Летучий корабль

❈ ═══════❖═══════ ❈

— Хоспади помоги, все подарки на земле… — царь-государь иже солнышко бродит меж разбросанных по земле гаджетов. Тут и ноутбуки большие, и ноутбуки маленькие, и какие-то странные, с клавиатурками отдельными. Телефоны заморские, с яблочком на спинке царю-батюшке больше всего нравились — яблочко же, такое румяное (наверное), совсем не забугорное, а нашенское, исконное. В технологиях этих он не разбирается совсем, ему эти все оргии микросхем до одного места, но вот цену им он знает, как и то, что не будет Илюша рад тому, как с его подарками обошлись. Чертовщина бесовская в отпрыске родимом, не иначе. Быстрее бы уже поженились да позволили царю отдохнуть где на рыбалочке, да на зимней, куда по заснеженной тропе пиликать с час, чтобы лунку самому выкопать… Потом банька да на гуслях потренькать. Ох, вот бы Илюша гуслей надарил, их сейчас в этом техногенном мире только у мастеров отыскать можно да заказать через ынтернеты. Не любит царь ынтернетов этих, как искать там не понимает. Он больше любит со стареньким металлоискателем да по бережку… — Вы, папенька, ещё в кустах поглядите, — слышно с окна. — Там кладбище Вижн Про, надеюсь, на пень хотя бы один наделся. Царь-батюшка только глаза закатывает и кулаком в воздухе трясёт. — У-у! Егоза! Пошто подарки Илюшины выкидываешь! Али не люб? Ну был бы ирод какой, так ведь красивый мужик, чёрт тебя драл, умный, с деньгами! Счастье только, что Илюша на тебя глаз положил, ой намучается… — Да коли намучается, так может, и без него обойдёмся? — веселится в окне белокурая башка. — Он стрёмный! И непонятный! Вот чего ему от нашего дворца надо? На землю царь сплёвывает, ладонью махает и дальше по руинам подарков бродит. Находит кусок какой-то железный, вертит в руках и незаметно под одежды прячет — в покоях рассмотрит без лишних дерзких глаз и ехидных комментариев. Уж больно интересный кусок, кажись, раритет какой, Илюша ещё пытался в начале с предметов старинного искусства зайти, потом уже на современные гаджеты перешёл. Жалко всё, жалко. — Всё равно пойдёшь за Илюшу! — зачем-то всё равно бурчит царь, надеясь, что его не услышат и последнее слово останется за ним. Только наивное это — у кого, как не у его отпрыска такое же точно желание вперёд него родилось. — Не пойду! А я не хочу по расчёту! Я по любви хочу! — звонко звучит из окна, а на статую царя, прямо на корону, прилетает блинчик робота-пылесоса и с печальным кряканьем ломается пополам. *** Белокурые кудряшки в окне прячутся. Антон глазами провожает тихо бухтящего царя, удаляющегося в покои с чем-то заныканным за пазухой, прежде чем с крыши соскользнуть на карниз и брякнуться пятой точкой о подоконник. Ангельское существо в комнате на звук поворачивается и глазища свои невероятные выпучивает. Красота несусветная в сердце трепыханием отдаётся, Антон аж чуть с подоконника и не падает. — Ты кто такой?! — выдыхает прелесть Антонова сердца и губы свои прелестные поджимает. Только страха в глазах нет, удивление и любопытство лисье там плещется. — Антон я. Кручусь-верчусь у вас во дворце, туда-сюда, понимаешь. Провод вон запутался в черепице и ветках, я с крыши убирал. Подсаживайся? Прелесть ресницами кукольными хлопает, светлую прядку в руках тискает, потом уж заторможенно приближается и садится на подоконник с другой стороны. — А я Ирина, дочь царская, — в разрез с ехидными криками ещё минут пять назад, тихонько отвечает прелесть. Контрасты бешеные с разбегу бьют, Антон только улыбаться шире начинает — ну что за диво-дивное. — Это чего ты? — Я — человек простой, радость моя. Скажу, не таясь: я такой красоты не видал отродясь. Снишься ты мне каждую ноченьку, влюбился я, сил нет. Прелесть глазищами сверкает и с подоконника вдруг спрыгивает, а ставеньку закрыть пытается. — Шёл бы ты, Антоша. Влюбился он, ишь. Знаешь ли ты, что жених у меня есть, негоже мне с кудрявыми и очаровательными тут рассусоливать, — кокетничает, за ставнями прячется — Антон едва на карнизе удерживается, цепляется пальцами, но в щёлку щёки алые углядывает. — Такой жених, что мы с ребятами из выброшенных с окна гаджетов уже три планшета собрали и на плейсе слили, — фыркает Антон и пальцы меж ставен суёт. Давление на ногти уменьшается, а в груди тепло прямо пропорционально разрастается — не чинит боли прелесть голубоглазая, губки показушно дует, но вытолкать из опочивальни не пытается, прислушивается. — Собираете и молодцы, отвёртку в руку, бубен на шею. Меньше по двору и крышам царским гуляйте в своих кофтах рваных. Антон чуть от счастья не задыхается! Радость его не только не выгоняет, но и заметила, видела, отметила, очаровательным назвала. За спиной не меньше чем крылья, Антону подоконник не нужен, чтобы сейчас парить над землёю — он и сам и так справится. — Я о любви говорить не мастак, прелесть моя, ты меня извини, если что не так. Но за сердце твоё я биться готов. Зря болтать не люблю, так что, если нужно чего, то пособлю. А свитер рваный, не обессудь, последний писк моды, князь Георгий поставляет в столицу, у нас сейчас все пацаны так ходят. И ставеньку одну пальцем приоткрывает. Прелесть за вторую ныряет, прячется, только ухо пунцовое видать. — Да что же ты, Антоша, царской семье предложить можешь, папенька, чай, только инновациям сейчас удивляется, он мне в пару человека шарящего ищет, с жилкой технической. Антон просовывает лохматую голову меж ставень, почти падает на пол, но успевает выразительно посмотреть на огромную берёзу прямо по центру опочивальни. Такие берёзы стоят в каждом помещении по приказу батюшки-царя, Антон это знает — он код писал на подачу жидкости и содержание в почве полезных веществ под полом. Прелесть ойкает, но из-за ставни не высовывается. Антон за неё заглядывает, стукается носом о чужой, кнопочный и лыбится безбожно. — Папенька ваш далёк от айти, как «Труба» Российская от монополизации контента. Ему бы в лесу да с деревьями пообниматься, по развалинам древнего Петербурга пошарахаться. Я тебя замуж возьму, а ему лакшери отдых под Липецком — у меня там в Верхней Колыбэлке такая дача есть, да с банькой русской, а мама моя ему экскурсию проведёт по всем историческим местам. А технологии — это для политики. Но ежели надо, это наживное, найду чего. Вот только скажи, я всё для тебя сделаю, прелесть, — Антон это всё в неубегающий от него нос высказывает, который под конец ещё и трётся аккуратно о родинку на кончике собственного. Глазища в самую душу с лисьим прищуром смотрят, переворачивают там всё, влюбляя окончательно да бесповоротно. Губы покусанные так близко сейчас, Антон дыхание сладкое чувствует, прикоснуться хочет. — Илья корабль строит. Космический, Антон. Если получится у тебя что лучше сделать, так не будет повода у папеньки за Масочкина меня выдавать, — совсем тихо говорит прелесть, меняется в лице и снова за ставеньку прячется, скрывая потемневший взор и нахмуренные брови. — Не трать время на меня, Антоша, только душу бередишь. — Корабль так корабль. Я тебе мир к ногами притащить готов, а тут всего-то корабль, — ныряет Антон за ставню и врезается в распахнутые влажные губы. Прелесть глаза щурит, язычком юрким по зубам пробегается и снова шажок назад делает. — У Масочкина целая корпорация, «СпасеХэ», слыхал? Как же ты один да справишься? — Придумаю. Лишь бы тебя рядом видеть каждое утро с пролежнями от подушки на щеке. Антон наклоняется вперёд, почти падает, в губы приоткрытые дышит, плывя сознанием, глазища прелестные пленяют, лишают воли и толкают на подвиги. — Антоша… Только я же не Ирина никакая на самом деле, — едва слышно говорит прелесть и губки поджимает. Антон рукой по светлым волосам проводит, тянет длинные лохмы вниз, а второй ладонью в обнажившиеся тёмные кудри пальцы запускает. — А я знаю, Арсений. Я давно у вас тут по крышам прыгаю. *** Дорога длинная, пробками наполнена, Антон только к вечеру из города выбирается и бросает машину на обочине — дальше на своих двоих, местные конкуренты «СпасеХэ» анонимность блюдут, забрались в эти тартары под