Вторая жизнь Гермионы Грейнджер

Семидесятая глава Гермиона Небо над домом №12 на площади Гриммо сегодня было тяжелым, свинцовым. Казалось, еще немного — и оно рухнет, раздавит дом своим непомерным грузом, оставив после себя лишь глухую, беспросветную тьму. Снеговые тучи клубились, нависая, не пропуская ни единого луча света, и все вокруг казалось застывшим, безжизненным, скованным холодом. Но даже зимняя хмарь, накрывшая Лондон, не могла сравниться с атмосферой, что царила внутри дома. Здесь обитал траур. Он пропитал стены, прополз по коридорам, осел в углах густой, давящей тенью. Два дня назад умер глава древнего и благородного рода Блэков — Арктурус Корвус Блэк. Сегодня был день его похорон, и весь дом, словно откликнувшись на эту утрату, погрузился в чернь. Зеркала, некогда отражавшие блеск величественного особняка, теперь были скрыты под плотными чёрными вуалями. Старинная традиция, хранимая в роду Блэков столетиями, предписывала закрывать зеркала в доме скорбящего. Считалось, что если этого не сделать, душа умершего может задержаться между мирами, запутавшись в отражениях, не найдя покоя ни в одном из них. Теперь же, скрытые мраком, зеркала казались безглазым лицом дома, у которого вырвали способность видеть. Все вокруг подчинялось трауру. Длинные тяжелые портьеры, обычно глубокого бордового цвета, теперь отливали угольно-чёрным. Картины, запечатлевшие в красках родовую гордость, были закрыты саванами, будто и они скорбели о потере. В воздухе стоял слабый запах воска, смешанный с горечью трав, сжигаемых в очаге в память об ушедшем. Тишина была густой, осязаемой. Даже старый дом, обычно живущий собственной жизнью — скрипящий, шепчущий, потрескивающий досками пола, — ныне замер. Только редкие шаги вдалеке нарушали это молчание, да где-то в глубине особняка гулко, размеренно тикали часы, отсчитывая минуты до последнего прощания. Гермиона узнала о смерти Арктуруса Блэка вчера. Орион забрал её из поместья Розье, и новости, которые он принёс, давили на неё, словно свинцовая тяжесть лондонского неба. Он не был зол, что она отсутствовала две недели. Напротив, его лицо оставалось бесстрастным, будто её исчезновение даже не стоило упоминания. Уже дома он сразу пресёк истерику матери быстро и безжалостно. Его голос был ровным, но холодным, когда он приказал ей закрыть рот и не лезть в дела Софи. Смерть Арктуруса изменила всё. Орион унаследовал всё. По воле покойного отца, ни его вдова, ни его дочери не получили ничего — ни фамильных реликвий, ни состояния, ни даже возможности хоть в чём-то оспорить его последнюю волю. Теперь вся власть в доме Блэков принадлежала Ориону. Но он лишь начинал примерять её на себя. Пока что он приводил в порядок свой дом — теперь уже безраздельно принадлежащий ему — и расставлял по местам тех, кто в нём оставался. Первой оказалась мать. Орион сообщил ей, что её присутствие в Лондоне более не требуется. Ровным, бесстрастным голосом он дал ей понять: как только она завершит все дела, она должна покинуть Англию и переселиться во французское поместье. Гермиона видела, как Мелания дрогнула. Это не было сценой открытого бунта — нет, в её манерах всегда читалась сдержанная аристократическая гордость, но она была разочарована. Возможно, она надеялась, что сын, став новым главой семьи, оставит ей место при себе, позволит управлять домом, сохранить хоть какую-то тень влияния. Но Орион не оставил ей выбора. Затем была Вальбурга. В отличие от Мелании, она не возражала. Она не возмущалась, не спорила. Она просто смотрела на мужа, и в её взгляде читалась смесь гордости и одобрения. Она знала, что он поступает так, как подобает истинному Блэку. Гермиона удивлялась, как быстро Орион изменился. Он не просто получил наследство — он начинал осознавать, что с этим пришла власть. Теперь он мог управлять не только деньгами, но и судьбами тех, кто зависел от него. И он уже начинал это делать. Он напоминал самого Арктуруса. Гермиона не любила Арктуруса Блэка. В её глазах он был олицетворением всего чуждого, всего того, что она презирала. Он был груб, жаден, безжалостен. Он не любил ни свою жену, ни своих детей. В его мире существовала лишь власть, лишь сила, которой он распоряжался, не считаясь ни с кем. Он обладал высокой должностью в Министерстве, но даже там его не любили. От него старались держаться на расстоянии, обходили стороной, избегали лишних столкновений. Арктурус был яростным сторонником чистоты крови, но, несмотря на это, он не поддерживал взглядов Лорда Вольдеморта. Это было странно. Почти парадоксально. Но волшебница знала, что причиной тому был лишь один факт: Том Рэддл был полукровкой. В этом она не сомневалась. Арктурус Блэк не мог бы склонить голову перед человеком, в чьих жилах текла грязная кровь. Гермиона не любила Арктуруса и сомневалась, что его вообще можно было любить. И всё же… Ей было его немного жаль. Он был ещё молод. Не достиг и шестидесяти. По меркам волшебников — возраст, когда жизнь только начинается. Но его жизнь уже закончилась. И в этом было что-то почти несправедливое. Даже для него. Гермиона подошла к зеркалу и провела ладонями по гладкой, прохладной ткани своего платья. Чёрное, длинное, строгое, но изящно подчёркивающее её фигуру — оно напомнило ей другое, когда-то созданное для неё Томом. Тогда, он подобрал платье для женщины, принадлежащей не Тому Рэддлу, а Лорду Вольдеморту. В том платье были идеально выверенные линии, чёткие границы власти, грациозность, подчёркнутая ледяной отстранённостью. Сегодняшний наряд был другим. Но, в каком-то смысле, он нёс ту же самую суть. Дорогая, но неброская ткань ложилась мягкими складками, подчёркивая движение, но не давая ни малейшего намёка на излишнюю роскошь. Чёрный цвет был не просто знаком скорби. Он был символом власти, символом чего-то недоступного, темного, почти потустороннего. Это платье ему точно бы пришлось по душе. Снизу доносился глухой ропот голосов. Гости уже собирались, приближённые семьи, те, кто по традиции должен был поддерживать Блэков в их скорби. Их голоса звучали тихо, сдержанно, но в них уже угадывалось нечто большее, чем просто траур. Гермиона бесшумно закрыла дверь за собой. Она шла по лестнице неторопливо, позволяя себе быть охваченной мрачной атмосферой дома. Тени, струившиеся по стенам, дрожали в свете зачарованных свечей, бросая на пол зыбкие отблески. Когда она ступила в зал, разговоры едва заметно стихли. Гермиона замерла среди гостей, её лицо было искажено безутешной печалью, а глаза блестели от слёз. Кто-то сочувственно коснулся её руки, кто-то произнёс слова утешения, кто-то едва заметно склонил голову, выражая уважение. Она принимала их со смирением, её взгляд был полон боли, такой глубокой, что никто не сомневался в её искренности. Но только она одна знала, что эта скорбь — лишь маска, и что за ней скрывается совсем другое чувство. Гермиона стояла у окна, рассеянно всматриваясь в тяжёлое, серое небо. Облака клубились, надвигаясь медленно и неотвратимо, и она думала о том, когда же, наконец, они разразятся снегом, укрыв город мягким, хрупким покрывалом.  