Вторая жизнь Гермионы Грейнджер

Семьдесят первая глава Том Сегодня был трудный день. Он начался с того, что Том аппарировал к поместью у озера, где содержались его “новые” оборотни — точнее, те, кого Вирсэн успел собрать в свою стаю прежде, чем сам оказался бесполезен. Теперь ими занимался Теодор Грейвс, мальчишка, которого Долохов невероятно нахваливал. Но Том не доверял чужим оценкам. Он никогда не верил словам, пока не убеждался сам. Поэтому сегодня он лично решил убедиться, в каком состоянии находится его стая, насколько надёжно Грейвс держит их под контролем и, разумеется, насколько чисты его собственные мысли. Он уже однажды допустил ошибку с Вирсэном, и эта история не должна повториться. Оборотни. Том относился к ним с неизменной брезгливостью. Их запах, их хищные повадки, их вечное ощущение глубоко спрятанной звериной агрессии — всё это вызывало в нём отвращение.  Да, он понимал, что эти дети не становились оборотнями по собственной воле. Он знал, что большинство из них были жертвами обстоятельств, что в их прошлой жизни, вероятно, был дом, семья, родители, которые когда-то не боялись смотреть им в глаза. Но это ничего не меняло. Они больше не были детьми. Они были обузой, временным инструментом, чем-то, что можно использовать, пока это полезно, но что никогда не станет частью его мира. Ему не нужны были хищники, ведомые жаждой крови, зависящие от своих инстинктов. Ему нужны были волшебники, думающие, разумные, подчинившие свою магию собственной воле. И поэтому, несмотря на холодный интерес к их возможностям, он ни на секунду не забывал, что рано или поздно они станут бесполезны. И тогда они исчезнут. Таков порядок вещей. Их страхи, их желания, их примитивные мечты о том, что когда-нибудь мир примет их, не значили для него ничего. Лорд Вольдеморт вышел из теней, наблюдая за тренировкой. Грейвс стоял в центре, чётко отдавая команды, а оборотни подчинялись. Вирсэн, надо отдать ему должное, отлично их выдрессировал. Они двигались быстро, слаженно, реагировали на команды мгновенно, как хорошо обученные хищники, чувствующие своего вожака. В этом не было ни хаоса, ни непослушания, ни намёка на попытку сопротивления. Только подчинение. Тёмный Лорд медленно провёл взглядом по собравшимся, холодно оценивая каждого. Сегодня он узнает, насколько Теодор Грейвс действительно хорош. Сегодня он решит, есть ли у них хоть какое-то будущее. Им было от пятнадцати до восемнадцати лет — тот возраст, когда разум ещё гибок, когда границы между добром и злом размыты, а жажда принадлежности к чему-то большему сильнее здравого смысла. Они были идеальной массой, из которой можно лепить что угодно, использовать юношеский максимализм, жажду признания и слепую преданность в свою пользу. Двадцать два волшебника. Двадцать два существа, которые уже не принадлежали полностью ни магическому миру, ни звериному, зависшие между двумя реальностями, ненавидимые одними, презираемые другими. Как волшебники, они не были сильны. Средний уровень, никакого блеска, никакого гениального таланта. Им не место среди его Пожирателей. Они не годились в ученики, не могли претендовать ни на силу, ни на власть. Но их магических способностей, пусть и ничем не выдающихся, в сочетании с геном оборотня хватало, чтобы при полной луне они превращались в машины убийства. Во время превращения они становились беспощадными. Они уже не помнили страха, не чувствовали боли, не знали пощады. Они разрывали врагов без колебаний, следуя только одному инстинкту — уничтожить. И пока это было полезно, Том позволял им существовать. Теперь же, благодаря стараниям Софи и Калеба Риверса, в стае появилось ещё восемь новых оборотней, среди которых был Финн Риверс. Самому младшему из них было четырнадцать, старшему — шестнадцать. Они ещё не до конца осознавали, что с ними произошло, ещё надеялись на возвращение домой, ещё думали, что в этом мире для них существует место помимо войны. Наивные. Том никогда, ни на секунду, не допускал мысли, что их можно отпустить. Возвращение домой было исключено. Эта мысль даже не рассматривалась. Они уже были испорчены, и