названием «ООО да болото». Не врал Антон, знал, куда идти да кого кликать, если и есть те, кто способны корабль Масочкина преодолеть, так это Болотные импровизаторы за невзрачной табличкой «b0l0t0». Табличка эта в воздухе меж спутанных ветками деревьев болтается, её и обойти можно, только вот лесная картина не более чем голограмма, за которой спрятан вход. Антон по табличке два раза кликает, ухмыляется едва заметному появившемуся курсору и вводит свой юн. И почти заносит ногу над открывающейся (в теории) дверью, как табло загорается красным, а его Shastoon начинает беспомощно мигать. А вот это обидно даже. Антон тут всего два месяца не был, фамилию свою он перепутать бы не смог, так что причина явно кроется в другом. И проявляющийся в голограмме динамик с крапинкой микрофона тому доказательство. — Кто там? — слышится ехидный голос. — Дим, ну хорош. Заработался, уведы свайпал, стыдно, признаю. Чего логин не работает? — Не понимаю, о чём вы. Обратитесь по уставу. Антон на обидчивость друга не реагирует, действительно, сам дурень, пока во внезапной Масочкиной напасти разбирался, весь мир вокруг на паузу поставил. Да и погладить самолюбие хорошего человека не так зазорно. Пусть и устава никакого в «ООО да болото» не существует. — Водяной, Водяной, позывной Шастун. Прибыл по делу, пип-пип. Приём! Динамик пыхтит, Антону кажется, что аж дымится. Но на секунду голограмма редеет, Антон прыгает вперёд поспешно и выдыхает рвано, когда за спиной лязгают затворы. — Поменял я твой юн. Кто по фамилии делает, ты что, нуб? Стасовал буквы, будешь Хэзнатс. Я те попозже вышлю зашифрованно… — Дима слеш Водяной слеш Pogank@ выплывает в коридор на своём универсальном чудо-кресле. Одет он не более чем в одни трусы, на голове задорно краснеет крошечная купальная шапочка. — Водные процедуры? — удивляется Антон. — А вот заходить чаще надо было, — продолжает ехидничать Дима. — У нас тут теперь целая релакс-зона под лесное озеро типированная. Отдыхаем, пока код компилируется. Ну или когда не компилируется… Когда хотим, тогда и отдыхаем, короче. И впрямь, за спиной красотища неимоверная — изумрудные деревья, ненавязчивый треск птиц, гладь прозрачнейшей воды. Даром, что в помещении это всё, пусть и само «ООО» посреди леса. Но небо сверху почти как настоящее — лазурное, ни единого облачка, солнышко игривое, не слепит совсем. — Сижу тут как… Поганка натурально. Хоть бы звонил, козёл. — Дим, дело дрянь. Ваш Масочкин в дворце объявился. Зятем царским стать удумал. Дима зависает, трогает пульт на кресле, после чего грузно поднимается и рукой машет в сторону раскинутых шезлонгов у озера. Выглядят они там инородно, странно, зато удобные даже по виду. Хотя Антону после долгой дороги и табуретка за усладу, он с удовольствием растягивается и ждёт, пока Дима сделает на планшете заказ напитков. Действительно, давненько он сюда не заходил. — Вот урод, — выдыхает тот наконец. — То бишь в политику полез, власти надо. Мало ему… Блин. Тох, что за фигня? Ну какой зять? И… И погоди! Это ж значит, что он… — тут у него такая паршивая улыбка расползается по лицу, что Антону хочется ворот рубашки от горла оттянуть, да снял он её — тепло на берегу, разморило. — К Ирине твоей подкатывает. И кавычки в воздухе показывает. Ладно, не очень-то Антон и надеялся, что Дима поверит в его благородство и патриотизм. То есть конечно, Антон бы обязательно всё Диме слил и так, но теперь его шкурный интерес сильно виден, а Дима начнёт из него верёвки вить. — Теперь-то пойдёшь к нам работать? Ну вот, уже начал. — Дим, да мне при дворце как-то привычно… — краснеет Антон. — Я б шабашку у тебя взял, одну-вторую… — Да к Иринке своей ты поближе быть хочешь, понял я, совсем на ней поехал, — устало выдыхает Дима и откидывается на шезлонге. — Так что с Масочкиным? Мысли какие есть? Али сливы извне. — Корабль он строит. Космический. Пожелание царя, — чеканит Антон, словно приговор сам себе подписывает. — Нафиг Журавлю корабль? Он же дундук в технике, ему лишь бы берёзами дворец засадить. Лучше вон пусть сюда приезжает, рыбку половит, мы ему пустим карасей-пескарей в озеро, запрограммируем… — Да кто его разберёт, может, полетать захотелось, а в масштабах он не шарит. Может, на слово красное купился. Надо корабль, Дим. Вы всё равно искали, чем Масочкину конкуренцию составить да нос утереть. И я… Пообещал, короче. Тоже корабль. Если спутники НАСА сейчас смотрят в их сторону, от блеска Диминой улыбки у них радары собьёт. Ну или как-то так, в спутниках Антон не очень, он больше по циферкам, берёзам в комнатах и прелестям царским. — Неужто признался, Тох? Столько месяцев вокруг да около и признался? Антон вздыхает тяжко. Ну, наивно было думать, что о его безнадёжной любви не зайдет речи. Кто, как не Димка, наблюдал за Антоновыми вздохами в сторону царских покоев. Слушал пьяные исповеди, сам помогал настраивать анонимный канал и направлял в красноречии после. Имеет право и глумиться, и радоваться. — Так что, поможешь? Там сроки наверняка запредельные, но у Масочкина народу и денег тьма, — пытается увести тему в сторону Антон. — Со специалистами широкого профиля напряг, Тох… Нам бы кого сообразительного да рукастого. Так-то есть чертежи, но покодить надо… Закатывает глаза Антон. Смирился он уже, что многолетний хэдхантинг Димы рано или поздно сработает — из скромной подпольной конторы «О, болото!» выросло в огромный концерн «ООО да болото», а Антон как был сотрудником при государстве, так им и остался. Консерватизм его в стремительно развивающемся мире до добра не доведёт, и Антон бы уже давно вышел из зоны комфорта и ушлёпал к Диме, да случился Арсений. Белокурая дочка царя Антона никак не волновала от слов «совсем» и «гетеросексуальность», как и её грядущая женитьба на ком бы то ни было. А вот голубоглазый актёр Арсений, скрывавшийся под личиной принцессы, поставил точку как в Антоновой адекватности, так и в длительном отказе от чувств — во имя работы, конечно. Спёр Антошкино сердце, сам того не зная, очаровывая собой каждый день всё больше и влюбляя так сильно, что Антон отодвинул своё дезертирство к Диме и опустился до анонимного знакомства с зазнобой своей души через сети. А потом и Масочкин этот, чёрт заморский из табакерки, объявился. И сразу жениться изволил, ни больше ни меньше. И Антону пришлось пошевелиться. Чому Арсений шлялся в женском, Антона волновало не сильно — хочет и хочет, дела государственные, нюансы прелестные, голова непознаваемая. Может, женихов приманивает. Может, наоборот, отпугивает. Антон, как понимаете, не спрашивал, а Арсений — в анонимном общении, — так же не распространялся. Но ежели Масочкин к активным действиям перейдёт, то смысла Антону торчать во дворце не будет. — А чего по соцпакету? — уточняет всё равно Антон, мысленно притираясь к местности — зачем спрашивать, хуже, чем на бюджете, всё равно не будет. Ему премию за Наталки торчат уже полгода, Антон даже начал потихоньку там дома двигать, чтобы прогнозы были потрагичнее — царь-батюшка в звёзды не верит, но к соседнему государству клинья подбивает, а там, поговаривают, планеты да дни лунные вместо валюты используют. — Не обижу, братец. Давай Сергулю найдем да покумекаем. Есть у меня мысля, как этого Масочкина обойти. *** Вечер томный, вечер тоскливый, Антон кутается в огромное тонкое одеяло и открывает чат, который за последние полгода стал практически родным. В груди ноет давящее: сказать надо, да как? Как признаться, что всё это время сердце гремит в груди только от одного никнейма, вдруг не поймёт, вдруг осудит. Пишет — стирает, пишет — стирает. Кусает губы Антон до щиплющей боли, в итоге отправляет трусливое. [TruboCHist] Доброй ночи, свет мой [Zabava_Art] Ночи, припозднился ты сегодня, сокол! [TruboCHist] Сказать тебе должен кое-что, да страх разрывает на части, душа моя [Zabava_Art] Интрига бешеная, конечно. Неужели, что-нибудь про космический корабль? Уже начал строить? Антон аж на кровати привстаёт и вкладку проверяет. Мысль первая, что Дима в канал влез — он же помогал делать, — да