Снег — всегда обманчив. Чистый, безмятежный, он скрывает под собой грязь, следы, но, к сожалению, не может стереть прошлое. Волшебница не услышала шагов, но почувствовала движение за спиной. — Ты даже не попрощалась с отцом перед его смертью. — Голос Лукреции прозвучал тихо, но в нём была жёсткость, недовольство, с трудом скрываемый упрёк. — Даже не навестила его во Франции. Гермиона не обернулась. В окне отражался её силуэт — чёрное платье, бледное лицо, светлые волосы, слегка разметавшиеся по плечам. Рядом отражалась Лукреция — прямая, напряжённая, с холодными глазами, в которых горело негласное обвинение. — Чем таким ты была занята? Где ты была? — добавила Лукреция, её голос стал чуть громче, обретая настоящий гнев. Прежде чем Гермиона успела ответить, за её спиной раздался низкий, уверенный голос Ориона: — Хватит. Он не повысил тон, но в его голосе была жёсткость, которой невозможно было ослушаться. — Лукреция, оставь Софи. В такой день мы должны поддерживать друг друга. Лукреция сжала губы, её пальцы нервно сомкнулись в кулак, но она не ответила. Только резко развернулась, её мантия слегка взметнулась, когда она прошла мимо, направляясь к матери. Гермиона молчала. Она понимала, почему сестра злилась. — Она права, Орион, — наконец тихо произнесла волшебница. — Мне следовало приехать во Францию. Она вдохнула медленно, будто взвешивая слова, затем добавила: — Я не думала, что эта болезнь настолько серьёзная. Что всё закончится… вот так. Слишком быстро. Слишком просто. Орион, стоявший позади неё, ненадолго задержал взгляд на её лице. Затем подошёл ближе и коснулся её плеча, сжал его чуть крепче, будто хотел передать хоть толику поддержки и тепла. — Не вини себя, — спокойно сказал он. Гермиона кивнула, но не ответила. Орион, не говоря больше ни слова, развернулся и направился к другим гостям, оставляя её наедине с серым небом и собственными мыслями. Похороны проходили на лондонском кладбище чистокровных волшебников, скрытом от магглов особыми чарами. Это место, словно вырванное из времени, хранило тихую, безмятежную торжественность, которая была обманчивой — как первый снег, что, кружась в воздухе, укрывал землю чистым белым саваном. Церемония была закрытой — только члены семьи и самые близкие умершего. Ветер, гуляя между старинных надгробий, тревожно раскачивал кроны деревьев, но их шёпот тонул в мерной, завораживающей речи ритуального мага. Когда Гермиона аппарировала на кладбище, с неба начали падать крупные хлопья снега. Они ложились на плечи, на волосы, на рукава мантий, оставляя на ткани призрачные белые пятна, прежде чем исчезнуть. Она стояла недалеко от гроба — как дочь умершего, она должна была быть близко. Но со временем сделала шаг назад, затем ещё один, уступая место Лукреции с мужем. Слова ритуального мага звучали тепло, восхваляя наследие Арктуруса Блэка, его вклад, его честь, его кровь. Гермиона не слушала. Она нервно сжимала в руках свои чёрные перчатки, пальцы сжимались и разжимались, словно пытаясь ухватиться за что-то осязаемое. Она пыталась придумать оправдание. Объяснение, которое устроило бы мать. Орион запретил ей задавать вопросы, но рано или поздно ей всё равно пришлось бы ответить. Гермиона пробежалась взглядом по собравшимся. Он был здесь. Том. Он стоял среди гостей — чуть в стороне, но вовсе не на заднем плане. Он никогда не был тем, кто прятался в тени, он просто выбирал, где стоять, и мир подстраивался под него. Чёрное пальто было расстёгнуто. Под ним виднелся чёрный пиджак, жилет, белая рубашка. Всё его существо, каждая деталь в нём излучала контроль, граничащий с холодным совершенством. В руках он держал розу. Такую же, как держали другие по старой традиции. Красная роза. Символ памяти. Символ крови. Но в его пальцах этот цветок казался чем-то другим. Она была слишком живая для его рук. Слишком хрупкая на его фоне. Слишком тёплая в этом холоде, который источал он сам. Том не смотрел на Гермиону. Или, возможно, сознательно избегал этого. Его лицо оставалось бесстрастным, взгляд — сосредоточенным на ритуальном маге, но волшебница знала, что он чувствует её присутствие так же, как она чувствовала его. Рядом с Томом стоял Абраксас Малфой. Его выражение лица было серьёзным и сосредоточенным, но в его позе не было той естественной неподвижности, которая была у Тома. Абраксас был человеком, а Том… Гермиона почувствовала себя этой розой в его руках.  Сейчас она согрета его теплотой, заключена в его пальцах — осторожно, бережно, словно ему действительно важно сохранить её целостность. Но одно неосторожное движение, один жест — и алые лепестки разлетятся по белому, холодному снегу, раздавленные, порванные, беспомощные. Он мог бы сжать их сильнее, сломать, растереть между пальцами — и не почувствовать ничего. Она безумно любила его. Она безумно боялась его. Она знала, какой он — опасный, безжалостный. Но она уже не могла жить без него. Похоронная церемония шла своим чередом: ровные, отмеренные слова ритуального мага, скрип снега под осторожными шагами, шелест чёрных мантий, подрагивающих от лёгких порывов ветра. Всё было так, как и должно было быть. Но в какой-то момент слишком близкий голос прорезал тишину возле её уха: — Прости, что в такой момент, но это важно. Гермиона не вздрогнула, но внутри неё что-то напряглось. Она не сразу повернулась к Эдмунду, но почувствовала, как близко он стоит. — Боюсь, сейчас не время, — тихо отозвалась она, не желая привлекать лишнего внимания. Волшебница продолжала смотреть вперёд, стараясь не показать раздражения, но Эдмунд не отступил. Напротив, он приблизился ещё ближе, стоя за её спиной, и его голос зазвучал прямо у её уха, слишком тихо, слишком интимно. — Софи, со мной происходит что-то странное. Она почувствовала его дыхание на своей коже и едва удержалась, чтобы не сделать шаг в сторону. Это было неуместно. Во-первых, он уже не был её женихом, а значит, не имел никакого права на такую близость. Во-вторых, это были похороны её отца. А в-третьих… он знал это. И всё же не отступал. — Я постоянно чувствую вину перед тобой, — продолжал Эдмунд, медленно, будто сам пытался осмыслить свои слова. — Я бы хотел загладить её, но… есть что-то другое. Он замолчал на секунду, затем чуть