональник, которым покрыта кожа Па. Шастумник продолжает молча работать. Слышится тихая, но вполне себе говорящая возня. И говорит она, наверное, я здесь, заметь меня, скажи что-нибудь, поговори со мной. Но откуда ж Шастумнику знать. — Ты занят? — видимо, все-таки не выдерживает Па. Шастумник мысленно вспоминает, когда они успели перейти на «ты», но потом одергивает себя — он же сейчас о Па, у того нет никаких «вы» ни к кому из их окружения. Разве что к Огуревичу. — Да, — надеясь, что этого более чем достаточно, отвечает Шастумник. — Сильно? Видимо, не настолько достаточно. — Да. — Сильно-сильно? Тяжело вздохнув, Шастумник откладывает карточки и, поправив очки, смотрит на Па. Тот стоит перед большим зеркалом и прикладывает к себе черный корсет. Черный. Корсет. Только вдумайтесь. — Мне одному с ним не справиться, — почему-то тихо говорит Па. А Шастумник думает, что с тем же Шампуром Па так не разговаривает. С ним он всегда заливисто хохочет, флиртует, соблазнительно и томно растягивает слова. А с Шастумником становится неожиданно и непривычно спокойным, как будто пытается копировать его модель поведения. Шампур не прав. Шастумник не не замечает. Просто ему удобней не реагировать, делать вид, что он не понимает, не видит, не выкупает, не знает вообще, что такое флирт, соблазнение и внимание со стороны других людей. Так проще жить, работать, строить карьеру, не отвлекаясь на хиханьки-хаханьки и такое понятие как «отношения». Они отнимают слишком много времени, которого у Шастумника нет. Ты сам себе придумал, что у тебя его нет, снова этот голос и снова шампуровский. — Ну так что, поможешь? — прощупывая почву, осторожно спрашивает Па. Блядство. И это учитывая, что Шастумник не приветствует нецензурную лексику. Почему Па выделяет именно его? С Шампуром у них куда более подходящий дуэт, они буквально как сметана и борщ, если переводить на шампуровский, как танцы и музыка, если рассуждать как Па. Между ними буквально искрит, о них все говорят, в них верят, их видят парой. И Шастумник сам иногда задумывается, зачем Па пытается достучаться до него, если у него так хорошо уже все складывается? Зачем пытается привлечь его внимание? Зачем… зачем? Он бы и сам во все эти слухи поверил, если бы не это. Медленно встав со стула, Шастумник не торопясь подходит к Па и останавливается за его спиной. Тишина гримерки давит на уши, заставляет голову гудеть. Внешние звуки сюда словно и не проникают, хотя совсем рядом сейчас снимается шоу Шампура, где никогда не бывает тихо. Па шумно сглатывает и это не утаивается от Шастумника. И почему-то вдруг вызывает улыбку. Едва заметную, одним уголком губ, так что Па ее и не замечает. — Умеешь завязывать? — голос Па звенит от нетерпения и дрожи, но он всеми силами старается держать себя в руках. А хотел бы быть не в своих, а в твоих, блять. Избавиться от Шампура в голове очень сложно. Он поселился там, как Веном, и все время что-то говорит-говорит-говорит. Но надо признать, иногда его болтовня оказывается полезной. — Спрашиваешь, — совершенно спокойно, несмотря на внутренний пожар, отвечает Шастумник. Он ведь только кажется холодным и отстраненным. Опять же — ему так удобней. Закрой все чувства на замок и все в этом роде. Он карьерист и этим все сказано. Чувства и эмоции только мешают. Но иногда так тяжело держать их в кулаке, на поводке, под контролем. Тяжело делать вид, что ему все равно на эти узкие хрупкие плечи, красивые ключицы, изящные руки. Что его не заставляют давиться воздухом все эти танцевальные движения, голос, манеры. Что он не хотел бы провести языком вдоль этой длинной тонкой шеи. Он протягивает руки и касается корсета, забирая его из ослабевших пальцев Па. Тот замирает и, кажется, даже не дышит, неотрывно глядя на него через зеркало. — Подними руки, — Шастумника и самого удивляет его голос — низкий и даже хриплый. На Па он, видимо, как-то особенно действует, потому что тот слушается, безропотно резко поднимает руки, так, что свободная ткань рубашки задирается, обнажая полоску белой кожи поясницы. И по ней тоже очень хочется скользнуть языком, губами, руками. Он слишком