глумится. А вторая, что выдал себя чем. Только когда? С момента личного знакомства и до сегодняшней переписки они и не общались толком. А канал защищённый, пробить его не было бы возможности, тем более у прелести такой воздушной, как Арсений. [TruboCHist] О чём ты, душа моя? [Zabava_Art] Ты за меня придурка не держи. Пусть канал защищённый, да и я не тупой. Давно уже понял, что при дворце работаешь, я всю картотеку местную наизусть знаю уже, пока тебя искал. А как ты объявился, так последний пазл сошёлся. Сердце тебя сразу признало, Антош Это Антоново точно знало, в кого влюбляться. Арсений со всех сторон невероятный и необычный, полгода они общаются, а тот всё продолжает с новых сторон открываться и Антона удивлять. [TruboCHist] Не описать, какие чувства во мне пробуждаешь. Вот только с ног валился — весь день с чертежами знакомился, код набрасывал, — а ты одним сообщением мне столько сил придал, что я готов обратно вернуться, только бы быстрее снова увидеть тебя и забрать [Zabava_Art] Что, правда женишься, Антоша? Я такая кандидатура, с претензией. Вывезешь? [TruboCHist] Мечтою этой живу, прелесть. Как жить будем вместе, дом обставим по твоим прихотям, детишек наделаем ораву — у меня дружбан в ЭКО-сервисе работает, он нас вне очереди на совмещение гена проведёт. Я только пишу, а меня уже счастье переполняет [Zabava_Art] А ты точно зря времени не теряешь, я, признаться, от такой самоотверженности [TruboCHist] Что? Что от такой самоотверженности? [Zabava_Art] Отдыхай, Антоша, папенька зовёт. Антон честно поднимается с кровати и садится за выданный терминал. Если ночью хотя бы треть дострогает, завтра можно даже затестировать. *** Тает. Тает Арсений, по кровати крутится, телефон к груди прижимая. Чуть не написал, чуть не признался. Рвутся слова искренние, трепыхается сердце на сообщения. Если влюблённость делает людей идиотами, что ж — Арсений арендует в специальном учреждении койку. Но так сложно признаться! До последнего казалось, что пойдет не так что-то. Что в картотеке не будет симпатичного кудрявого инженера-программиста. Что анонимно Арсению пишет не он, а какой-нибудь Стас из Цирка. Что не решится к царскому сыну носа казать, оставшись по ту сторону сети навсегда, когда Масочкин объявился и свои потребности выкатил. Что отвернётся, узнав коварный Арсеньев каприз с переодеваниями. Но нет, Антон приходит, одаривает комплиментами, вручает обещания и в тот же день удаляется их выполнять! Арсений закапывает лицо в подушку и абсолютно по-девчачьи верещит — ну вот что Антон с ним делает? Арсений, как любой заложник царской семьи, вечно влачил за собой все эти обязательства: должен, должен, должен. И пусть корона позволяла эти «должен» выполнять с минимальными трудозатратами, всё равно под дверями материализуются всякие Масочкины и крадут папенькино сердце. Что до Масочкина, что до «СпасеХэ», что до корабля Арсению дела нет. Он и от политики далёк настолько, что лицом с самого детства не светит — там пошуршал, там заплатил, и вот у царя-батюшки во всех википедиях числится только дочь Ирина, а вольный актёр Арсений спокойно может разгуливать на светских мероприятиях и базарных площадях. А ещё отпугивать на сватовстве нежеланных женихов, невзначай почёсывая щетинистый кадык и прижимаясь плоской грудью к чужим локтям на таких встречах. Только Масочкин, проклятущий, видимо, хоть на жабе был готов жениться, лишь бы до власти добраться, что даже после третьего ужина, где заморские юбки облегали неженские Арсеньевы достоинства, помолвку не расторг, только ухмылялся гадко и всё про свои корабли рассказывал. Дался ему этот корабль! Папенька высоты боится! Арсений ещё раз переписку открывает и бешеное сердце успокоить пытается. Пришёл, сам пришёл, перестал прятаться за символами компьютерными, перестал быть анонимом за мессагами, принял дурную Арсеньеву натуру, ещё и с Масочкиным бороться изволил. Арсению уже этого достаточно, чтобы душу свою распахнутую Антоше на ладони выложить, без кораблей и обещаний, но натура сучливая нет-нет, а нос свой лисий показывает. Получится ли у Антоши побороть главу «СпасеХэ»? *** Царь свет батюшка чаёвничает. На планшете рядом помощник настраивает программу мутную, через которую Илюшу казать будет. Но помощник тоже пень дремучий, тыкается, слова бранные говорит, что-то там с вафлями и зю́мой, царь не разбирается. Он на то и царь, что ему не разбираться надо, а знать, кто может прийти и разобраться. Вот и Илюша — всё при мужике, и деньги, и мозги, а что Арсенька кичится, так пройдет. Полюбится, тот всю жизнь молодую на рукастых да мозговитых клевал, знамо, и Илюша по сердцу придётся. Это он так, цену себе набивает. Царю ж важно, чтоб счастлив отпрыск был, власть властью, политика политикой, а сын у него один. Ещё и космический корабль! Это ж где видано, чтоб корабли целые дарили? Да за такое он сам за Масочкина выйти готов. Летать царю хочется неимоверно, чтобы поля смотреть, облака трогать да в радугу на всех парах влететь. Высоты он правда, боится, но там же, в корабле, землю не видать, а бражка своё дело целебное всегда сделает. Жалко, только сам Илюша чести не имел в Арсения влюбиться, такое условие было у них с сыном, что в женском облике будет перед женихами представать. Что там в этой голове хаотичной творится — не разобрать, вот куда надо отправлять космический корабль на исследования, но царь смирился, на людях сыну подыгрывал, понимая, что Масочкин может и послать теперь их семейку за обман. Хотя царь себя и иллюзиями не тешит: ему нужно плечо крепкое рядом с Арсюшкой, а Масочкину — власть. Все в плюсах, все при своём, будь Арсений хоть кобылой. И всё равно. Всё равно… — Вечер добрый, царь-батюшка, — Илья картавит немного, словно русский ему не родной. — Готовитесь к свадьбе? — А как же! Уже заказали и яства на стол, и музыкантов — там у них и кот, и собака, и осёл, и петух какой-то, прости хоспади! И из развлечений пообещали разных игор предоставить, там и перуды, и шагай-наганы, и сундучки! А ещё артистов пригласили, они, охальники, сценариев не пишут, прямо сразу вот так начинают веселить народ, смеяться будем до коликов, из соседнего государства аж приедут да с гитаркой! И клоунов ещё позвали, они у людёв спрашивают историю интересную, слушают её не до победного да гадают, чем она кончится на самом деле! И костюмов, сколько костюмов да футболок для каждого гостя! Иринка ох как футболки с надписями смешновыми любит, ты б знал! И кружки, Илюш, кружки с горошком, кружки с сердечком, кружку «кто лучший папа?» и кружку «я здесь царь!», тоже с озонов этих ужо катються! — А столько к-кружок-то зачем? — совершенно ошалевше спрашивает Илюша с вытянутым лицом, видимо, решив с предыдущим списком не разбираться и вопросов уточняющих не задавать. — А это, Илюша, дом ей чтобы — полная чаша. Понятно?! — восторженно откликается царь. По лицу в зюме видать — непонятно. Но оно и понятно. Дверь резная о стену бахает внезапно совсем, а в проёме чадушко в платье пышном, волосья светлые растрепались, брови над переносицей сошлись, губы поджаты — гром-баба, токмо разве что не баба. Что царь, что Илюша в экране смиреют и только глаза ошалело выкатывают. — Папенька, заявление! Извольте ознакомиться! Замуж пойду за того, кто первым корабль сделает! — Арсений-Ирина хмыкает, замечает сальный взгляд Илюши и плечиком кокетливо ведёт. — И скажу сразу, очередь уже имеется, а счёт на дни идёт! Конкурент у вас, Илья Ривович. Успехов! И с таким же трахом дверь обратно закрывает, исчезая в коридорах дворцовых. Царь-батюшка только звук неприличный испускает да надеется, что сие губами было сделано. Вот егоза, ишь что удумала! — Илюша… — поворачивается к монитору огромному царь и лепечет потерянно. Только приданое обсуждали, церемонию, футболки окаянные, а тут такое. Не успеешь перестроиться, с чадушком таким, сидишь извечно, как Соловей-Разбойник голым задом на ёлке и выжидаешь, пока кольнёт в место мягкое. — Поспеешь с кораблём-то? Ты ж говорил, там только эти… Схемы