тише, словно сам себе, добавил: — Какое-то чувство, сидящее глубоко внутри меня, будто… говорит мне держаться от тебя подальше. Гермиона повернула голову, голубые глаза встретились с его. — Правда, Эдмунд, сейчас не место и не время, — её голос прозвучал строго, холодно. Рядом стоящая Эвелин Макмиллан бросила на неё осуждающий взгляд, качнув головой. Она, вероятно, слышала только отрывки разговора и сделала свои выводы. Гермиона не обратила на неё внимания. — Это касается твоего отца, — Эдмунд говорил ещё тише, почти неслышно, но его слова прорезали воздух резко, точно лезвие. Гермиона медленно перевела взгляд на него. — Я должен тебе сказать. Он вздохнул, его пальцы невольно сжались, будто в нерешительности. — Я виделся с ним. В тот день, когда он сообщил мне о разрыве нашей помолвки, во Франции. Пауза. На секунду волшебнице показалось, что даже снегопад стал тише. — Он не умер просто так. — губы Эдмунда дрогнули. — Врач поставил ему диагноз. Arcanus Exhaurio. Иссыхание магии. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается. Снег продолжал падать на чёрные мантии, на гроб, на каменные плиты могил.  Причиной смерти Арктуруса Блэка было проклятие, вызванное тёмным артефактом, который был впоследствии изъят аврорами. По крайней мере, так сказал ей Орион. Гермиона тогда не стала оспаривать это объяснение. Она знала, что её брат не склонен к пустым догадкам, что он всегда уверен в своих словах. Но теперь, слушая Эдмунда, она не могла избавиться от чувства, что Орион либо не знал всей правды, либо не хотел, чтобы её узнала она. — Именно этой болезнью болела ты, Софи. — Эдмунд говорил глухо, его голос звучал слишком близко, слишком напряжённо. — Твой отец был уверен, что это Рэддл что-то сделал с тобой. Arcanus Exhaurio. Смерть от истощения магии. — А теперь он сделал это что-то с ним.  Эдмунд замолчал, глядя куда-то мимо неё, в пустоту. Затем вдохнул и, прежде чем продолжить, кашлянул, словно слова царапали горло.  Рядом Эвелин Макмиллан снова обернулась, её взгляд был полон осуждения. На этот раз она цокнула языком, но ничего не сказала. Гермиона вновь не обратила на неё внимания. Эдмунд снова заговорил, тише, почти невесомо: — Он сделал что-то с его энергией, Софи. С его магическим ядром. Он не просто умер — его магия… исчезла. Гермиона смотрела вперёд, рассеянно, сквозь толпу, пока её взгляд не встретил его. Тома.  Он уже смотрел на неё. Но не так, как прежде. Не мельком, не избегая взгляда, а напрямую. Его тёмные глаза застыли на её лице, и Гермиона вдруг осознала, что больше не слышит голос Эдмунда, не слышит ритуального мага, не слышит ничего. Время остановилось. Ты убил его. И ты убил её. Ты убил Софи Блэк. Она не знала, услышал ли он её мысли. С такого расстояния, через весь снег, через всю толпу. Но Том улыбнулся. Почти неразличимо. И всё же эта ухмылка была ответом. Холодные мурашки пробежали по её коже. Том не отводил глаз. Он поймал её взгляд, удерживал его, не позволял отвернуться.  И Гермиона вдруг поняла, что не может дышать. Эдмунд откашлялся, словно пытаясь справиться с внезапной резью в горле, затем наклонился ещё ближе к уху Гермионы, его голос стал почти неслышным шёпотом. — Орион об этом знал. Твой отец, Софи, не доверял ему. Это было… Эдмунд не договорил. Он резко вздрогнул, его дыхание сбилось, и внезапно он схватился за грудь. Его лицо исказилось болью, он согнулся, как будто что-то невидимое сжало его сердце железной хваткой. — Эдмунд! — обеспокоенно выдохнула Гермиона, инстинктивно потянувшись к нему. Но Эдмунд уже падал. Его тело ударилось о снег с глухим звуком, который, казалось, разнёсся по всему кладбищу. Белые хлопья продолжали падать с неба, оседая на его чёрном пальто, на волосах, на застывших ресницах. Волшебница опустилась на колени рядом с ним:  — Эдмунд! Её пальцы дрожащие, холодные потянулись к его шее. Она проверила пульс — слабый, еле ощутимый. Эдмунд попытался что-то сказать, его губы дрогнули, но голос сорвался на еле слышном хрипе. — Я должен… И вдруг замолчал. Гермиона вжалась коленями в снег, чувствуя, как он пропитывает подол её пальто ледяной влагой, но ей было всё равно. Она не отводила глаз от Эдмунда. Его лицо побледнело, приобретая неестественный серый оттенок. Что-то не так. Шёпот и напряжённые взгляды начали вспыхивать в толпе, и в следующий миг кто-то вырвался вперёд. — Это мой брат, пропустите! — Гвэндолин Гринграсс бежала к нему, её лицо было искривлено ужасом, а за ней следом шагал Корбан Яксли с непроницаемой маской на лице. Но Гермиона уже не смотрела на них. Она подняла взгляд туда, где стоял Том. Он не сдвинулся с места. Он стоял, точно статуя, его лицо спокойное, бесстрастное, словно происходящее совсем его не касалось.  Волшебница видела его глаза, они были направлены на неё. Абраксас Малфой что-то быстро, тихо шепнул ему на ухо. Том кивнул. Но его взгляд не отрывался. В его руках всё ещё была роза. Красная. Слишком живая. Слишком хрупкая. — Нам нужно в Мунго, — произнесла Гвэндолин Гринграсс, её голос сорвался на хриплый шёпот, слёзы уже текли по её щекам. В следующую секунду Яксли крепко схватил её за руку, и, прежде чем кто-то успел что-либо сказать, они исчезли в аппарации, унося с собой Эдмунда. А Гермиона осталась стоять на коленях в холодном снегу. Орион Блэк, быстро оказавшись рядом, помог волшебнице подняться на ноги. Его руки были тёплыми, уверенными, и она позволила ему удержать себя, но стоило ей взглянуть в его глаза, как по спине пробежал неприятный холодок. — Всё в порядке? — поинтересовался он ровным голосом. Гермиона кивнула. Но не было всё в порядке. Холод пропитал её, но не из-за зимнего воздуха и не из-за снега, который намокал под её ногами, а из-за мысли, которая не давала ей покоя. Том так легко убирает со своего пути тех, кто мешает ему. Какое-то время она смотрела на Ориона, пытаясь что-то в нём разглядеть, понять, но ей только становилось не по себе. Я его совершенно не знаю. Ещё недавно, она считала Ориона тем, кто защищает её, кто всегда держит слово. Гермиона ещё раз убедилась в том, что Том не выбирал в свои ряды случайных волшебников. Он не искал просто удобных людей, не подбирал тех, кто мог бы служить ему без лишних вопросов. Он видит в людях тьму. И вытаскивает её наружу. Арктурус Блэк был преградой. Он не давал средств Ориону, не поддерживал идеологию Вольдеморта, не желал становиться частью чего-то большего. Смерть Арктуруса изменила всё. Теперь Орион — наследник. Теперь он управляет семьёй, её состоянием, её политическими связями. И он принадлежит Тому. Орион… Арктурус был твоим отцом. Неужели ты способен на такое? Церемония продолжилась. Снег продолжал падать, укрывая могилу белым покрывалом, но никто не обращал внимания на то, как быстро он оседал на ткани мантий, на чёрном дереве гроба, на надгробных плитах, что уже казались обледеневшими, застывшими во времени.  