близко. Настолько, что Шастумник может видеть, как волоски на его коже встают дыбом. Прижаться бы к задней части его шеи губами, под линией роста волос, почувствовать дрожь, трепет, сбившееся дыхание. Провести носом за аккуратным ушком и глубоко вдохнуть. Не позволяя себе на этом сосредотачиваться, Шастумник через голову надевает на Па корсет; поправляет, выравнивает, вынужденно касаясь Па то там, то тут и слыша, как тот прерывисто дышит. Берется за петли и тянет за них, резким движением затягивая корсет и заставляя Па удивленно глухо охнуть. Прозрачная ажурная ткань так вкусно и красиво очерчивает изгибы талии, что Шастумник даже облизывается. Но если Па шумно и загнанно дышит, завороженно глядя в зеркало блестящими глазами, то Шастумник по обычаю спокоен и собран. Ничто не выдает того, что творится у него внутри. А там горы рушатся, лавины сходят, мир раскалывается от сильного, обжигающего, всепоглощающего желания. Шастумник наконец и сам смотрит на их отражение. В свете ярких лампочек, в обрамлении позолоченной рамы они — олицетворение красоты. Щеки Па пунцовые, губы чуть приоткрыты, голубые глаза бегают туда-сюда, словно не зная за что зацепиться. Черные корсет и рубашка выгодно подчеркивают его бледную кожу, которая как будто светится изнутри. Непростительно красив. Непростительно, потому что не будь его, Шастумнику легче бы было и дальше притворяться бездушной машиной. А так он едва в состоянии думать, видя в отражении, как грудь Па ходуном ходит под тканью рубашки. — Не туго? — все так же хрипло спрашивает Шастумник. — Нет, — через паузу тихо отзывается Па. — Хорошо. — Шастумник кивает и делает из длинных петель бант, после чего складывает ленты вчетверо и прячет их под корсетом сбоку. И тут же отходит, чувствуя, как этот шаг разрывает воцарившийся вокруг них вакуум. Собственный пожар получается удержать внутри. Он полыхает и ревет, но у Шастумника три мотора с важными гостями и ему просто некогда чувствовать. Старательно запихав все эмоции поглубже, он появляется на публике собранным и холодным, каким его привыкли видеть, каким он должен быть. Даже на перерывах он планирует не заходить в гримерку и всегда делать так, чтобы рядом кто-то был, чтобы не нарваться снова на эти глаза, которые всегда и везде ищут. И находят. Издалека они видятся, встречаются взглядами. Па взмыленный и раскрасневшийся после очередных плясок на сцене, открывает рот, словно собираясь что-то сказать. Шастумник коротко скользит по нему равнодушным взглядом и уходит, чтобы у Па даже мыслей не возникло, что ему не все равно. Смотреть на Па, когда он прямиком со сцены, еще в этом состоянии эйфории, яркий, заведенный и заряженный — выстрел в голову. Поэтому в гримерку Шастумник не идет, как может оттягивает этот момент, болтаясь по коридорам и ища себе занятие. Переговаривается с Дибровым, с которым у них удачно случается очередной спор; останавливается поболтать с Научпоповым, который снова занят чем-то очень интересным, но явно не безопасным. Буквально убегает от Шампура, когда тот появляется в коридоре. Но когда он все-таки возвращается в гримерку, чтобы переодеться и забрать свои вещи, то натыкается там на Па. — Я уж подумал, ты прям так уехал, — мягко улыбаясь, говорит тот. Он сидит на стуле, изящно закинув ногу на ногу и положив руки на узкие подлокотники. До сих пор в блядском корсете. Рука сама собой тянется повернуть дверную защелку. И этот короткий звук, говорящий о том, что к ним как минимум прямо сейчас никто не войдет и у них есть время, словно сбивает с обоих слой сдержанности. Шастумник широким шагом пересекает гримерку и оказывается возле Па, когда тот уже вскакивает на ноги. Они успевают только коротко переглянуться прежде, чем соприкоснуться губами — резко и грубо. Па охает удивленно, хватается за плечи Шастумника; тот опускает ладони на его талию, сжимает сквозь чертов корсет, и напирает, давит, пока с грохотом стеклянных бутыльков не впечатывает в столик с зеркалом, за которым их гримируют. Они отодвигаются друг от друга ради одного быстрого вдоха и снова целуются. Па почему-то удивленно мычит, сжимает в кулаках ткань