начирканы… — Куплю, — хмурится Илья и отключается. *** Серёжа на чертежи смотрит, на инструменты, снова на чертежи. На рожу Антонову, наглую, довольную. — Прям справишься? — Прям справлюсь. — Прям вывезешь? — Серёг, я сам код писал, оно должно работать, отвечаю. Сейчас запустим, оно за пару часов должно отстрогать внешний корпус. По нему потом внутри будем делать, — Антону самому бы столько уверенности, сколько в его голосе. Но чуйка профессиональная шепчет — «ты это не для себя, ты это для Арсения делаешь», — и легче как-то сразу становится, и сил словно прибавляется. Справится, должен справиться. Он уверен, что стои́т именно на той ветке реальностей, где они с Арсением на этом корабле в счастливое будущее и улетят. — Ну давай, жги. То есть жми. Механические руки, огромный принтер, немного направления — тут делов для огромных специализированных машин под чутким Антоновым руководством на пару часов всего, но по позвоночнику всё равно мурашки носятся, вдруг не так что, будто каждая минута на вес золота. Да так оно и есть, на самом деле — у Масочкина пресловутого ресурсов и людей поболе будет, ежели за дело возьмётся, гляди, и опередит. Одно спасение, что он — чёрт ленивый, а бюрократия и бумагомарательство всё время сжирают. Антон меняет направления, отслеживает выполнение задач, чтобы всё так, как у него в голове и по реальности появлялось. Моделирование и реализация — штуки капризные, ты вот думаешь, оно должно тебе корабль построить, а оно изрыгнёт спичечный коробок и ругаться будет на пропущенную в коде запятую. — Красиво идёт, — появляется за спиной Дима. Корабль — пусть пока внешняя оболочка — и впрямь красавец, даже лучше, чем Антон представлял. Блестящие бока, малюсенькое крылечко у входа, изогнутые ручки, даже — финт ушами — голубые птички, под стать дворцовой эмблеме, влиты в корпус. Антон в каждую птичку свою любовь зашифровал, чтобы ещё сильнее до сердца нужного достучаться. — Не отвлекай, — у Антона руки над кнопками порхают, он сам чуть не прыгает вслед за механическими лапами, и помочь хочется, и ускорить процесс. В голове тысяча идей, как дальше корабль механикой набивать, а перед глазами образ ласковый, стреляющий из-под длинных ресниц. Масочкин — просто пыль перед Антоновыми амбициями. *** [Zabava_Art] Маленький домик, русская печка, пол с подогревом, диван, зеркало в пол и ванна по нашим размерам [TruboCHist] Я прямо скопировал Сергуле и отправил, он мастер по комфорту, обещаю, всё по красоте будет! Вообще корпус корабельный уже готов, осталась только техника внутренняя, оборудование по мелочи, а там гляди и из недостающих на корабле элементов только ты и глаза твои ясные останутся [TruboCHist] А! А перину чем застилать тебе, прелесть? [Zabava_Art] Тобою, вестимо [TruboCHist] Шутки шутить изволите, принцесса? [Zabava_Art] Какие ж тут шутки, Антоша? Мне с тобой на койке в питейной любо будет, а без тебя и покои царские невмоготу. Знал бы ты, мысли какие меня одолевают, срамные, да все с тобой связанные, хоть бежать тебе советуй дальше леса, а то желание моё необъятное тебя при встрече растерзает на пепел [TruboCHist] Угрозу чувствую, да вот не страшно отчего-то совершенно. В мечтах моих испепеляешь меня раз за разом, стоит только глаза закрыть да представить… Писать о таком неловко, право слово [Zabava_Art] Муж-интриган — горе в семье [TruboCHist] Уж кому бы сию надпись на шее да в золотой оправе носить [Zabava_Art] Так значит? Я за интриги в ответе? Тогда слушай, Антон. Слушай, какую интригу подвешу да тебе в голову заложу, коли не могу рядом быть и руками собственными всё без слов показать. Есть россказни всякие про спрятанные артефакты да сокровища, так и у меня припрятаны разные сласти для тебя, да не где-то далёко, а близко совсем, буквально по телу раскиданы, только отыскать их всё равно требуется, пытливо, дотошно, всё, как ты любишь. И сласти эти все для тебя схоронены, их на вкус только да пробовать, губами али языком, смекаешь, принц мой информационный, в какую сторону я тебя под белы рученьки веду? [TruboCHist] Какой же бардак ты у меня в голове порождаешь, словами не описать, домовым не прибрать. Только вот любые места на тебе готов исследовать, совру, если скажу, что не думал о таком никогда, да с первой минуты, как увидел, что переодеваешься ты из сарафана летнего, спинку ровную солнышку подставляя… [Zabava_Art] Расскажи мне. Расскажи мне, Антон, сердце требует, знать хочет, что уготовано мне с тобой, коли нет сейчас возможности вживую всё желаемое воплотить [TruboCHist] Взглядом смаковал, думами к сокровенному возвращался. Пусть знакомы мы были, пусть общались уже электронно, но чист я был помыслами, искренне ждал момента, когда ровней тебе буду и под венец позову. А тут спина твоя всё благочестие спутала, Арсений. И гладил, и нежил, и целовал в каждую веснушку, пальцами карты составлял, словно у меня пред глазами картинка всегда была, а не минутное воспоминание через приоткрытые ставеньки, чтоб их черти… С тех пор нет прощения мне, помимо души твоей и тело стало необходимо, только и мысли, как руки твои тонкие в ладонях греть, как в щёки румяные носом тыкаться, как ножки твои после дороги долгой гладить. Пишу только, а внутри дрожит, как хочется тепло твоё ощутить наконец, сократить расстояния, сжать в единую точку пространство, лишь бы рядом оказались во времени и месте [Zabava_Art] Прощения бы не было, коли не люб я тебе был. Ведь и мне желаемо пальцы в кудри твои русые запустить, носом в шее спрятаться и шептать глупости всякие под сенью ночи, пока тепло твоих рук меня от мира отделяет. Переворошил натуру мою бунтовскую, все мысли на тебе сошлись, все желания в тебе замкнулись — нет мне покоя, пока не урезонишь меня, не укротишь нрав буйный, Антоша. Мы раз виделись, а запах твой всё ещё по комнате моей грезится. Пообещай, пообещай мне, что утопишь в нежности, как только корабль достроишь и пред папенькой с подарком явишься! [TruboCHist] Хотел бы подарить тебе это обещание, прелесть моя, только мысли уже вперёд обещанного скачут — только и думаю, как ты на кровати своей огромной в сорочке белой раскинулся, волосы влажные после баньки ворошишь, пальцами клавиши ноутбучные гладишь, как мог бы ладони моей касаться прямо сейчас. Немыслимо, к чему я прихожу, это же слова ветреные, а силы и мощи в них столько, что спалить могу всё окружающее [Zabava_Art] А я чувствую слова твои, Антош, как если бы ты меня гладил прямо сейчас. Прослеживаю путь пальцев твоих от мочек ушей по шее напряжённой, ниже, к ключицам под сорочку ночную, где сердце моё в предвкушении бесится. [TruboCHist] И я чувствую биение волнительное, полной ладонью его собрать хочу да к своему сердцу приложить, столько ты во мне будишь, столько порождаешь, Арсений. Никогда ранее я такого не испытывал, никогда не хотел пальцами до миллиметра исследовать, чтобы каждый изгиб запомнить, чтобы каждое местечко под своим названием было [Zabava_Art] Рядом бы сейчас с тобой обернуться ветром и прижаться к коже твоей горячей, вот всё моё желание на эту ночь [TruboCHist] Ах, если бы, ах, если бы… [Zabava_Art] И жизнь была как песня бы *** Готово всё. Стоит, красавец, огромный, воздушный, что бы там Масочкин не выдумал, а импровизаторы болотные быстрее справились. Осталось только гору эту окончательно мозгами наделить и можно идти забирать Арсения из дворца. Сердце с жёлудком по ощущению местами меняются, как внутри всё бурлит. — Что дальше, Дим? Свою часть я выполнил, за вами теперь «мозги». — Да пишем уже. Ты только к айтишницам сходи, они тут недалеко, попросишь у них финальный доступ, на полёты. А то у них патент, так просто и не добавишь. Хмурится Антон. Надеялся, что всё у Димки получится без сучка и задоринки, а тут ещё айтишницы какие-то. Антон на скинутую карту смотрит меж точек «ООО да болото» до «Ёжки Форум», и вздыхает тяжко. С Димкиных слов там глушилка, секретные технологии и локальный интернет, параноики чёртовы, закрытая зона. Так что только ножками и только лично. Даже почту, поговаривают, игнорируют. А