Ритуальный маг продолжал говорить, его голос был ровным, глубоким, монотонным. Он говорил о семье, о традиции, о наследии. О том, что имя Арктуруса Корвуса Блэка будет вписано в историю, о том, что его кровь, его сила, его взгляды не будут забыты. Но Гермиона знала, что это ложь. Он уже был забыт. Впереди стоял Орион — холодный, непроницаемый, не склоняющий голову, не выражающий ни скорби, ни печали, ни чего-либо ещё. Рядом — его жена, гордая, строгая, с ледяной уверенностью в глазах. Всё было как должно было быть. Цветы легли на снег, темнея на фоне белого полотна. Красные розы, алые капли на чёрной ткани. Кто-то медленно осенил себя знаком благословения, кто-то опустил голову, кто-то повернулся и ушёл первым, не дожидаясь конца церемонии. Гермиона ощущала себя чужой среди этих людей. Но, возможно, так было правильно. Когда всё закончилось, гости были приглашены на поминки в дом Блэков. Их голоса рассыпались в морозном воздухе, смешиваясь с шагами, оставленными на белом полотне снега.  Приём, посвящённый памяти Арктуруса Корвуса Блэка, проходил в том же самом зале, где ещё в марте чествовали её рождение, её выздоровление, её чудесное спасение. Тогда этот зал был наполнен жизнью, пространство дышало вместе с гостями, переполненными восторгом от того, что она выжила, что смерть обошла её стороной. Теперь же по ужасной иронии судьбы здесь собрались, чтобы почтить память человека, которого эта же болезнь забрала. Arcanus Exhaurio. Теперь в этом зале не было радостных тостов за здоровье, смеха, переливающегося звоном бокалов, цветов, наполнявших воздух сладким ароматом. Теперь он принадлежал трауру. Цвета, запахи, звуки — всё сменилось, подчиняясь новой реальности, где жизнь Арктуруса Блэка больше не имела значения. Цветные ленты исчезли, как и нежные живые цветы, что наполняли комнату в тот день. Теперь стены обрамляли чёрные вуали — лёгкие, тонкие, призрачные тени, колыхавшиеся в полумраке. Их касались сквозняки, которые, казалось, не могли пробить ни тепло магии, ни толпа собравшихся людей. Кроваво-красные розы заменили прежние букеты. Они пестрели на тёмных скатертях, алели в глубоких вазах, вплетались в тяжёлые композиции, что стояли в центре зала. В этом цвете было что-то неспокойное, что-то почти вульгарное в своей вызывающей живости, неуместной рядом с печалью, наполнявшей пространство. Музыка всё же звучала. Старинное зачарованное фортепьяно играло медленно, его печальные аккорды тонули в тихом рокоте голосов, в грохоте отставляемых на стол бокалов, в перешёптываниях, что гуляли между собравшимися волшебниками. На высоких столах стояли изысканные закуски и вино — белое и красное. Но волшебники ели мало. Они брали что-то маленькое, откусывали раз или два, затем оставляли тарелки почти нетронутыми, словно сами не замечали, что их пальцы сомкнулись на серебряных вилках просто по привычке. А вот бокалы пустели быстрее. Красное вино разливалось в тонкие стеклянные сосуды, его цвет был почти неотличим от тени роз, отливающих тёмным, глубоким алым. Гермиона стояла у одного из столов, наслаждаясь редким мгновением спокойствия. Её уже утомили неискренние соболезнования и ложные истории о том, каким чудесным человеком был её отец. Ей надоело выслушивать дежурные фразы, произносимые с тщательно отработанной скорбной интонацией. Надоело кивать, когда в глазах собеседника не было и намёка на настоящую печаль. Надоело делать вид, что ей самой не всё равно. Гермиона неохотно потянулась к серебряной вазе с десертами. На вид это было что-то маленькое, изящное, лёгкая закуска, которую можно было быстро съесть, даже не привлекая внимания. Но её ожидания не оправдались. Волшебница аккуратно взяла золотистый орешек из теста, покрытый карамельной глазурью, который по весу оказался удивительно тяжёлым. Она осторожно засунула его в рот — и тут же поняла, что совершила ошибку. Он был намного больше, чем казался, словно коварно расширился, стоило ему коснуться языка. Внутри хрустело тесто, под ним скрывалась липкая сгущёнка, и вся эта смесь теперь застряла у неё во рту, лишая возможности говорить, дышать и, самое главное, сохранить достоинство. Гермиона замерла, осознавая, что теперь у неё ровно два варианта: либо выплюнуть всё обратно, либо героически справиться с этим кошмаром, рискуя подавиться. Ни один из вариантов её не устраивал. Девушка быстро схватила салфетку, незаметно отвернулась в сторону окна, прикрывая рот, готовясь выплюнуть этот кулинарный заговор. Но тут она почувствовала чужую руку на своей талии. — Если тебя всё-таки интересуют уроки этикета, то я мог бы освободить свой плотный график специально для тебя, — раздался низкий, расслабленный голос возле её уха. Малфой. Он улыбался, но, разумеется, сдержанно, так, как и подобает на подобных мероприятиях — лёгкая тень усмешки, намёк на удовольствие от сказанного, но никакой открытой насмешки, никакой грубости. Гермиона поспешно проглотила кусок, который оказался слишком большим, и сразу же пожалела об этом. Сгущёнка липла к нёбу, тесто царапало горло, и девушка едва не закашлялась, но, черт возьми, она не могла позволить себе такого позора перед Малфоем. Когда она повернулась в сторону зала, то увидела, что рядом с Абраксасом стоял Том. Он ничего не сказал, просто наблюдал.  Гермиона быстро взяла себя в руки. Она сделала ещё один болезненный глоток, чувствуя, как всё это чудовище из теста и сгущёнки проходит по её пищеводу, оставляя после себя неприятное ощущение. — Не спеши, — голос Абраксаса прозвучал спокойно, но в уголках его губ таилась усмешка, а в глазах мелькал опасно довольный блеск. Он явно получал удовольствие от увиденного, хоть и не позволял себе откровенного смеха.