общество волшебников никогда бы их не приняло. Да и зачем? Они стали его собственностью, его оружием, инструментами, которые ещё можно было настроить, отточить, использовать в нужный момент. Финн Риверс. Помогла ли ему Софи? Вряд ли. Она лишь сменила один плен на другой. Теперь на него смотрели не как на потерянного мальчишку, а как на будущего солдата. Здесь его не били, не держали на цепи, не морили голодом, но и заботы не было. Никто не собирался возвращать ему прежнюю жизнь, потому что её больше не существовало. Но помогла ли Софи мне? Несомненно. Она увеличила его армию оборотней на восемь бойцов, и к тому же — бойцов, в чьих головах оказалось немало полезной информации. Они знали, кто именно их обратил, каким способом, видели лица тех, кто удерживал их в поместье, кто отдавал приказы. А ещё — случайные обрывки фраз, крупицы действительно важных сведений, услышанных невзначай, подслушанных в правильный момент. Эти знания теперь принадлежали Тому. Он узнал, что главным в поместье, где содержали оборотней в Западных Лесах Германии, был некто Рудгар. Имя, а точнее, прозвище — это уже была важная информация. Позже удалось уточнить, что за этим именем скрывался немецкий волшебник по фамилии Вельцер. Том сразу же отдал приказ Мальсиберу выяснить о нём всё. И он не сомневался, что к концу недели будет знать даже вкус его любимого вина. Кроме восьми новоприбывших, в поместье Вельцера, или, как его называли оборотни, поместье Рудгара, находилось ещё сорок существ. Их обучали, тренировали, а в полнолуние выпускали на охоту. Они думали, что ничего не помнят. Они были уверены, что их сознание обрывочно, что после каждого превращения остается только пустота. Но Том не доверял памяти. Он вошёл в их сознания, покопался в запертых фрагментах воспоминаний, выискивая правду среди тёмных провалов, среди пустот, где, казалось, ничего не существовало. Это оказалось непростой задачей. Их память блокировала воспоминания, тщательно запирала их за непроницаемыми барьерами. Лорд Вольдеморт был вынужден взламывать их разум грубой силой, буквально разрывая барьеры, раскалывая защиту, как если бы рубил остро заточенным топором по живому телу — с тем же звуком, с той же плотью, сопротивляющейся лезвию. Оборотни кричали. Но Вольдеморт не останавливался. Это было не просто изучение чужого разума — это было вторжение, разрушение, выжигание истины из самого нутра их памяти. Он не мог позволить себе остановиться. И он добился того, чего хотел. Во-первых, теперь они панически его боялись. Они не просто подчинялись — они дрожали при одном его появлении, при одном взгляде, при одном намёке, что он может снова заглянуть в их головы. Во-вторых, он узнал главное. Эти оборотни стояли за нападениями по всей Европе. Те самые кровавые резни, о которых трубили газеты, те самые исчезновения людей и волшебников, те самые безжалостные атаки, за которыми охотились Авроры. Теперь у него были доказательства. Теперь он знал, кто стоит за этим на самом деле. Бедная Софи. Её сердце бы этого не выдержало. Узнай она, что Финн Риверс, которого она так отчаянно пыталась спасти, за которого была готова отдать свою жизнь, сам, своими собственными руками, убил шестерых магглов. Двое из них были маленькими детьми. Том видел этот момент так же отчётливо, как если бы наблюдал за ним сам. Видел, как Финн стоял над их телами, тяжело дыша, с каплями чужой крови на лице, как глаза его были полны ужаса… но не раскаяния. Нет, ужаса от осознания, от того, что он больше не может вернуться назад. Софи не нужно об этом знать. Какой смысл? Она хотела спасти Финна, но тот, кого она пыталась вырвать из тьмы, уже сделал шаг, за которым не бывает пути назад. И Том не видел причин обременять её этой истиной. Некоторые вещи лучше оставлять в тени. Второй важной деталью, извлечённой из сознания оборотней, стало знание о том, что таких мест, как поместье Рудгара, существовало ещё как минимум два. И оба — на территории Германии. Если Рудгар был частью чего-то большего, значит, за ним стояла целая сеть. Том собирался выяснить, насколько глубоко она уходит, кто тянет