время — время утекает, торопиться надо бы. Дыхание Масочкино в спину греет эфемерное, боится не успеть. Шлёпает Антон по лесу да телефон проверяет — вдруг напишет Арсений после ночи откровенной, только нет его онлайн, спит прелесть, наверное, сны сумбурные в голове вихрастой проживает, про домики и котов, а может, и про него, про Антона, что и приснится. Очень уж хочется — ему вот всю ночь только ускользающие руки в родинках виделись. Но и самому Антону хочется уже с результатами вернуться, пусть он привык уже каждый шаг Арсению докладывать. Вот и сейчас в неотвеченных последним светится «ушёл к айтишницам, доступ клянчить», а связь окончательно пропадает, попав под глушилки. Грустно Антону без утренней Арсеньевой весточки, к хорошему да доброму быстро привыкаешь, одна загадка — как ране жил без всего этого, поглядывая ненароком через неплотные ставеньки да изображая друга по переписке, а не страстного воздыхателя. Прав был Димка, надо было раньше открыться. Может, тогда и Масочкиных никаких забугорных не было бы, тоскливо, тоскливо… Втыкается в защитный экран Антон как-то незаметно. Зато технология знакомая, так что ищет он мерцающее окошко ввода и зависает — а чего писать-то? Димка инструкций не дал, спросить никак. Стоит Антон средь леса, но тополем в поле, мнёт иголки еловые на земле и пальцем всё над панелью целится да не решается. В итоге, понадеявшись на какую-то хоть протекцию, пишет своего нового «Хэзната» и ждёт хоть какой-то от экрана реакции. И на удивление зелёным светится лампочка, галюн развеивается, а перед глазами появляется всё такая же зелень леса, разве что полянка поухоженнее и избушки средь кустов виднеются. Уютно тут, и дорожки, и лавочки, даже фонтан небольшой с подсветкой. На релакс-зону в «ООО да болото» не походит, но по-своему хорошо и красиво. Почти как во дворце, только там стату́й больше и цветы вычурнее. Царь-батюшка любит в земельке копаться. Вот дался ему этот корабль… Антон по дорожке шлёпает и жалеет, что сфотографировать это да Арсению показать нельзя — сердце влюблённое желает разделить все приятные моменты и порадоваться вместе. Ёжки обнаруживаются в беседке на диванчиках, обложенные ноутбуками и телефонами. Без испуга и удивления реагируют на появление нового лица, даже смотрят с любопытством, но потом к мониторам своим возвращаются. Четверо девиц вдруг начинают, перебивая друг друга, бесконечный свой диалог. Клацание по ноутбукам сопровождает странный разговор, да и глаз от экранов девицы-Ёжки уже не отрывают. — Чего пришёл, чего хотел? — Оль, ну явно же за доступом. — А кто таков, знаете его? — Так Тоха же, с дворца, погоди, хороший айтишник, м-м-м, Саш, глянь проекты. — Норм, хорошо, не нуб, Наталку Олеське ваял, Водяной ещё его окучивает уже пару лет, значит, стоящий. Лягушка тоже упоминает в блоге. — Лягушка — это Серёженька, что ль? — Он самый, ох, Наташ, тебе ли не знать… — А «мозги» зачем? Не летали и нечего начинать. — Масочкин, Варь, ну ежу понятно, опять этот козёл забугорный вылез. — Чихать на Масочкина, сдался он вам. — А вдруг? Точно свой? Али шпиён? — Точно. Арсений в Твиттер только что выложил селфи с припиской «Мой Антон вас всех натянет. Свободу, свободу, мне дайте свободу». — В личный или государственный? — В оба, но на государственном — как обычно — при марафете. Интересы личные. Можно давать, Наташ. — Ой, девочки-и-и, милота какая, Арсенька влюбился! — Пусть полетают! — Пусть полетают! — Привет, Антон! Последнее они кричат хором, одновременно оторвавшись от экранов и лицами светлея. За время разговора Антон только три раза успел рот разинуть, истискать край рубашки пальцами и истоптать траву у ступенек, но вклиниться так и не удалось. И пусть хаос слов всё ещё роем гудит над беседкой, Антон понимает, что тут произошли какие-то переговоры и, кажется, решились они в его пользу. Ибо чего они так, заулыбавшись, поднимаются с диванчиков и лезут обниматься? Голова квадратная и очень хочется спрятаться под лавку, хотя приклеенная улыбка с лица так и не сходит. — Привет, девчонки! А это вы, что ль, айтишницы Ёжки? — вежливо, пусть и запоздало, начинает Антон, лишь бы дать уму-разуму вернуться в хитросплетение кудрей и выдать более-менее умные вещи. Но улей снова зажужжал. — А ты чё, сексист? — Ты гляди, мы всё слышим. — А то не доступ тебе будет, а таких вирусей напихаем, твой корабль вместо неба тебе в жопу и влетит. — Девки, Арсюху жалко, хороший этот Антон, смотрите, кудрявый какой, давайте, отдадим… — Да мы ж шутим, ну Варь! — Ты расскажи хоть, как дошёл до жизни такой? За помощь хоть историей уважить! — А чо, а чо Масочкин? …А у Димы сейчас озеро о бережок хлюп-хлюп, думает Антон. Только ради прелести голубоглазой он и не такое готов выдержать. — Девчонки, выручите невероятно, — тянет Антон, но в любопытных глазах видит немые вопросы. Засиделись девчонки в закрытом пространстве, заскучали. Им бы самим на корабле полетать, надо будет предложить, как царь-батюшка наиграется. Антон вздыхает и мирится с неизбежным. — Может, по водочке, девчонки? А то есть у меня вам история одна душевная… Уже под полночь девчонки собирают разбросанные по полянке каблуки, садятся в автопилотируемые машинки с размашистыми надписями «Stuuupa» по бокам и командуют взлёт на заведения караочные — поговаривают, там новое шоу, где слова в песнях старых угадывать надо, а за проигрыш нарезочки вкусные выносят. Антон от продолжения банкета увиливает, у него ещё делов полно, да и есть над чем поразмыслить — он советами напичкан, как гусь яблоками, каждая Ёжка ему на ухо нашептала, какие Арсений цветы любит, на какие фильмы обзоры кидал и какие свои кинки интересные на форумах под ником «UberiteRibu» обсуждал. И уже стоя одной ногой в «Stuuup’e», Варенька корябает на планшете неровно «Zem111ya_pr0$ay», прижимает к губам палец, шикает и подмигивает. *** — Молодец, Тоха. Хороший корабль получился, — улыбается Димка и приобнимает Серёжу за плечи. — Если Ирина твоя после этого тебя не облобызает, я стреляю в шашлык. — Я там ещё добавил интуитивный интерфейс, чтобы даже ду… э-э-э, царь разобрался, спаленка вам там — закачаешься, я даже презент молодожёнам там разместил, в ванной подсветка музыкальная, самоочищающийся унитаз, голосовое управление, автоматический вай-фай, да эта малыха разве что сама кофе вам в постель не приносит рукою механической, но и на то есть у меня один скриптик… — горделиво вздёргивает нос Серёжа. — Спасибо, ребята. Век должен буду, — Антон аж голову склоняет, ну право, в груди бушует восторг — и от корабля космического, и от предвкушения встречи многообещающей. Серебрится корабль, птицами голубыми переливается. Гордый, красивый… Взлетающий. — Тох, как думаешь, а вот он сам, без тебя, ну… Лететь должон? — с сомнением тянет Дима. Огромная махина, сверкнув всеми отсветами радуги, неловко поднимается в небо, будто за верёвочку шариком ведомая, и устремляется в сторону дворца. — Ну… Полагаю, нет, — растерянно провожает взглядом свою повестку в лучшую жизнь Антон. — Серёжа, пироженка моя, а между установкой корыт помывочных и распихиванием презервативов по каютам ты защиту от взлома нового доступа поставил?.. Ну так, в порядке бреда? Вздёрнутый в небо гордый нос опускается к земле. — Бли-и-ин, я же знал, что что-нибудь забуду. *** Грохот Арсения на кровати подбрасывает, он только и успевает, что в платье своё объёмное влезть поверх сорочки и под парик белокурый тёмные локоны спрятать — громогласный клич Масочкина следует после и разносится над всем дворцом пафосной бравадой. — Построил я космический корабль! Теперь Ирина моя! В зале большой уже и папенька мечется — вход дурацкий корабль перекрыл и не зайти, не выйти, только пялиться на бочину металлическую. Масочкин по-дурацки ютится в проёме окна, и круглит грудь в индюшачьем самодовольстве. Арсений нервно поправляет платье и лохматые волосы и беспомощно смотрит на папу. — Построил, — жалобно тянет царь-батюшка и виновато пожимает плечами. — Куды ж деваться, таков уговор был, птичка моя. Верить