пиджака Шастумника, а потом даже тихо стонет ему в рот. — Что? — коротко и тихо спрашивает Шастумник. — Какой ты… — как-то даже восхищенно начинает Па, бегая взглядом по его лицу. Шастумнику даже неинтересно какой. Гораздо сильней его волнуют чужие блестящие губы, к которым снова хочется прижаться. И он это делает за секунду до того, как Па снова собирается что-то сказать. Поддавшись напору и, видимо, наплевав на все, Па не пытается больше выворачиваться и что-то говорить. Вместо этого податливо открывает рот, подставляется, выгибает спину, прижимаясь ближе, и издает такие очаровательные звуки, что хочется его буквально сожрать. Жри, хмыкает голос Шампура в голове. Кстати. — У вас с Шампуром?.. — променяв вдох на этот вопрос, начинает Шастумник. — Никогда ничего не было, — заканчивает Па и снова тянется за поцелуем. Этого более, чем достаточно. Крепче сжав талию Па в ладонях, Шастумник рывком разворачивает его к себе спиной. Па послушно упирается ладошками в столик, прогибается и чуть оттопыривает задницу, оказываясь впритык к паху Шастумника. — Ты уже, — расслабленно улыбнувшись, тянет Па. — Корсет не давит? — спрашивает Шастумник, жадно его осматривая. — Я отпахал в нем три часа съемок. Потерплю еще. — Когда я его сниму, я сделаю все, чтобы тебе стало хорошо, — обещает Шастумник. — А сейчас сделаешь мне хорошо? — тем самым своим соблазняющим тоном тихо и с придыханием спрашивает Па. Они снова встречаются взглядами в отражении зеркала. Кажется у Шастумника на мгновение темнеет в глазах. Не желая больше растрачиваться на болтовню, он решает ответить действиями. Немного ослабив шнуровку корсета, Шастумник вытаскивает рубашку из-под узких брюк и тянется их расстегнуть. Делает все спокойно и уверенно, но чувствует чужую дрожь и усмехается даже — какой нетерпеливый. Взявшись за пояс брюк, рывком дергает их вниз и… воздухом давится от захлестнувших эмоций. — Блять, — практически стонет Шастумник. Па хихикает. — Ты же не материшься. — Ты вынуждаешь, — все еще пребывая в ахуе, отрешенно отвечает Шастумник, продолжая глазеть на голые светлые ягодицы, усыпанные родинками, каждую из которых он может с легкостью посчитать, потому что на Па надеты блядские стринги. — А с такими штанами как еще, — невозмутимо пожимает плечами Па. Он ведет бедрами из стороны в сторону, упругие сочные ягодицы маячат у Шастумника перед глазами, и он едва ли слюнями на них не капает. — Снимай, — приказывает тут же, решив, что даже такая незначительная тряпка им будет мешать. Па слушается и, изящно выебисто изогнувшись, кончиками пальцев тянет стринги вниз. Те падают на пол и остаются валяться в ногах вместе с брюками, куда скоро присоединяются и штаны Шастумника. На глаза попадается оставшийся на столике флакон с маслом. Зачем и для кого он — Шастумник не ебет; наверное, Попоя или Прайса, те все время хотят, чтобы блестело все вокруг, даже их кожа. Потянувшись за флаконом, Шастумник наваливается на Па, прижимается к нему и тычется носом в затылок. Смещается чуть ниже, с довольным выдохом наконец-то прикасаясь губами к коже у линии роста волос, слыша чужой тихий вздох. Вставший член прижимается к мягким теплым ягодицам, которые притираются к нему. Па тихо стонет, прикрывая глаза и запрокидывая голову. С лихвой налив на ладонь масла, Шастумник ведет пальцами по расселине. Па нетерпеливо подается навстречу, ерзает, пыхтит. — Шаст… Шастумник замирает и поднимает взгляд от его задницы, ловит взгляд Па в отражении. — Необычно. — Можно так тебя называть? — Па проводит языком по губам и прикусывает нижнюю. — Нужно. — Шаст, трахни меня уже. Твою же мать, блять. Как оказывается приятно и горячо это звучит. Кто Шастумник такой, чтобы ему отказывать. Конечно, хочется сделать все по уму. Дома, в кровати, на белых простынях. Сначала долго-долго его целовать, не только губы, но и все это прекрасное тело, каждый его сантиметр. Потом так же долго растягивать, потратив на это час, если понадобится, и бутылку смазки, чтобы Па был мокрым-мокрым, скользким и свободно принял его. Ладно. Они обязательно сделают это. Чуть позже. Кто сказал, что здесь все и