за нити, кто контролирует этот процесс. Но это было не всё. Он также узнал об артефакте. Том видел его в воспоминаниях — таинственный артефакт, механизм превращения с небольшим каплевидным чёрным камнем, который в момент обращения должен находиться в непосредственной близости к проклятому. Без него проклятие не срабатывало. Это не было обычное превращение в оборотня. Нет. Здесь перед укусом произносилось заклинание, слова которого Том теперь уже знал. После чего артефакт активировался, и новый оборотень становился слугой того, кто держал артефакт в руках. Все оборотни, которыми командовал Вирсэн, все те, кто перешёл в стаю Грейвса, были обращены его же руками. В момент обращения именно Вирсэн держал артефакт, поэтому они подчинялись ему. Теперь Вирсэн мёртв, а значит, эти оборотни не представляли опасности. Но восемь новоприбывших были обращены Рудгаром. Сам же Рудгар не был оборотнем. Он лишь держал артефакт в момент того, как другой оборотень кусал мальчишек. Он был их хозяином. И он жил. А значит, если он отдаст приказ, эти оборотни его выполнят. Они были опасны. Лорд Вольдеморт наблюдал за этим, извлекая сцены из самых глубин их сознания, за их страхом, за мгновением, когда человек превращался в зверя, когда чужая магия прорывалась через их плоть, ломая, искажая, делая их другими навсегда.  Тёмное искусство, превращающее волшебников в слепых хищников, ведомых только жаждой крови. Том знал, что чёрный камень в этом артефакте — источник этой силы. И теперь Лорд Вольдеморт жаждал заполучить его. Том также встретился с Игнатием Тафтом, человеком, которому довелось держать в руках артефакт, но который, по сути, не имел к нему никакого отношения. Он не изучал его, не проводил тестов, не углублялся в его магию, потому что просто не успел. Артефакт принес ему Эдмунд Гринграсс, оставил всего на несколько дней, а затем, без объяснений, просто забрал обратно. Почему? Что заставило его так резко изменить своё решение? Что произошло за этот короткий промежуток времени, что он вернулся за артефактом? Когда Тафт попытался задать вопросы, хоть что-то выяснить, Эдмунд повёл себя так, словно понятия не имел, о чём идёт речь. Как будто этого артефакта никогда не существовало. Как будто он никогда не касался его руками. Как будто он никогда его не видел и тем более не передавал его Тафту. Но Том знал, что это ложь. Разум Эдмунда он уже успел изучить. И правда была очевидна — кто-то до него отлично поработал с его сознанием. Это не было грубым вмешательством, не было варварским разрушением памяти, как если бы кто-то пытался выжечь ненужное знание. Нет, работа была аккуратной, методичной, почти искусной. Воспоминания не просто исчезли — их не осталось вовсе, как будто их никогда и не было. Обычное стирание памяти оставляет след. Человек чувствует пустоту, недостающие детали, разрозненность событий. Даже самый искусный мастер оставит в сознании швы, за которые можно потянуть. Но здесь не было швов. Сознание Эдмунда не искало утраченные фрагменты. Оно не сомневалось. Оно приняло эту пустоту так, словно она всегда там была. Кто-то очень умный и очень осторожный. Кто-то, кто не хотел, чтобы Эдмунд Гринграсс знал правду. Чужая работа. Чужая магия. Чужая воля. Но чья? Кто мог обладать таким мастерством? Кто мог стереть воспоминания так чисто, что даже он, Лорд Вольдеморт, ощущал бы лишь отсутствие, но не след? Эдмунд Гринграсс, как и предполагал Том с самого начала, оказался лишь пешкой в чьей-то игре. Но он был не просто пешкой. Он был разменной монетой, использованной и выброшенной. Том не знал, в чьих руках находился этот артефакт раньше и в чьих руках находится сейчас. Не знал, кто вложил его в руки Эдмунда, а затем так искусно вычеркнул этот эпизод из его памяти. Он не знал, кто дергал за нити, но теперь он видел саму ткань этого заговора. И он разорвёт её, нить за нитью, пока не доберётся до того, кто стоит за этим. Но пока одно было ясно. Эдмунд мне больше не нужен. Легилименция отняла у Тома много сил. Проникновение в чужой разум, особенно когда воспоминания приходилось буквально вытаскивать из