— Позволь мне ещё немного насладиться тишиной в твоём присутствии. Гермиона устало взглянула на него, и сдержанно выдохнула: — Мог бы и проявить чуть больше сочувствия. Всё-таки это не самый лёгкий день для меня. Лицо Абраксаса мгновенно приобрело серьёзное выражение, но, разумеется, он не подумал извиняться. Гермиона сильно сомневалась, что слово «прости» вообще присутствует в его лексиконе, да и если бы присутствовало, он явно не собирался им пользоваться. Волшебница тут же смягчила тон и добавила, позволяя лёгкой улыбке коснуться уголков губ: — Спасибо, Бракс. По крайней мере, ты смог хоть немного поднять мне настроение. Гермиона задумчиво опустила взгляд, а затем снова посмотрела ему в глаза, на этот раз с лукавой полуулыбкой. — Я надеялась, что эта ситуация с десертом останется незамеченной. Но ты, как всегда, удивительно вовремя оказываешься рядом. Абраксас всё ещё выглядел серьёзным, но его глаза на мгновение улыбнулись. — Оставь нас всего на пару минут, Бракс. — тон Тома был ровным, спокойным, но в его голосе не было просьбы — только приказ. Абраксас не стал задавать вопросов, не попытался возразить или пошутить, лишь чуть кивнул, как будто подтверждая, что всё понял, и молча направился в сторону других гостей, предоставляя Тому возможность сказать то, что он хотел сказать наедине. Гермиона не шевелилась, но ощутила, как сердце заколотилось быстрее, а пальцы бессознательно сжали край платья. Том стоял прямо перед ней, в его глазах был тот самый опасный блеск, который она уже видела раньше. — С сегодняшнего дня, ты будешь жить у меня. — он сказал это просто, как очевидную истину, не требующую обсуждения. — Собери свои вещи. Сейчас. Гермиона моргнула, пытаясь подобрать аргументы, которые могли бы его переубедить, но все они казались бессмысленными. — Том, сегодня я должна быть с семьёй. Им это не понравится. — она говорила твёрдо, хоть и так уже знала, каким будет ответ. — Меня это не интересует. Его тон оставался холодным, отстранённым, и в этот момент Гермиона поняла, что спорить с ним бесполезно. Он уже принял решение. — Ты убил его? — вдруг спросила волшебница и сама удивилась собственной смелости. В его глазах не было ни раздражения, ни гнева, только любопытство, он позволял ей самой осознать, насколько неразумен её вопрос. Том сделал шаг ближе. Она отступила назад, спиной толкнув столик с бокалами. Хрусталь тихо зазвенел, но зачарованные бокалы остались на месте, зато люди начали оборачиваться. — Ты привлекаешь нежелательное внимание, дорогая, — тихо заметил Том, и хотя голос его звучал мягко, в интонации чётко угадывалось недвусмысленное предупреждение. Он протянул руку, взял один из бокалов с вином. — Болтливость Эдмунда дорого ему стоила. Какая жалость. Его пальцы были сомкнуты на ножке бокала, но он не сделал ни глотка. Он даже не посмотрел на вино, держа его скорее как случайный атрибут в руках, чем как напиток. — Или ты спрашивала про Арктуруса? — добавил Том, и в уголках его губ мелькнула лёгкая, почти неуловимая улыбка. В этот момент её охватил настоящий холод. Волшебница пыталась понять, что он только что сказал, но мысли ударили в голову хаотично, беспорядочно.  Он говорит про Эдмунда? Болтливость? Это значит… он мёртв? Том убил Эдмунда Гринграсса? При свидетелях? На похоронах? Она посмотрела на него, но Том, прочитав её замешательство, только улыбнулся чуть шире, наблюдая, как до неё доходит смысл сказанного. — Ты слишком громко думаешь, Софи. — Он произнёс это спокойно, словно её мысли были для него так же очевидны, как падающий снег за окном. — Я хочу тебя видеть у себя не позже шести вечера. Волшебница быстро собрала мысли, с трудом заставляя себя говорить спокойно, ровно, как если бы у неё был хоть какой-то выбор. — На ужине соберётся вся семья, как это будет выглядеть? Я не могу так поступить. Гермиона знала, что Тома не волнует, как это будет выглядеть, но всё же сказала это. Возможно, в глубине души надеясь, что он всё же подумает об этом, хоть на мгновение. Она повернула голову, её взгляд упал на Меланию, которая сидела неподалёку. Женщина выглядела опустошённой, разбитой, потерянной, будто похоронила не только мужа, но и часть себя. Может, Гермиона и не была её дочерью, но Мелания этого не знала. — Говори тише, — строго, но негромко сказал Том, делая небольшой шаг к ней, но не столько угрожающе, сколько властно, подчёркивая, что не потерпит возражений. Затем он развернулся лицом к гостям, так что теперь они стояли рядом, смотря в одну сторону, будто два союзника, два заговорщика — но только один из них отдавал приказы.  — Блэки — не твоя семья, тебе не стоит о них переживать. — Я приду, но чуть позже. Сразу после ужина, — в голосе Гермионы скользнула просьба, мольба, но она пыталась держаться ровно. Они ещё могли говорить наедине, но их короткую, напряжённую беседу прервали шаги. К ним вернулся Абраксас Малфой, в компании Ориона Блэка. Волшебница быстро перевела взгляд на брата, потом на Малфоя, затем снова на Тома, надеясь, что в присутствии Ориона тот хоть немного смягчится. — Пожалуйста, — прошептала она, и это «пожалуйста» было последней попыткой удержать контроль над ситуацией. Но Том не изменился в лице, даже не взглянул на неё. — Нет. — жёсткий, короткий ответ, сказанный холодно. А потом нежно, с особой мягкостью, — Поговорим об этом дома, милая. Последнее слово он произнёс с такой интонацией, что Гермиона поняла — этот разговор точно не будет приятным. Что-то пронизывающее, пугающее проскользнуло в этом спокойствии, и ей вдруг захотелось сказать ещё что-то, удержать его, заставить объяснить, почему он так настаивает. — Я сделала что-то не так? — слова вырвались неожиданно даже для неё самой, но в этот момент Орион и Малфой уже стояли совсем рядом, могли услышать, но Гермионе было всё равно. Том не церемонился. Он подошёл к ней слишком близко, так, как будто его теперь не беспокоили никакие приличия, ни взгляды, ни правила. Его рука мягко, но уверенно легла ей на талию, создавая ощущение абсолютной принадлежности и контроля. — Это не наказание. — он сказал это очень тихо, но голос его был твёрдым, — Собери свои вещи, Софи. В этот дом ты больше не вернёшься. Том поставил бокал на столик и, ничего не добавляя, направился к выходу из зала. Абраксас Малфой и Орион Блэк молча последовали за ним, покидая помещение. Гермиона смотрела им вслед, а её рука автоматически потянулась к вазе с теми самыми орешками из теста, словно подсознание искало хоть что-то привычное, что-то простое и безобидное в этом дне, пропитанном ложью. Но в последний момент она одёрнула себя, резко опустив руку и вместо этого взяла бокал с белым вином. — Слышал, ты теперь входишь в ближний круг, — раздался язвительный голос рядом. Муж Лукреции. Игнатиус Пруэтт. Волшебница даже не повернула головы, но ощущение его присутствия вызвало отвращение. При одном только его виде внутри поднялась тошнота, а само тело будто напряглось в инстинктивном протесте. — У меня умер отец, Игнатиус, — сказала она твёрдо, сдерживая раздражение. — Давай сохраним хоть какие-то приличия. — О, конечно, — усмехнулся он, делая глоток вина. — Я просто хотел напомнить, что чем выше взлетишь, тем больнее будет падать. Гермиона отстранённо смотрела в бокал, наблюдая, как вино медленно кружится в стекле, оставляя на стенках тонкую плёнку, прежде чем поднять на него взгляд. — Как быстро ему