в происходящее — смерти подобно. Антон же вот, буквально недавно отписался, что корабль почти закончен, неужто не успел, неужто, что пошло не так? Коли время на минуты шло, то как же могло такое произойти? В душе Арсеньевой цветёт великое доверие, а замуж за Масочкина не хочется совершенно и ни в коей мере. Не сейчас, не когда в сердце уже расцветает всеми переливами чувство огромное, и не к Масочкину обращённое. — Так оглядеть сначала надо, махину твою! — нервно откликается Арсений. — А то перегородил, значит, не видать ничего, а уже гляди, распишитесь, моя! Я пока своя собственная, — и язык высовывает, ребячески надеясь, что не потерпит Масочкин такого с собой обращения и сам изыдет в туман от такой невестушки. Только вот непрошибаемый Илья, сразу видно, какова цель, и Арсений тут может хоть Лихом Одноглазым на месте обернуться, тот его всё равно в платье белое завернёт и под венец покатит. — Гляди, чего же не поглядеть, Ирина, — кряхтит он, и с лязгом железа огромная бочина от входа отодвигается, впускает воздух свежий. Переглянувшись, царь и Арсений на улицу выбегают и разглядывают корабль летучий. Здорова махина! Кругла боками, изящна носом, Арсений свои черты в корабле рассматривает, и сердце бьётся сумасшедше — ну как так Масочкин попал в изгибы, как расположил крылья, как цвета подобрал, что вкус капризный вдруг радуется? Разве что птицы голубые, прекрасные, по корпусу, белыми крестами нелепо перечёркнуты будто буквой «Хэ» или иксом забугорным, вот это мимо, вот это — не по-царски. Арсений губы поджимает, жуёт, платье пышное теребит — неправильно это, не по плану, как сон дурной вдруг в явь обратился, до тошноты, до боли в груди. А царь-батюшка, вновь взглядом своим виноватым огладив, к лесенке семенит и за перила цепляется — на крылечко крошечное у входа к корабль забраться желает. Масочкин только расплывается в улыбочке гаденькой и снова повторяет: — Давай, царь, тебе — корабль, а мне — Ирина. Свадьбу играть будем, — басит он и снова грудь круглит, а губы мясистые выкатывает. В Арсении такое отвращение борется, то ли дело перед Антошей, с его лицом милым, с его руками крепкими, с его словами сладкими — к чертям всё собачьим! Не желает Арсений за Масочкина идти! Пропади пропадом и он, и корабль этот, и обещания пресловутые, не им данные! — Бабочка моя, — бормочет папенька, глядя, как распахиваются гостеприимно двери корабля. — Уговор же, чай, и неплохо, когда рукастый такой да ответственный муж? Твой-то чего-то… Не «чего-то» хочется заорать Арсению. Он знает, Антон слов на ветер не бросает! Он и макеты показывал, и про кусочки кода скромно хвалился, не мог он обмануть, знает сердце влюблённое, что не просто всё так, как кажется! Ныряет Арсений под защиту дворцового крова — ежели выбраться через заднюю дверь, может, и убежать на болота можно. Переждать там страшное время, думу подумать, Антона найти, может, и отстанет Масочкин страшный… Поперёк груди перехватывают руки сильные, бежать мешают, в штору пыльную тянут, где теряется Арсений в сплетении ткани и собственного парика. Только ужас животный не успевает внутри поселиться, развеивает его голос тёплый, негой по венам раскатывается. — Привет, прелесть! — любимый шёпот на ухо, и вот уже никаких проблем у Арсения больше нет — руками и телом всем льнёт к знакомому запаху и головой к груди прижимается — пришёл, добрался, обнять сразу стремится. — Антон, Антон, Масочкин корабль припёр, Антон, давай сбежим, родимый… — хлюпает нос и глаза щипаются неприятно, вся сильная и гордая натура отдаётся в уверенные, обхватывающие её руки, лишь бы навсегда вот так и остаться и решений никаких глупых и опрометчивых не принимать, на поводу у дел государевых не идти. — Не «припёр», а «спёр», лиходей пиндосский. Серёга дурака свалял, защиту на систему не поставил, а этот гад подсуетился и взломал. У самого только чертежи и восьмое согласование сральника в разработке, нет у него ничего, обманул он царя, — недовольно бухтит Антон, и щёки Арсеньевы солёные целует нежно. — Ничего не бойся, сейчас корабль обратно отобьём. У меня пасс есть на управление, а у Масочкина — только на взлёт, ничего он с ним сделать не сможет, даже если в воздух его поднимет, разве что, как коняшку за поводок таскать. Токмо бежать надо, он же понимает, что я объявлюсь, послал своих головорезов, они меня повязать и в озеро выбросить хотят, мне Димка прослушку включил… Арсений не слушает. Арсений в глаза смелые смотрит заворожённо и сердце своё унять пытается. Не подвела чуйка влюблённая — свой корабль, свои птицы, всё Антоша сделал, и всё — для него, ради него, для любви их безграничной. Что за человек невероятный, как мог прятаться за цифрами интернетными столько времени?! — Вентиляция, душа моя! Бежим! Там укроемся, а потом через крышу на корабль спрыгнем! — командует Антон, ибо шум в коридорах царских и лязг бронников слышны — бегут головорезы обещанные, а в громкоговоритель кричит Масочкин о желании своём венчаться немедленно, а Антону — шпиёну иноморскому — пред судом предстать. Чем ещё больше себя закапывает — знает Арсений, сколько в Антоне от чужака — ложка и не больше. С младых ногтей государевы территории обивает, Арсений все фотографии из сетей поднял и к душе приложил. Пыльный металл встречает их тёмным провалом. Антон едва успевает Арсения подсадить и сам на руках с усилием подтянуться. Решётку они ставят в четыре руки и притихают — мимо проносятся тёмные лица с иностранной бранью, вертят головами бритыми и долбят травматами по сапогам. Как они сердца Арсеньева бешеного стук не слышат — вот загадка неразгаданная, да теорема недоказанная. — Ползём, счастье моё. Попробуем наверх выбраться, — шепчет Антон и приглаживает зачем-то волосы русые у Арсения на лбу. Не сразу понимает он, что тот глаза его в темноте рассмотреть пытается, и смущается, лишь сознавая, что происходит. Мрак, теснота, а они одни тут, как последние выжившие на целом огромном свете, да прижатые друг к другу, как в бочке, плывущей по морю синему. Первым Антон и реагирует. Выворачивается смущённо, карабкается вдоль стенок — как они оба тут помещаются, везение невероятное. И то, что с коммуникациями внутренними Антон ознакомлен, на руку им обоим играет невероятно. Вокруг шум — пусть так, Арсений краешком уха прислушивается к продолжающему горланить Масочкину, который всё ещё требует немедля выдать ему принцессу, по дворцу бахают ноги, но внутри металлического плена только тихое Антоново сопение и шуршание его коленок об пыльное дно шахты. Арсений как наяву видит, что в будущем они с Антоном так и будут — тихонько, с сопением и очень-очень плотно друг к другу. Ещё бы тот не уползал так стремительно, ей-богу, за пятку щипнуть хочется и лбом в задницу откляченную боднуть. — Тут сужается кверху. И не подтянуться. Но можно вдвоём плотненько прижаться, ну и… Поползти, — неуверенно заканчивает Антон, едва развернувшись в квадрате пересечения шахт. Арсений подползает поближе и смотрит в такое же тёмное зияющее нечто сверху. Не страшно абсолютно. С Антоном — не страшно. — Давай, — невовремя смущается Арсений, особо когда Антон во весь рост в трубу железную поднимается, оставляя Арсения на карачках подле своих ног. После руки сильные во тьме различаются, и получается так же рядом встать, едва не ударившись головой — Антон ладонь на затылок арсеньевский укладывает, бережёт. Металлические объятия с трёх сторон Арсения фиксируют, и лишь у груди бешено бьётся чужое сердце. Стоят так, будто всё время мира им обещано, не торопятся, не спасают корабль, царя, дворец, своё будущее. Словно сейчас что-то важнее решается, сейчас, когда губы, в фотографиях тысячу раз обводимые пальцем, напротив собственных в темноте прячутся, а дыханием себя выдают. Арсений свою губу кусает — но уже не в смятении и недоумении, а чтобы остановить своё желание неуёмное. Прижаться к губам пухлым хочется до сверкающих и освещающих вокруг шахту звёзд. И Антон почему-то не командует, не говорит упереться руками и ногами в металл, помогая