самых глубин, разрушая естественные барьеры, оставляло после себя опустошение. Магия требовала возмещения, но времени на восстановление не было. Ни минуты отдыха, ни сложного ритуала, ни возможности восполнить утраченную энергию через тёмные обряды. Он опаздывал. Сегодня его ожидало куда более важное дело. Похороны Арктуруса Блэка — не просто формальное мероприятие, а событие, которое собрало вокруг себя весь цвет чистокровного общества. Там он мог наблюдать, слушать, делать выводы, но самое главное — завершить то, что было начато. Он должен был убить. Уничтожить сильного волшебника без использования палочки или заклинания, не прибегая к прямому контакту, сделать так, чтобы смерть выглядела естественной, — это требовало чудовищной концентрации и огромного количества энергии. Если бы не Малфой, Том наверняка потерял бы сознание, и тогда всё пошло бы не так. Гринграсс мог бы продолжить жить, а это было бы недопустимо. Но Абраксас оказался рядом, а значит, был источником силы, и его энергия стала той нитью, за которую Том смог удержаться в критический момент. Хотел ли Малфой этого или нет, не имело значения. Мгновение — и всё было кончено. Эдмунд Гринграсс умер на глазах у свидетелей, и ни у кого не возникло вопросов. Все знали, что он был близок с Арктурусом, что их связывали дела, что после разрыва помолвки с Софи он потерял своё положение и влияние, а теперь, потеряв последнюю опору, не выдержал. Его сердце остановилось — таков был вывод. Всё сошлось, всё выглядело так, как должно было выглядеть. Эта смерть не вызывала подозрений, её невозможно было связать с чужой волей, с вмешательством посторонних сил. Том не оставил следов. Руки Лорда Вольдеморта были чисты. Позже был приём, на котором Софи, вместо того чтобы просто принять неизбежное, вновь пыталась спорить, упрямо цепляясь за призрачный контроль над ситуацией.  Глупая. Упрямая.  Она не понимала — или не хотела понимать — что всё уже было решено, что её мнение ничего не меняло. Том наблюдал за её очередными бесполезными попытками противостоять тому, что давно было предначертано, и если бы у него оставались силы на раздражение, он бы, возможно, усмехнулся. Если бы она только знала, насколько он был уставшим в тот момент. Если бы понимала, как тонка была грань, отделяющая его сдержанность от ярости, как легко можно было его вывести из равновесия. Он ощущал опустошение после Легилименции, расход магии, внутреннее истощение, но позволить себе слабость не мог. Позволить себе потерять контроль — тем более. Он сдержался. Том Рэддл и Абраксас Малфой последовали за Орионом в его кабинет. Они должны были поговорить о делах. Но Орион, вместо того чтобы сосредоточиться на сути разговора, позволил себе отвлечься на лишнее, подняв вопрос, который Тому с самого начала казался не имеющим смысла. — Софи следует остаться на семейный ужин, — произнёс Орион ровно, почти буднично, будто это был не вопрос, не просьба, а просто констатация факта. Том даже не сразу ответил. Он просто пристально посмотрел на него, как если бы проверял, действительно ли Орион только что попытался указывать ему. — Нет, — наконец сказал он, спокойно, без лишних эмоций. — Ты же понимаешь, как это будет выглядеть? — Орион чуть подался вперёд, его голос оставался ровным, но Том уже уловил в нём напряжение. — Сегодня день похорон, наша семья… — Нет. Его голос звучал чётко, бескомпромиссно, как разрубленный клиноком воздух. — Это её семья, — он говорил всё так же спокойно, но в голосе появилось давление, как будто он действительно считал, что имеет право настаивать. — И мне кажется, она сама должна… Ты совершил ошибку Блэк. — Ты слишком много говоришь, Орион. В кабинете наступила тишина. Орион замер. Малфой сделал вид, что его здесь нет, хотя Том прекрасно знал, что Абраксас следит за каждым движением. Мгновение. Только стук старинных часов в углу комнаты и их тихое, но внезапно слишком громкое дыхание. Том не спешил. Он сделал неспешный шаг вперёд, вставая прямо напротив хозяина дома, давая ему шанс всё осознать, прочувствовать ошибку, признать её самому. Но Орион не отвёл взгляда. А