надоест твоё, как ты выразилась однажды, “смазливое личико”? — добавил он с насмешкой, наблюдая за её реакцией. — Почему ты так меня ненавидишь, Игнатиус? Что я тебе сделала? — спросила она резко, не сумев сдержать раздражение. Она уже чувствовала, как натянутые нервы начинают сдавать, поэтому, чтобы хоть немного успокоиться, сделала большой глоток вина. — Ну конечно, твоя болезнь… Ты же ничего не помнишь, — протянул он с наигранной жалостью. Он сделал паузу, и на секунду в ней мелькнула тень чего-то змеиного, прежде чем он сказал следующее: — Я был твоим первым мужчиной, Софи. Едва слова сорвались с его губ, как Гермиона рефлекторно, бездумно, как если бы её тело отказалось подчиняться разуму, выплеснула вино изо рта. А затем, совершенно неуместно, коротко рассмеялась. Ей понадобилась секунда, чтобы осознать, что только что произошло, но она уже тянулась за салфеткой, стараясь скрыть усмешку, не желая показывать, насколько нелепыми и жалкими ей казались его слова. Игнатиус дёрнулся, его самодовольное выражение сменилось раздражением, её реакция, похоже, разозлила его. — Тогда тебе смешно не было, припомнится, — процедил он, шагнув чуть ближе. — Если хочешь, могу поделиться воспоминаниями. Он сделал ещё один неторопливый глоток вина и усмехнулся: — Но уверяю тебя, тебе понравилось. Волшебница почувствовала тошноту, накатывающую от самой этой мысли, и от того, что, возможно, её тело действительно принадлежало Игнатиусу. Мысль об этом вызвала мгновенное отвращение, и её аж передёрнуло. — Зачем ты мне это говоришь? — голос Гермионы прозвучал с явной претензией, но она сдержалась, не позволяя эмоциям взять верх. Игнатиус усмехнулся, его глаза вспыхнули ядовитым удовольствием. — Моё сердце было разбито, — произнёс он с наигранной драматичностью, едва ли не качая головой, но его голос сочился язвительной насмешкой. — Когда я узнал, что девушка, которая мне нравится, оказалась шлюхой. Гермиона почувствовала, как внутри всё закипает. Будь она где-то в другом месте, а не среди гостей в этом чёртовом зале, она бы убила его на месте, не раздумывая. Неужели Том был прав? Неужели Софи Блэк действительно была, как он когда-то сказал, “чистокровной шлюхой”? Она прищурилась, позволяя на губах появиться лёгкой, опасной улыбке, но её голос был мягким, игривым. — Знаешь, тебе стоит выбирать слова, Игнатиус. — Она сделала небольшую паузу, позволяя его собственному любопытству сыграть против него, а затем продолжила уже почти ласково: — Я ведь могу и Лорду нажаловаться. Говорят, он не любит делиться. Может, поделишься с ним воспоминаниями? А? Игнатиус резко побледнел. — Ты не посмеешь. — Голос его уже не звучал так уверенно. — Я муж твоей сестры. Мы семья, мы должны держаться вместе, правда? Гермиона хотела ответить, но заметила, как к ним спешила Лукреция, и смех замер в её горле. — Вот ты где, дорогой, — ласково произнесла Лукреция, подходя ближе и легко касаясь плеча Игнатиуса. Затем её взгляд упал на Гермиону, и в её глазах сразу появилась холодная неприязнь. — Тебе стоит держаться от Тома Рэддла как можно дальше, — произнесла она почти с отвращением. — Ты уже и так достаточно опозорила нашу семью. Гермиона медленно выдохнула, заставляя себя не броситься на сестру с кулаками прямо здесь, в этом проклятом зале, полном гостей и лживых соболезнований. Но выдержки хватило ненадолго. — Закрой ты уже наконец-то свой рот, Лукреция! — выплюнула она, не сдержав злости, развернулась на каблуках и направилась к выходу, сжимая бокал так крепко, что стекло могло треснуть в её пальцах. Она шагала быстро, твёрдо, ни разу не оглянувшись, и никто не посмел её остановить. Гермиона оглядела свою комнату, позволяя взгляду медленно скользить по знакомым предметам, но ни один из них не отзывался в ней чем-то личным, чем-то родным. Вещи, мебель, книги на полках, тёмные плотные шторы на окнах, даже картины, которые она сама выбирала для стен, — ничто из этого не было по-настоящему её. Здесь не было вещей, которые хранили бы воспоминания, которые она могла бы назвать своими. Всё это — просто декорации чужой жизни, в которой она оказалась случайной гостьей. И всё же что-то нужно было взять. Волшебница потянулась за сумкой побольше, на которую уже давно были наложены чары невидимого расширения, взмахнула палочкой — и в неё плавно устремились платья, мантии, простая одежда, вещи, которые могли понадобиться в ближайшее время. Затем её взгляд упал на шкатулку с украшениями. Она остановилась, задумавшись. Имею ли я право взять их? Или всё это теперь собственность Ориона? Раньше подобные вопросы её не беспокоили. Всё было просто: Арктурус Блэк платил за её жизнь. Деньги, украшения, дорогие ткани, книги, всё, что ей было нужно, — она брала, даже не задумываясь. Гермиона привыкла, что ей не нужно уточнять цену у продавца, что она не думает о том, дорого это или нет. Но теперь, когда его больше не было, внезапно всплыл ещё один, более важный вопрос. Что с моим финансовым положением теперь? Да, у неё была работа. Зарплата поступала на счёт Блэков, но был ли у неё личный счёт? Или всё, что она зарабатывала, всегда принадлежало семье? Гермиона вдруг осознала, насколько беспечно жила всё это время. Она всегда считала себя умной, независимой, но, оказывается, жила в полном неведении о том, как устроены её собственные финансы. Она просто ограничилась настоящим, предпочитая не заглядывать далеко вперёд. Ей стало стыдно. Она столько времени провела среди богатых, влиятельных волшебников, но даже не удосужилась разобраться в вопросах, которые касались её самой. Мне стоит поговорить об этом с Орионом. Эта мысль была очевидной, но от неё почему-то становилось ещё тревожнее. И вообще, знает ли он о моем переезде? Нужно ли ему это как-то объяснять? Внутри мелькнула слабая, почти детская надежда. Может, Том уже всё уладил?  