друг другу подняться. Тоже дышит тяжко, сжимает ладонью влажной арсеньевские пальцы и трёт шершаво по выпуклым венкам, разгоняя мурашки недетские. Платье девичье Арсению как-то сразу мало становится, душит своим наличием, итак дышать нечем, а тут ещё и ткань словно мешается, и волосы светлые к шее потной липнут. Губы упорные языком Арсений облизывает, немного вперёд наклоняется — сил терпеть нет, как хочется коснуться, почувствовать Антона по-другому, так как хочется, так как снилось. — Ты чуток повыше заберись, будешь на меня опираться, потом подтянешь за руку, — вдруг спешно тараторит Антон и голову вперёд склоняет, кудрями Арсения по носу щекоча. — Получится, радость моя, всё получится. Арсений кивает запоздало, потом смущённым «угу» свой кивок дублирует. Не время, не место, дурак он, им спасаться надо, а он мысли крамольные думает, на губы чужие засматривается, о руках на своей талии мечтает. Впрочем, руки за талию его и так обхватывают, горит в местах прикосновения, Арсения поднимают, как пушинку, в тесном гробу шахты, и он цепляется за поверхность, как жучок какой, едва держась лишь на силе физических законов и плотности Антонового тела. — Ползём, — глухо командует Антон, и Арсений с усилием подтягивается на руках, упираясь ногами. Внизу его поддерживает сильное тело, и крошечными шажочками они вверх ползут. Ну какой умница, ну как только догадался?! Только бы лицо его в живот не так жарко упиралось — платье проклятое совсем продыху не даёт, Арсений в нём барахтается неудобно, смущаясь собственного огня, ибо тело горит от близости любимого, кожа чужая всего через два слоя ткани, да чудятся поцелуи невесомые под рёбра, будто Антон осыпает их незаметно да для себя исключительно. Добраться бы до койки любой, нет уже выдержки, нет терпения! Просвет в очередном сгибе шахты как луч солнца в конце тоннеля — Арсений ему радуется больше, чем восходу весеннему, а то тело уже каменное от напряжения и сумасшедшее от ощущений, болит, ноет, жаждет. Стыд с головой накрывает, одна надежда, что юбки проклятые его желание от Антона спрячут до поры до времени, и планам их грандиозным поперёк не встанут. Настойчивый каламбур Арсений в себе душит, и на руках подтягивается в плоскость горизонтальной шахты, что на крышу ведёт. Антон шумно выдыхает, постанывает болезненно, но тоже, ногами упершись, забирается рядом, втискивается в узкое пространство и расслабленно растекается по горизонтальной поверхности — не одному Арсению потное путешествие по шахте с трудом далось, разве что знал бы только Антон, какие причины у сына царского на то. Но всё потом, всё будет, успокаивает себя Арсений, и с мокрых волос наконец русый парик сдёргивает и в бездну тёмного провала кидает — нет в нём больше нужды, не перед кем концерты разыгрывать, не понадобится Арсению более личина Иринова. И снова выдох шумный, снова постанывание болезненное, только Антон не спешит жаловаться или дале ползти, сверкает глазами в темноте и зачем-то говорит жарко: — Какой ты невероятный, Арсений. И размякшее тело снова в одну мышцу группируется, по щекам румянец до самой шеи растекается — смущается Арсений слов простых, одёргивает платье дурацкое, дышать мешающее, хоть избавься от него вслед за личиной девичьей, в трубе этой жарко, как в аду, а на корабль, как к себе домой, можно и с крыши прыгнуть, и спрятаться, а там будь что будет. — Поможешь мне? — шепчет он и за лямки платье теребит. Антон отчего-то ещё сильнее пыхтеть начинает, но кудрями своими по лбу согласным кивком мажет, а руками мокрыми помогает ворот через голову подтянуть. Юбки многочисленные, столько места занимающие, по телу шелестят, исподнее задирают, но сменяются таким приливом свежести, что стонать хочется — Арсений тоже весь сопревший, едва выбирается из кокона сарафана, юбок и рюшей. Выбирается и чувствует: ох, не один он тут не по делу мыслит. — Прости, прости, прелесть моя, не в силах любовь удержать, как ты телом душистым прямо по носу елозишь, с ума меня, простого инженера… — сразу частить начинает Антон, бёдрами пытается отодвинуться, да куда — хоть и нет между ними уже юбок, свободнее не стало, за спинами хладнокровный металл, вокруг темнота. А напротив — бормочущие чушь губы, которые теперь не стыдно целовать. Арсений прижимается всем телом, мажет губами по стонущему рту и сам стона не сдерживает — проезжается зудящим твёрдым по такому же выпирающему через штаны, ещё больше сорочку задирает и ногами голыми по чужим лодыжкам елозит. Антон сразу руками своими бесконечными бёдра обнимает, подхватывает под ягодицы, совсем не так, как буквально несколько минут назад, когда подсаживал, а яростно, жадно, сразу пальцами мацает, чем из Арсения призывает скулёж позорный. — Что делаешь со мной, что делаешь? — сипит он в шею, кусает кожу нежную, Арсений подбородок закидывает, чтобы Антону места больше было и кусаться удобнее, так как надо, так как срочно требуется, именно зубы, именно тут, именно языком потом зализываемо. В животе сворачивается огненный шар, сорочка совсем уже на поясе в жгут скрутилась, а рука Антонова, коварная, на бельё укладывается и ещё больше истерики вызывает. — Потрогай меня, Антош, сил нет, сил нет больше на расстоянии тебя чувствовать, осточертело всё это платоническое, всё это электронное, мне руки твои живые на моём теле нужны, чтобы они своей росписью на мне, как птицы на твоём корабле, оставались, — сипит Арсений, а сам не знает, куда свои руки деть. Хочется везде да повсюду: и в кудри влажные забраться, и по позвоночнику ногтями процарапаться, и бочка́ пальцами стиснуть, и в штаны плотные исследующей ладонью пробраться да проверить — насколько там жарко, насколько Антон к нему неравнодушен. В мыслях туман сплошной, как мушки на болотах, и смешалось в кучу всё происходящее, нет места там ни кораблям, ни Масочкину, только жар чужого тела, запах чужого пота, вкус незнакомой слюны на губах. Арсений льнёт так, будто это последняя их встреча и взять от неё надо всё и сразу, только знает — будет каждый день и встреча, и руки на его талии, и обожание в глазах зелёных. Но всё же сейчас очень хочется. И пусть не койка, но место вполне себе горизонтальное. — Пожалуйста, родной мой, — Арсений за губу пухлую кусает, языком Антонов восклик глушит и в руку жадную толкается. Коли бы искры были настоящие, дворец бы уже полыхал, а пока только пыль, металл и неимоверное желание — Антон старается руками так ласково, что горит каждая клеточка тела. И проковырять себе путь под ремень уже не так и сложно, только бы пробежаться большим пальцем по влажности желания, собрать капли выступающие и собственным всхлипом своё отношение к происходящему выразить. — Люблю тебя, прелесть моя, люблю так, что на руках унесу туда, куда попросишь, сделаю всё, что скажешь, — как в бреду шепчет Антон в пылающее ухо, и Арсений знает — и на руках, и унесёт, и сделает. Это Антон его, к которому чувства уже пылают столько времени, и Арсений сам что угодно готов ему предоставить, лишь бы глазами своими ясными смотрел в душу, да руками сильными по дороге счастья их вёл. — И я люблю тебя, счастье моё. Ты мне мир открыл, душу мою из забвения вынул, твой я теперь, куда понесёшь, там и буду счастлив, только бы ты рядом был и целовать не прекращал. Антон не прекращает. Правильно понявший команду, целует везде, где дотягивается, ласкает губами и языком мокрую кожу, терзает вибрирующее тело, доводит до истомы. Слабеющей рукой Арсений только и может, что скрести Антону дорожку лохматую на животе и добиваться ладонью новых вязких капель. Тела, как пружины напряжённые, друг с другом переплетённые, вот-вот на грани, то ли сломаться, то ли выстрелить и собой любые стены пробить. Снаружи слышатся крики, Масочкин всё орёт о том, что построит ещё таких кораблей, а потом всем их сделает только по подписке, если ему не приведут принцессу, а Арсений растекается в горячих руках в расслаблении, чувствуя, как бьётся в ладони упругое Антоново желание. Да, в сказке победило вновь добро. *** Болтается царь-батюшка