закончится? Специально избегая касаться пальцами входа, Шастумник только оглаживает и растирает ягодицы под тихие вздохи и стоны Па, сдерживает себя, чтобы не оттянуть молочную кожу и не шлепнуть по ней, потому что о таком они еще поговорят. А пока он ныряет ладонью ниже, между чужих округлых бедер. Проходится пальцами в масле по поджавшимся яйцам, мажет по промежности, касается члена. Па везде гладенький и это даже не удивительно. Он стонет громче и дергается, поэтому Шастумнику приходится одной рукой зафиксировать его на месте, а второй, чистой, торопливо накрыть его губы. — Тише, цветочек, — Шастумник шепчет в покрасневшее ухо Па. — В здании все еще полно людей. Нас не должны услышать. Глядя на Шастумника через зеркало, Па понятливо моргает и даже кивает на всякий случай. Ладонь с лица сразу исчезает, но опускается вниз и накрывает член Па, выбивая из него тихий скулеж. Шастумник слишком привык в первую очередь думать о партнере, поэтому сначала он неспешно ведет сжатыми пальцами по аккуратному ровному члену, который так великолепно помещается в руке. Па снова стонет, тонко, звучно, красиво до опиздения, но старательно глушит громкость, прикусывая костяшку указательного пальца. — Умница, — поощрительно чмокнув его в шею, тянет Шастумник. Па снова глухо стонет и жмурится, не зная — податься ему к той руке, что крепко держит его член или к той, что мягко гладит между ягодиц. Шастумник решает за него; просто двигается с обеих сторон, тщательно размазывая по теплой коже масло. На каждое его касание, даже самое малейшее, вроде губ возле уха, Па трогательно и отзывчиво реагирует, тихо постанывает, дрожит, подставляется, двигается навстречу. Шастумник покрывает мягкими частыми поцелуями его шею и уши, пока продолжает с оттяжкой двигать рукой по члену, с наслаждением впитывая каждый производимый Па звук. — Ш-шаст… — чуть громче, чем нужно, стонет Па, и Шастумнику снова приходится его заткнуть. А так как одна ладонь теперь занята, он чуть приседает и проезжается давно потекшим членом между чужих ягодиц. Сам же тихо вздыхает от этого, закрывая глаза, повторяет движение и довольно улыбается, слыша ответный довольный стон. Па порывается что-то сказать, но его рот по-прежнему зажимает крепкая ладонь, поэтому он только тихо скулит и снова подается назад. Но вопреки его ожиданиям, Шастумник не толкается между, а сгибает колени, приседая еще ниже, и направляет свой член вниз, к подрагивающим бедрам. Скользко проезжается по промежности, по яйцам, одновременно с этим продолжая мягко дрочить Па, который уже совсем теряется в ощущениях и мелко дрожит в его руках. — Сдвинь ноги, — обдав ухо жарким дыханием, шепчет, но приказывает Шастумник. Его приказ выполняется моментально, гладкие бедра сводятся, сжимая член, но даже близко не так сильно, как если бы Шастумник был внутри Па. Но и так хорошо, даже очень. Тем более, что член стоит так давно и так крепко, что хватит и таких фрикций, чтобы кончить и кончиться как человек. Шастумник начинает двигаться. Сначала медленно, пристраиваясь и привыкая, стараясь одновременно с этим не забывать двигать рукой на чужом члене, который течет в его ладонь. Шастумнику нравится чувствовать на пальцах смазку Па, вязкую и липкую; он растирает ее по члену, мокро скользит по бархатной коже кулаком, трет большим пальцем головку, выбивая из Па тихий писк. И вместе с этим толкается между его упругих бедер, которые Па иногда сжимает чуть крепче, туже выпуская его и заставляя хрипло стонать. Мысль, что он сейчас трахает те самые бедра, на которые пускают слюни все вокруг, сильно бьет в голову, заставляя двигаться быстрей. Шампур как-то сказал, что «сдохнуть от удушения этими бедрами — мечта, а не смерть», и Шастумник с ним мысленно соглашается, хотя тогда только глаза закатил. Это было слишком давно, в ту далекую эпоху, когда он только пришел на канал и уж точно не мог забивать голову отношениями с коллегами. Но сейчас… … Сейчас он со стоном врезается бедрами в бедра Па, громко шлепает кожей об кожу и затыкает его рот, заглушая самые громкие крики. Шастумник не решается посмотреть в зеркало, потому что уверен, что