Тогда ей не придётся искать слова, оправдываться, объяснять, почему она уходит из дома Блэков, да еще и в такой день. С каких это пор я перекладываю на Тома свои проблемы? Времени на разговоры не оставалось — ни с Орионом, ни с кем-либо ещё. Том намеренно дал ей так мало времени, ограничив её в возможностях что-либо обсудить, о чём-то попросить, что-то изменить. Всё уже было решено за неё. Но всё же была одна вещь, которую она не могла проигнорировать. Мелания. Гермиона чувствовала себя обязанной поговорить с ней, поддержать. Не потому что считала её по-настоящему матерью, но потому что не могла уйти, даже не попрощавшись с женщиной, которая хоть как-то пыталась заботиться о ней. Выйдя в коридор, она замедлила шаги. Из-за массивной двери кабинета Арктуруса доносились голоса. Тон Ориона угадывался сразу — холодный, чёткий, твёрдый. Волшебница подошла ближе и, не раздумывая, толкнула дверь. Кабинет встретил её тяжёлым запахом старых книг. Здесь ничего не изменилось после смерти Арктуруса, и всё же казалось, что комната стала темнее, пустее, несмотря на яркий свет от пламенеющего в камине огня. В этом помещении всё казалось слишком массивным: тяжёлый дубовый стол, кожаные кресла, книги в строгих переплётах, темно-красные портьеры на окнах, не пропускающие дневной свет. В этом кабинете всегда было давяще тихо, и даже когда здесь кто-то говорил, слова звучали глухо, будто этот зал хранил в себе все секреты семьи Блэк, все заговоры, все решения, которые никогда не выносились за эти стены. Орион стоял за столом, руки спокойно лежали на тёмной поверхности, его осанка была абсолютно уверенной, властной.  Лукреция и Игнатиус сидели в креслах напротив, и их позы были совершенно разными: Лукреция напряжённо скрестила руки на груди, а Игнатиус выглядел расслабленным, даже излишне, словно присутствовал здесь ради забавы, а не по делу. Когда Гермиона вошла, Орион бросил на неё быстрый взгляд, но не остановился, продолжая говорить, словно её появление не имело никакого значения. — Она слишком много болтает. Чем быстрее она окажется во Франции, тем лучше. Я принял решение, Лукреция. — Она наша мать, Орион, — голос Лукреции прозвучал резко, но неуверенно, будто она знала, что спорить с братом бесполезно. — В таком случае я заберу её в свой дом. Орион бросил взгляд на Игнатиуса, и тот, уловив намёк, тут же изменился в лице. Вся его показная расслабленность испарилась, он выпрямился, сделал вид, что взвешивает ситуацию, и, глянув на жену, произнёс мягким тоном: — Милая, думаю, Орион прав. Здесь столько воспоминаний о твоём отце… быть может, на время ей стоит… — Нет! — перебила Лукреция, её голос прозвучал громче, чем следовало бы, а в глазах вспыхнул гнев, граничащий с отчаянием. Она метнула взгляд в сторону Гермионы, в котором читалось презрение и обвинение. — А ты чего молчишь? Это же и твоя мать. Или ты только рада избавиться от неё и продолжать осквернять чистоту нашей крови, трахаясь с полукровкой? — Лукреция! — голос Ориона прорезал воздух, как лезвие, но его сестра и не подумала замолчать. В следующую секунду он развернулся, взмахнул палочкой, и в воздухе раздался приглушённый звук заклинания, оглушивший кабинет. Он наложил муффлиато на дверь. Теперь их разговор никто не услышит. — Тебе стоит научиться следить за своим языком, если ты не хочешь его лишиться, — голос Ориона был ледяным, спокойным, но в этой холодности ощущалась реальная угроза. Он перевёл взгляд на Игнатиуса, который невольно напрягся. — А тебе, Игнатиус, следует объяснить своей жене, что она слишком далеко зашла. Орион был зол. Игнатиус — напряжён, но не рискнул даже вымолвить слово в защиту Лукреции. Лукреция, вопреки всему, казалось, не воспринимала слова брата всерьёз. Её губы дрожали, но не от страха, а от ярости, и в глазах читалась бесконечная ненависть. Гермиона пожалела, что вообще вошла в этот кабинет. Стоит ли мне что-то ответить? Или просто развернуться и уйти? — Ты что-то хотела, Софи? — голос Ориона вырвал её из раздумий. Он чуть отодвинул в сторону стопку папок на столе, будто этот разговор его утомил, но на лице его не отражалось никакого раздражения — только холодный расчёт. Гермиона взяла себя в руки. — Я лишь хотела сказать, что не останусь на ужин, — сказала она, мысленно готовясь к последствиям этих слов. Тишина длилась всего секунду. — Ну конечно! Кто бы сомневался?! — Лукреция сорвалась почти сразу, её голос стал резким, срывающимся на злость. — Ты даже не скрываешь, что тебе плевать на нашу семью! На мать! На память об отце! — Довольно. — голос Ориона прозвучал как удар. - Perforo Dolor! Из его палочки сорвалась неяркая, почти невидимая вспышка магии, и в ту же секунду Лукреция вздрогнула, как от электрического разряда, вскрикнула и резко выгнулась в кресле. Её лицо исказилось от резкой, рвущей боли, дыхание сбилось, пальцы вцепились в подлокотники, но она не смогла удержаться. Она сползла с кресла на пол. Грудь её судорожно вздымалась, на глазах выступили слёзы, а руки дрожали, будто от внезапного приступа лихорадки. Орион не пошевелился. — Я не потерплю, чтобы ты кричала на кого-либо в моём доме, — его голос был спокойным. — Запомни это, Лукреция. Он убрал палочку, и заклинание сразу же рассеялось, но последствия остались. Лукреция тяжело перевела дыхание, не смея поднять на него взгляд. Игнатиус сразу же подал Лукреции руку, помогая ей подняться. Его движения были чёткими, но на лице не отражалось ни сочувствия, ни беспокойства. Просто необходимость — поддержать, поднять, вернуть в кресло. Гермиона, не думая, сделала шаг вперёд, но остановилась. Что я делаю? Она увидела её глаза — наполненные слезами, но не только от боли. Лукреция выглядела уязвимой, совсем не похожей на себя, гордую, надменную, непоколебимую. Она дрожала, её плечи вздрагивали от всхлипов, а в позе чувствовалась какая-то обречённость. Это больше не была та Лукреция Блэк, которая презрительно смотрела на неё всего несколько минут назад. Но больше всего Гермиону поразил Орион. Она посмотрела на него и вдруг поняла, что не узнаёт брата. Он стоял спокойно, ровно, ни малейшего намёка на сожаление или смятение. Его лицо оставалось невыразительным, холодным, взгляд — таким же, каким, наверное, был когда-то у Арктуруса Блэка. Как будто Лукреция перед ним не его сестра. Как будто он вообще не видит её. — Орион, — произнесла Гермиона, и её собственный голос прозвучал почти чужим, разочарование и удивление сплелись в едином тоне. — Ты не можешь так делать. Он даже не посмотрел на неё. Она ожидала, что он хотя бы проявит реакцию, хоть какую-то тень сомнения, но нет. В нём не было ни малейшей эмоции, ни капли неуверенности в правильности своих действий. Когда он стал таким? Лукреция не сказала ни слова, только тихо всхлипывала. Как будто смирилась с тем, что проиграла. Была ли эта жестокость оправдана? Было ли это необходимо? Едва ли. В комнате раздался громкий, отрывистый звук — часы пробили шесть. Софи вздрогнула. Мне нельзя опаздывать. — Можно было обойтись и без этого, — недовольно сказал Игнатиус, словно всё это его тяготило, но в голосе не было настоящего осуждения, только притворное недовольство. — Со всем уважением, но у тебя нет подобного права, Орион. Лукреция снова заговорила, но теперь её голос был тише, осторожнее, словно страх ещё сковывал её. — Я не оставлю в этом доме маму. Орион взглянул на неё так, что она сразу же опустила глаза. — Как я уже сказал, этот вопрос решён. Его голос звучал так же