Témoin silencieux

В неприбранной мастерской, пропитанной пылью и грязью, воздух был насыщен резким запахом металла и химикатов, создавая атмосферу, от которой по коже пробегали мурашки. Это место, заброшенное и забытое, хранило свои мрачные секреты. Именно здесь, среди старых инструментов и ржавого оборудования, был похоронен Виктор Гранц — молодой почтальон, чья судьба стала загадкой. Его тело таинственным образом исчезло из поместья после крупного пожара, оставив за собой множество вопросов без ответов. Теперь он покоился в красиво украшенном деревянном гробу, его останки были изувечены языками пламени, как немой свидетель трагедии. Гроб, хоть и выглядел достойно, контрастировал с обстановкой в помещении, словно пытаясь придать этому месту хоть немного благородства. Из мрака выскользнула фигура молодого человека — Карла Эзопа, чье одеяние словно сливалось с унынием окружающей среды. Потрепанный серый костюм и перчатки, когда-то белоснежные, ныне приобрели сероватый оттенок, как будто впитав в себя всю меланхолию и безысходность места, которое он называл домом. Он стряхнул с себя пыль, приближаясь к гробу, и с мрачным удовлетворением любовался своим творением. Его взгляд скользил по обугленной коже, слезающей с лица, когда-то полным жизни. Это он убил мистера Гранца. Одержимость этой идеей росла в нем, едва они оба оказались в стенах поместья. Он устроил пожар, он же и похоронил его, окружив мрачным покоем собственного жилища. В лучшем из исходов тело Виктора должно было сохраниться в нетронутом виде, если бы тот не ринулся в огонь ради спасения писем, оставленных в своей комнате. — Ах... — он погрузился в воспоминания, ходя кругами вокруг безжизненного тела, словно наслаждаясь каждой деталью своей зловещей работы. Карл медленно снял перчатки, стремясь ощутить кончиками пальцев холодную плоть. Он нежно обводил каждый сохранившийся изгиб, будто изучая произведение искусства, и в его опьяненном сознании мелькнула мысль: — Прекрасно... — прошептал он, касаясь губ мертвеца. Холодные, словно мрамор, они излучали пугающую красоту безжизненного совершенства. Эзоп приблизился вплотную, его рука легла на паховую область, едва прикрытую обгоревшими остатками одежды. Сжимая, не отводя взгляда от прикрытых глаз, словно ожидая, что они откроются и поведают какую-то тайну. — Ты красив, как никогда, Виктор Гранц... — со стоном вырвалось из его груди, когда руки вновь скользнули по корпусу молодого человека. — Даже красивее, чем при жизни... Мы так близки сейчас, Гранц, — пальцы касались застывших черт лица, лишенных всякой эмоции. — И знаешь, ты мог бы умереть куда приятнее, если бы не сорвал мой план... Но твоя самоуверенность, твоя отвага... — он не закончил свою мысль, лишь закусил губу и опустился на колени перед телом, оставляя дорожку из поцелуев вдоль забальзамированных ног. — Мы столько пережили... О, боги... Фразы звучали в полном умиротворении, как мрачная песнь, сопровождавшая его погружение в бездну воспоминаний. Он поднялся с пола, не торопясь, и подошел к ближайшему разбитому зеркалу. Отражение в треснувших осколках выглядело искаженным, как и его мысли. — Интересно... — задумчиво произнес он, — привлекал ли я тебя тогда? Когда ты оставлял письма под моей дверью, когда Энни и Ганджи были еще живы? Ох, или ты находил меня отталкивающим?.. — Эзоп вздохнул, и его голос потускнел от горечи. — Но какую разницу это играет сейчас, правда? Бальзамировщик вновь устремил взгляд на гроб, наслаждаясь ощущением постоянного присмотра. — Ты хотел бы... чтобы я это сделал? — внезапно произнес он, глядя прямо в бездушные глаза, надеясь выудить из них ответы, которые могли бы направить его. — Хотел бы, чтобы я предался еще одному греху, находясь рядом с тобой? Слова неумолимо переплетались в гнетущей тишине комнаты. В их звучании чувствовалась странная смесь соблазна и отчаяния, словно он искал оправдание для своих деяний в согласии своего безмолвного собеседника. В голове всплывали тысячи голосов, не способные остановить его безумные позывы. Эта какофония усиливалась, когда он с грубостью коснулся мертвой туши, смяв некогда ярко-красную куртку с золотой подкладкой. — Вик-тор... — стон сорвался с губ, точно безжалостный крик. В штанах стало откровенно тесно от накатывающего возбуждения. Карл глубоко вздохнул, когда волна горячего, вязкого желания охватила его. — Прошу тебя... — одной рукой он пытался справиться с упрямой ширинкой, а другой продолжал блуждать по телу неподвижного почтальона. Воздух в комнате был насыщен напряжением, смешиваясь с учащенным сердцебиением — и, к несчастью, это сердце билось в груди только одного человека. Однако Эзопу было плевать на эту трагическую асимметрию. Он подошел ближе, зарываясь носом в холодную шею. Когда штаны с бельем бесшумно сползли вниз, он жадно сжал свой член. Его дыхание опаляло уже обугленную кожу. Ноги подкашивались, но желание совершить это "преступление" перед своим возлюбленным было непреклонным, как будто в этом акте заключалась его последняя надежда на связь с тем, кого он так отчаянно желал. Эзоп судорожно хватал ртом воздух, его волосы, аккуратно собранные в хвост, давно растрепались. Болезненно ноющий, налитый кровью орган оставался без внимания того, чье безжизненное присутствие вдохновляло его на эти действия. Голова кружилась от обилия собственных прикосновений, которые, казалось, были единственным якорем в бурном море противоречий. Он балансировал прямо на грани. О, господь, он так близок к свету. Эзоп, погруженный в безумие собственных эмоций, мастурбировал все интенсивнее. Каждая секунда приближала его к забвению. В этом состоянии, когда разум и плоть сливались в едином порыве, он, наконец, достиг кульминации. Достиг апогея. С первобытным рыком, который рождался из глубин его существа, Эзоп излился на измученный живот почтальона, оставляя полупрозрачные капли спермы на той самой красной куртке. Пальцы, дрожащие и уставшие от напряжения и остатков аффекта, осторожно провели по содранной коже, усеянной давно запекшейся кровью. Это прикосновение было чем-то больше, чем просто жест. Он медленно вытер свои руки, стараясь стереть следы своего безумного порыва, но в душе понимал, что они останутся с ним навсегда. Гроб, с его мрачным и величественным видом, стоял как немой свидетель произошедшего, и теперь казался приговором, который Карл сам себе и вынес. — Прости меня, Гранц. — холодно произнес бальзамировщик. Слова эхом разнеслись по помещению, но он знал, что ответа не последует. Знал, что Виктор даже не подозревал о том, что происходило пару минут назад, но легче от этого не становилось. Что-то царапало его изнутри, когда он осознавал, как нагло воспользовался безмолвным присутствием трупа, превращая собственные чувства в представление, которое теперь казалось ему искажённым и неправильным. "Кровь — это просто кровь, а сын Божий — Карл Эзоп, больше не любимое создание Творца, а груда мяса и костей." — эта мысль, столь лишённая иллюзий и надежд, несла в себе всю тяжесть осознания бренности бытия и утраты божественной благодати.