значит,  ты не понимаешь. Ошибки всегда имеют последствия. Том не использовал палочку. Он не произносил ни единого заклинания. Это было не нужно. Он просто позволил своей магии высвободиться, коснуться Ориона, проникнуть внутрь, сжаться вокруг его тела, как змеиное кольцо, безжалостно, выдавливая воздух из лёгких. Орион не упал сразу, он боролся, до последнего пытаясь сохранить самообладание, не показывать боли, не дать слабину. Но Том видел, как его руки дрожат, как челюсть напряжена до предела, как взгляд, ещё мгновение назад исполненный упрямства, теперь наполнен другим. Не страхом. Нет, Орион был слишком гордым, чтобы бояться. Он осознал. Магия надавила ещё сильнее. Орион рухнул на колени. Не крича. Не произнося ни единого слова. Просто медленно опустился на пол, как если бы его тело перестало ему подчиняться. — Я дал тебе возможность говорить, — голос Тома был тихим, мягким, вкрадчивым, но именно в этом была его угроза. — Но я не давал тебе права спорить со мной. Ещё одно движение силы — почти неощутимое для самого Тома, но разрывающее Ориона изнутри, и он пошатнулся, едва удерживая голову прямо. — Мои приказы не обсуждаются. Не оспариваются. Не игнорируются. Том сделал шаг назад. И магия ослабила хватку. Орион остался на полу ещё какое-то время, не поднимаясь, не позволяя себе выглядеть сломленным, но уже понимая, что спор окончен. Том развернулся и вышел, оставив его в кабинете, в его собственном доме, напоминая ему, кто здесь действительно принимает решения. Час спустя Том сидел за барной стойкой небольшого волшебного ресторана “Ноктюрн”, расположенного в самом центре Косого переулка. Название было утончённым, но говорящим — ноктюрн, музыка ночи, тишины, скрытых тёмных углов. Заведение, как и его имя, было выдержанным, безупречным в своём оформлении, элегантным и респектабельным. Здесь не любили суеты, сюда не приходили случайные люди, здесь не было места для громких разговоров и ненужных встреч. Всё происходило размеренно, продуманно, точно. Том заказывал здесь еду уже несколько лет, и, хотя он появлялся в этом ресторане не каждый день, его ритуал оставался неизменным. Каждое утро он оставлял запись на зачарованном пергаменте, указывая, что именно должно ждать его к ужину и во сколько он придёт. Если его не было в городе или он был занят делами, заказ просто не оформлялся. Но если он приходил, то всегда в одно и то же время — ровно в 17:45. Ни минутой раньше, ни минутой позже.  Он приходил, забирал бумажный пакет с ужином и немедленно уходил. Он никогда не садился за столики, никогда не задерживался, никогда не вступал в разговоры. Здесь были клиенты, которые любили светские беседы, которые часами обсуждали политику, делились сплетнями, пытались завести полезные знакомства. Но Том не был одним из них. Ему не нужна была атмосфера ресторана, не интересовали люди, не было желания задерживаться здесь дольше, чем это было необходимо. Он не любил тратить время на обеды и ужины, но ему нужна была энергия, нужно было поддерживать тело в рабочем состоянии, восполнять силы. И “Ноктюрн” был удобным компромиссом между необходимостью и привычкой. Но сегодня всё пошло не так. На часах было уже 18:15, а его заказ так и не появился. Том сидел у стойки, почти бесшумно барабаня пальцами по её гладкой поверхности. Это было не проявление раздражения — лишь рефлекс, жест, за которым скрывалась неизменная, выжидающая тишина. Ресторан был слишком многолюден. Запахи специй, тушёного мяса, выпечки, дорогого вина — всё это перемешивалось с ненужными шумами, которые Том ненавидел. Перезвон бокалов, смех, чей-то громкий разговор за дальним столиком, официанты, двигающиеся слишком быстро, слишком хаотично.  