ровно, так же окончательно, как всегда. Он развернулся к Гермионе и добавил: — Я осведомлён, что тебе следует уйти. Увидимся в среду на собрании. А значит, он знает. Она не понимала, что именно это означало, но теперь было ясно: Том всё уладил. — Что это всё значит?! — воскликнула Лукреция, снова вскидывая голову, но Орион не счёл нужным ей отвечать. Он посмотрел на Гермиону и спокойно сказал: — До свидания, Софи. И волшебница сразу поняла — этими словами Орион ясно дал ей понять, что ей пора уходить. Разговор с Лукрецией ещё не был окончен, и он явно не хотел лишних свидетелей. Всё, что касалось семейных решений, должно было оставаться за закрытыми дверями. Гермиона задержалась взглядом на Лукреции, но та даже не посмотрела на неё. Лицо её было мокрым от слёз, но теперь она уже не рыдала, не всхлипывала, а сидела неподвижно, стиснув подлокотники кресла, напряжённая, как струна, стараясь удержать в себе боль, унижение, злость. Гермиона смотрела на сестру, ожидая хоть какой-то реакции, хоть мимолётного взгляда, хоть намёка на ответ, но Лукреция не собиралась признавать её существование. Она просто сидела, застывшая в своём молчании, в котором смешивались ненависть и поражение.  Может быть, это её способ сохранить лицо, не дать мне насладиться моментом её слабости?  А может, Лукреция уже давно не видела в ней сестру.  Гермиона не стала ждать дольше. Развернулась и вышла, не сказав ни слова.  Коридор встретил её тишиной. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как в стенах этого дома до сих пор живёт чопорная строгость Арктуруса Блэка, как в каждой картине, в каждом канделябре, в каждом резном узоре на деревянных перилах сквозит отголосок его власти. Воздух здесь был неподвижным, пропитанным старостью и чем-то затхлым, словно время в этом доме шло иначе, не позволяя ничему измениться. Она вошла в гостиную и на секунду задержала взгляд на мебели, расставленной по строгому порядку. Величественные кресла с тёмной обивкой, массивные дубовые столики, идеально выверенные симметрии диванов, высокие книжные шкафы, заставленные древними фолиантами, страницы которых больше века не касалась ни одна рука. Здесь всё оставалось таким же, как при Арктурусе, и, возможно, таким же останется ещё десятки лет. Но этот зал был пуст. Никто не сидел в этих креслах, никто не читал книги у камина, никто не наполнял воздух разговорами. Гостиную поглотило молчание. Вдалеке, за стенами, доносились голоса волшебников, собравшихся в столовой. Там, за этой дверью, Семья Блэк готовилась к семейному ужину. Но Гермиона не была их семьёй. Софи Блэк когда-то была. Но её унесла болезнь, так же, как она унесла жизнь её отца, Арктуруса Блэка. Он был суровым человеком, он внушал страх, но по нему скорбели. В его честь поднимали тосты, его уход был потерей, о которой говорили.  А Софи?  Её смерть не значила ничего. Никто не вспомнил о ней, никто не сожалел, никто не признал, что её больше нет. Потому что никто об этом и не знал.  Никто, кроме Тома, который собственными руками стер её из этого мира.  И никто, кроме Гермионы, которая заняла место мёртвой, живя чужой жизнью. Волшебница не стала входить в столовую. Она не желала видеть их взгляды, не хотела слышать их разговоры. Не было смысла сидеть за их столом, быть одной из них. Не было смысла делать вид, что этот дом — её дом. Она направилась к входной двери, к выходу, который должен был стать окончательным.  Гермиона знала, что она вернётся в этот дом — в этом не было ни малейшего сомнения. Но она вернётся только в качестве гостьи, без права остаться, без иллюзий на принадлежность, без возможности снова назвать его своим. Волшебница не сразу осознала, когда именно её мысли начали крутиться вокруг этого дома и вокруг этих людей. Когда именно она стала бояться потерять это. Почему я так уцепилась за чужую жизнь? Почему сразу не ушла? Почему осталась? Ответ был прост, даже болезненно очевиден. Гермионе нравилось быть Софи Блэк. Нравилось чувствовать себя значимой, влиятельной, нравилось, что теперь она могла ходить по залам аристократических особняков, носить фамильные драгоценности, принимать поклоны и слышать уважение в голосах окружающих. Нравилось, что больше не нужно доказывать своё право на существование в этом мире. Что никто не смотрит на неё сверху вниз, не шепчется за спиной, не ставит под сомнение её знания и достижения.  Всё, что раньше было недоступно, теперь принадлежало ей. Балы, приёмы, золочёные бокалы с вином, разговоры о древних родах, великосветские интриги. Семья, которая не просто терпела её магию, но жила ею, дышала ею, считала её своей силой, своей гордостью. Гермиона никогда не имела этого. Она знала, что такое быть аутсайдером в своём мире, что такое носить на себе клеймо не такой, не одной из них. Она знала, каково это — слышать презрение в голосах чистокровных, чувствовать, как их взгляды пронизывают тебя, словно ты нарушаешь само устройство их вселенной. В маггловском мире она была слишком необычной. В магическом — слишком чужой. Но здесь, среди Блэков, среди чистокровных волшебников, среди людей, которые не сомневались, что магия принадлежит им по праву рождения, она наконец обрела себя.  Здесь Гермиона Грейнджер получила вторую жизнь, второй шанс. Посмотреть на мир глазами кого-то совсем другого. Глазами той, кто родилась в нём и никогда не подвергала сомнению своё место в нём. Софи Блэк не нужно было бороться за право называться ведьмой. Ей не нужно было заучивать каждую деталь магического мира, чтобы доказать, что она достойна быть его частью. Гермионе нравилось быть Софи. Потому что Софи не была грязнокровкой. Волшебница подошла к вешалке, взяв пальто, накинула его на плечи. Пальцы дрогнули, когда она застёгивала пуговицы. Всё её тело словно сопротивлялось, замедляло движения, давая ей время передумать. Но она не передумает. Уход был неизбежен. И всё же, уже собираясь открыть дверь, она вдруг почувствовала чей-то взгляд. Отражение. Гермиона поймала взгляд той, что наблюдала за ней из стеклянной поверхности. Голубоглазая блондинка, идеально уложенные волосы, горделивая осанка. Её губы не дрожали. На её лице не было сомнений. Кем ты была, Софи Блэк? Были ли эти люди тебе дороги? Скорбела бы ты по своему отцу? Заслуживаю ли я быть на твоём месте? Заслуживаю ли я жить твоей жизнью? Но отражение молчало, неподвижное и отстранённое, словно сама гладь стекла заключала в себе тайну, недоступную живым.  Её подбородок чуть приподнялся, а взгляд стал резче, глубже, будто заглядывал прямо в её душу.  Не Гермиона смотрела на Софи Блэк, а Софи Блэк смотрела в неё, и в её взгляде звучало: Ты никогда этого не узнаешь.