спустит раньше, если увидит Па таким — с раскрасневшимися щеками, в этой полурасстегнутой рубашке, в корсете, скулящего в его ладонь. Между ног Па мокро и горячо, и Шастумник толкается резче, грубее, с мощным шлепком впечатывая его в стол под громкое заглушенное мычание. Очень хочется его слышать. Каждый громкий визгливый стон, рвущийся наружу, все, что он может сказать в моменте, все, что решится попросить. Но сейчас хватает и этого — мычания, всхлипов, тихого поскуливания, когда рука на члене начинает двигаться просто до неприличия грубо и быстро, скорей подгоняя к оргазму. Свой Шастумник тоже уже чувствует; он завязывает внутренности в узел и вынуждает двигаться быстрей. Рука устает, но он и не думает останавливаться. Чувствует — Па недолго продержится. Его выламывает в руках Шастумника, выгибает, ноги дрожат и колени подгибаются. Он стоит чисто за счет того, что его крепко держит Шастумник. И хватает еще пары резких движений рукой, чтобы Па длинно замычав, запрокинул голову и, слабо толкнувшись в кулак, бурно кончил. Шастумник в зеркале успевает заметить, как закатываются его глаза. Сам он тоже держится недолго. Решается наконец убрать ладонь с лица Па и укладывает ее на тонкую талию, а второй, вымазанной в его сперме, быстро мажет между его ног. Па тихо стонет, чувствуя это и видя в зеркале, часто хватает ртом воздух и тихонько постанывает, когда Шастумник снова начинает двигаться. Кажется, Па получает удовольствие просто от ощущения крепкого члена между своих ног. Когда ко всей влаге добавляется еще и сперма самого Шастумника, становится настолько мокро, что он не отказывает себе в удовольствии проехаться членом между бедер еще несколько раз, прежде чем окончательно остановиться. Они оба тяжело рвано дышат, их дыхание смешивается, превращается в один общий звук, который заглушает все прочие, позволяя им немного побыть в этом моменте. Па отмирает первым и начинает ерзать, Шастумнику приходится отойти от него, чувствуя, как мерзко кожу стягивает подсыхающая сперма. В отражении он видит, как Па устало, но сыто и довольно улыбается. Быстро вытащив из пачки влажную салфетку, Шастумник наскоро обтирает руки и тянется расшнуровать корсет. Окончательно развязывает узел, распускает ленты и тянет вверх; Па понятливо поднимает руки. — Дай посмотрю, — просит Шастумник, протягивая руки, чтобы расстегнуть оставшиеся пуговицы на рубашке Па. Их всего три — становится видна молочная нежная кожа груди и живота. Увитая красными и розовыми отметинами, оставшимися от корсета. Рубашка мягко соскальзывает с плеч Па и падает на пол, к остальной одежде. Теперь Шастумник может рассмотреть следы на спине и пояснице. Они светлыми и темными полосами идут вдоль тела, узкой талии, спины, живота. И каждую из них хочется проводить языком. Па тихонько довольно вздыхает. Шастумник медленно ведет кончиком языка вдоль самой жирной отметины на его коже и заканчивает свой путь аккуратным поцелуем в лопатку. — Разрешишь продолжить? — спрашивает в вихрастый затылок, касаясь чувствительной мягкой кожи кончиками пальцев. Па ощутимо вздрагивает. И вдруг говорит: — Нет. Шастумник потрясенно замирает на месте, боясь сделать новый вдох. Его словно ледяной водой с ног до головы окатывает. Он потерянно смотрит на Па, который плавно разворачивается в его руках, устало приваливается к столику голой задницей и вздыхает, глядя на него при этом так… восхищенно, что у Шастумника просто пазл в голове никак не складывается. — Нет, — убийственно серьезно повторят Па. И добавляет: — Пока ты не отвезешь меня к себе и не разложишь на своей кровати. И тогда Шастумник чувствует такое облегчение, какое не чувствовал даже в тот момент, когда его шоу дали добро на телевидении. Даже кровь возобновляет свое движение по венам. — Хорошо, — он улыбается и, придвинувшись, целует Па в уголок рта. — Поехали. — В тихом омуте… — невнятно и со смешком бормочет Па себе под нос, пока обтирается влажными салфетками. — Чего? Па поднимает на него хитрый взгляд и медленно-медленно склоняется, чтобы подобрать с пола свои стринги. — … Шастумники водятся, — с усмешкой заканчивает Па.