звезды помнят то, что забыли мы

время стекает ртутью по вискам, вновь и вновь разъедая контуры воспоминаний. фуга смотрит на мир сквозь призму бесконечной, всепоглощающей пустоты, и мир отвечает ей тем же — равнодушием, холодом, безразличием к ее боли. в голове — монохромный лабиринт без выхода, где каждый поворот ведет к новой потере. черно-белая пленка реальности трещит по швам, грозя рассыпаться, — фуга блекнет на фоне остальных. выцветает как старые фотографии, как звезды на умирающем небе и как стираются с лица земли те, кого она любила. а сандэй утопает. в вине — в собственной вине, не дающей расправить крылья и взлететь над обыденностью. он топит себя, топит их обоих, топит вселенную в океане саморазрушения, но жизнь в нем, парадоксально, яркая, вся в бликах и оттенках. палитра, взвихренная ядом, отравленная болью, разлитая по холсту реальности судорожными мазками. и хочется — так ужасно сильно хочется — протянуть руку, коснуться этого света, хрупкой жизни, пульсирующей где-то на грани. спасти его. спасти себя. фуга сереет — от времени, от разрушения, от безысходности. фуга расцветает — на мгновение, на короткий выдох, от чужой легкой улыбки и ярких тонов. словно кто-то взял кисть, обмакнул ее в солнечный свет и небрежно провел по ее серому, потускневшему от влияния разрушения миру. он смотрит на нее — сквозь нее — так, будто видит что-то за пределами ее понимания. во взгляде — отражение ее собственной боли, искаженное призмой чужого восприятия. и выслушивает ее каждый раз внимательно, сейчас — вдруг нервно дергает крылом на неожиданном вопросе: — покидая свой дом, вы задумывались, что назад уже можете не вернуться, благодетель? сандэй смеется — смеется лишь потому, что плакать сил уже не осталось. фуга часто невольно думает: сандэй — хаотичное сплетение противоречий, живучий парадокс, способный одновременно разрушать и создавать. бороться с самим собой — значит вести войну, обреченную на поражение, и это худшее из возможных сражений. — дом — не место, а состояние души, — в золотистых глазах мгновение плещется вся боль мира. — а моя душа давно скитается по вселенной, не находя пристанища. и он гаснет на глазах, разлагаясь изнутри от ощущения собственной никчемности, сравнимым с медленным самоубийством, точно так же, как фуга сгорает от разрушения, — медленно, но неумолимо, превращаясь в горстку пепла. и фуга хочет — безумно хочет — собрать все эти остатки, спрятать их глубоко внутри, сохранить хотя бы память о свете, который он ей подарил. оба находят извращенное, противоестественное созвучие: он сознательно уничтожал себя, ее разрывало извне и изнутри, обоих — разъедал мир вокруг, и в этом разрушении они были едины. склоняясь над ним, фуга едва слышно шепчет многочисленные просьбы, боясь нарушить хрупкую тишину. и в этом действии — вся ее судьба: безрассудная смелость и обреченность, жажда жизни и готовность к смерти. вытащи меня, дай мне хоть каплю своего цвета. (прошу) (разрушь меня) (пожалуйста) (спаси меня) (или убей)