в корабле, смотрит в иллюминатор резной, а пейзаж за окном не меняется на радужный или облачный — только выше махина поднимается и зависает над землёю истуканом дурацким. Дёргается металл бездушный и замолкает, ни слова, ни музыки, непонятно ничего, и делать что — тоже непонятно. В самом корабле места и не много особо — видно, что тут под два человека всё заточено, и думать не надо, под каких. В комнате просторной на кровати цветы да клубника, на стене карикатура неловкая: кудрявый мо́лодец другого мо́лодца — стройного, чернявенького, — обнимает. Хмыкает царь и вздыхает расслабленно — на всё воля божья, и тут она, к радости, правильно себя проявила, даже вопреки его настойчивым ошибкам. Вруном Илюша оказался, подлюкой подколодной, только вот разочарования никакого от сией мысли не испытывается. Сына теперь можно с лёгким сердцем в мир выпускать — знает он лучше батюшки, как жизнь эту жить и какие решения принимать. Царь одну клубничку цепляет, в рот отправляет и, насвистывая песенку, в сторону дверей бредёт. Рубка пилотная для него вообще чудо непонятное, кнопки да лампочки, скука одна. Царь и до мысли доходит — не его этот корабль, не для него эти все полёты, он вообще высоты боится, повёлся на рекламы и громогласные увещевания про рассекание небесного пространства. А оно ему надо? Он и на земельке родненькой не всё ещё исследовал. И что любо — для него тут вот, журнальчик лежит со стикером цветным с кривой надписью «царю». И в журнальчике приятное сердцу — бережок с водой лазурной, удочка да ведёрко, и тем же почерком приписано «приезжайте, царь-батюшка, мы вам тут таких пескарей покажем». Да гори он пропадом этот корабль! А за зятя такого царь и сам побороться уже готов. Только вот у входа уже лесенки нет — только бездна воздушная и вдалеке крылечко виднеется, откуда Илюха, ирод этот, орёт в огромный рупор про принцессу. — Эу! Масочкин! Не летит твой корабль! — ёрничает царь. — Давай, спускай меня на землю, мне этот лифт не нужён. — Да плевать мне, уговор дороже денег! Построить — построил, — вдруг хамит Илья, и у царя аж рот раскрывается в негодовании — вот, значит, как?! Личина подлючная итак была понятна, но хотя бы не так быстро бы раскрылась, ну хоть из вежливости к будущему тестю?! У-у, гадина. — И как жеж мне слезть, позвольте?! — хмурится царь. Илья кривит брови и губы, мнётся пластилином и выдаёт новый ультиматум: — Я тебе лестницу. А ты мне — корону. Ошарашен царь, совсем совести у басурмана нет, хорошо, что Арсений отказался за гада замуж идти, ну умница сыночек. Впрочем корону царь менять давно уже собирался — эта немодная и тяжёлая. Он вообще хочет себе бере́т. Чёрный. И шарф. — Да держи корону, придурок, — бормочет себе под нос царь и снимает с головы тяжёлую корону, — статус, он же на бумагах писан, да в МФЦ подтверждён, ирод ты забугорный. Что тебе эта корона, дурень. Лови! — последнее он уже громче кричит, и Илья, ну хоть тут не мудень проклятый, подставляет лесенку, а сам с короной исчезает в дебрях дворца. Царь, вздыхая, тянется к своему допотопному пейджеру — мальчишки-айтишники сто лет назад выдали на случай опасности кнопку экстренного реагирования. Царь ею не пользовался никогда, конечно, на кого ему тут реагировать, во дворце тишь да гладь, из бомб — только одна, замедленного действия, и та — Арсений. Но зарплатушка платилась, бойцы всегда были на стрёме, так что и увидев левого чудика с царской короной, явно сообразят, что да к чему. У него там бойцы знатные. — Пап! — слышит он сверху. На крыше стоит кудрявый ихний инженер — а, вот он избранник сыночкин с карикатурки, — и Арсений, батюшки, без париков и платьев, в одной сорочке спальной! Улыбается, рукою машет. Чумазый просто ужас, они что же, из вентиляции выбрались? Эх, озорники, эх, сумасшедшие! — Арсюш, родимый, я сейчас вам лесенку дам! — кричит царь и тянет на себя тяжёлую лестницу. Совсем немного её надо приподнять, чтобы сын с — по всей видимости, будущим зятем, — ловко по ней прошлись и на крохотное крылечко рядом с ним спрыгнули. — А я уж сам сейчас… — Не волнуйтесь, батюшка, сейчас я подправлю всё и защиту сам фигакну. У меня все пароли есть, полетаем, как захотите, — смущённо тянет кудрявый и чешет спутанную копну. И щёки, щёки-то какие румяные у обоих, царь такое любит, чтобы как свёколкой натёрто, ух, хорош! — Да не надоть мне… Кораблей ваших… — бормочет царь, а журнал заветный в руках тискает. — Я вообще высоты боюсь. Мне бы на рыбалочку… — Оставил Димка, всё-таки, — улыбается вдруг кудрявый и на журнал головой кивает. — Это озеро их, хорошее, царь-батюшка, они вас ещё и за грибами утащат, и с Ёжками петь отправят. — Петь отправят?! — зажигается царь. — Это где ж диво такое?! — Всё покажу, — лучезарно улыбается зятёк. — Всё покажет, — блаженной кошкой растекается зеркальной улыбкой сын, и царь замечает, как крепко его держит рука кудрявого за талию, что аж ноги у Арсения поджаты, а глаза такие довольные, будто это он сейчас по грибы, по пение и по рыбку пойдёт. — Обманщики! Обманщики! — орёт внизу Масочкин, выводимый со своей свитой бандитов царскими бойцами. — Где принцесса?! Обманули меня! Она меня с кораблём ждёт, вообще-то, влюблена по уши, идиоты, а вы меня тащите, как пьяницу из бара! — Царь-батюшка, — поднимает кверху очи начальник охраны и сквозь брови рыжие смотрит недоумевающе, — что делать прикажете? — Невесту мою предо мной представьте! Она всё скажет, вьётся за мной, в глаза загрядывает, флиртует, игры играет! Знаю я, это снова её шуточки? Нагнетает перед ночью первой брачной, да? Начальник охраны совсем тоскливым становится, глаза округляет, взор чистый-чистый, а ладонь пудовая Илье по затылку приходится — гулко-звонко ударяет, только бы заткнул тот понос словесный. И плечами жмёт, типа не со зла. — Изгнать наглеца-обманщика, не нравится он мне, он корабли крадёт и на людей добрых клевещет! — пафосно вдруг объявляет Арсений, который как из дрёмы выбрался, ладонью изящной полукруг нарисовал и перстом в Илью обличающе указал. Но видит царь — руки чужой с талии так и не снял, вцепился в пальцы узловатые, чадо влюблённое, переплетается с ними косой плотной. — Ты мне ещё потрещи, урод долговязый! — ощетинивается Илья и клацает в Арсеньеву сторону зубами. — Нос не дорос со взрослыми дядями дела обсуждать! Кто таков будешь, что указаниями раскидываешься?! Фыркает царь, а мысленно уже на бережку леску пристраивает — и без него тут Арсений всё в рукавицах ежовых удержит, незаметно сы́ночка подрос, годы-годушки пробежали неимоверно быстро. — Так принцесса, али не узнаёшь? Ты, кажется, видеть меня желал страстно? Ночь любви обещал, — и бровями играет, проказник, кудрявый его только нос длинный в шее прячет и смеётся беззвучно. Эх, смех обоюдный крепче чувств порой держит, царь знает, царь видит, и сердце наливается теплом да радостью. Попляшет он ещё на свадебке, ох попляшет. Не отвечает Илюша, обмер весь, лицом вытянулся, а начальник охраны совсем теряет надежду добиться чего дельного, потому решает сам, и волочит прощелыгу за ворота. Гул и шёпот во дворе стихает, снова мир над дворцом нависает, и птицы сразу громче чирикают, и радуга нежданно из облаков проглянулась. Может, и ничего этот корабль, может, и покатается царь-батюшка. Облака руками потрогает, по радуге промчится на этом механическом коне, звёзды посмотрит поближе. Но потом точно в лесок да к берёзке прильнуть всем телом. Журнал целебный карман жжёт и желанием простого человеческого отдыха заголовками манит. А грибочки и впрямь скоро пойдут… В мечтах воздушных семенит царь за парой связанной, руками сцепленной крепко так, что и не поймёшь уже, где один заканчивается, и второй начинается — так ладно они скрепились меж друг другом, так ласково друг друга за ладони придерживают. И уже в комнате с лампочками да кнопочками кудрявый зятёк одним пальцем запускает хтонические экраны, открывает какое-то окно окаянное, целует окончательно размазавшегося в его объятиях Арсения в губы и набирает, не глядя, сокровенное: V_d000briy_₽ut’.