То и дело кто-то забирал свой заказ, выходил, а он продолжал ждать. Ждать. Какое невыносимое слово. Как непростительно так бессмысленно терять время. Именно в этот момент он почувствовал движение в пространстве. Магия его дома дрогнула. Контур защитных чар на мгновение разомкнулся, впуская гостя. Софи. Она опоздала. Тонкая, рассеянная улыбка тронула его губы. Иногда ему казалось, что она делает это намеренно. Проверяет границы. Испытывает его терпение. Он медленно перевёл взгляд на часы, просто чтобы зафиксировать факт. 18:17. Она опоздала. Мой заказ тоже. Крайне нежелательная синхронность. Люди по-прежнему брали свои пакеты, официанты мелькали среди столиков, а он по-прежнему ждал. Том провёл пальцем по стойке, на долю секунды позволив себе подумать о самом простом решении. Империус на повара — и всё будет готово через минуту. Как просто. Как соблазнительно. Но он сдержался. Пока что. Том вновь взглянул на часы. Его терпение иссякло. Он поднялся, собираясь уйти, но в этот момент к нему подошла официантка — молодая, миниатюрная блондинка с выразительными карими глазами. Она была слишком юной, едва ли достигла совершеннолетия, но уже научилась смотреть на мужчин так, как будто в каждом её взгляде таился вопрос, а в улыбке — скрытое обещание. — Прошу простить за ожидание, мистер Рэддл, — её голос звучал мягко, но быстро, словно она пыталась загладить вину не только словами, но и тем, как говорила. Она нервно поправила волосы, а на её лице появился лёгкий румянец. — Ваш ужин, сэр. Она протянула ему коричневый бумажный пакет обеими руками, чуть подавшись вперёд, словно бы невзначай уменьшая расстояние между ними. — Дело в том, что у нас случилось неприятное происшествие на кухне, и из-за этого такая задержка, — продолжила она, почти торопясь, но с той ноткой мягкости, которая выдавала не только желание оправдаться, но и желание понравиться. Том видел подобные взгляды сотни раз. Ему не нужно было прилагать усилий, чтобы привлекать внимание женщин. Его не интересовало их мнение, он не искал расположения, но всё же они смотрели на него. Их тянуло к нему — к тому, как он двигался, как говорил, как молчал. Их притягивала его сдержанная, но ощутимая власть, его непроницаемость, его тёмная энергия, от которой невозможно было отвести взгляд. И она тоже чувствовала это. — Всё в порядке. Я всё понимаю, — его голос был низким, спокойным, тёплым. Он улыбнулся. Том смотрел на неё так, как он умел. Глубже. Проникая в саму суть. Заглядывая за оболочку, касаясь самых уязвимых точек её сознания. Волшебник видел, как в её груди что-то дрогнуло, словно сердце на мгновение потеряло ритм, как её дыхание стало неровным, как пальцы непроизвольно сжали передник. Она опустила взгляд в пол, смущённо отводя глаза. — Приношу свои извинения ещё раз, мистер Рэддл, — пробормотала она, уже не так уверенно. Только сейчас он взял у неё пакет. — Вэнди. Она вздрогнула. Его голос не изменился, но в нём появилось нечто другое. Неуловимое. Опасное. Его черты лица оставались благородно-спокойными, но теперь в них читался холод, от которого стыла кровь. — Впредь этого не должно повториться. Он не угрожал. Но каждое слово падало в пространство с такой весомостью, что его просто нельзя было не воспринять всерьёз. — Я очень не люблю, когда меня заставляют ждать. Он видел, как из её глаз исчезло кокетство. Как на смену игривости пришло непонимание, а затем страх. Это было моментально. Подсознательно. Она не могла бы объяснить, что именно её испугало. Но она почувствовала что-то неподвластное её пониманию, не укладывающееся в привычные рамки восприятия. Он насладился этим мгновением. А затем вновь улыбнулся. Спокойно. Легко. Как будто ничего не произошло. — Хорошего вам вечера, Вэнди, — произнёс он вежливо и, положив на стойку деньги, развернулся и вышел. Оставляя её в нерешительности, в растерянности, в замешательстве. В ощущении, что она только что пересеклась с кем-то, кто выходит за границы её понимания. Когда Том вернулся домой, его взгляд сразу нашёл её. Софи сидела на краешке дивана, будто готовая подняться в любую секунду. Она не была расслаблена, её руки аккуратно сложены на коленях, но Том заметил, как её пальцы нетерпеливо, почти незаметно, теребят подол платья. Она ждала его. Это было очевидно. Том не только видел это, он чувствовал. Она сменила траурное чёрное платье на тёмно-бордовое, более повседневное, почти домашнее. Оно мягко облегало её тело, подчёркивая линию плеч, изгиб талии. Даже на расстоянии он мог ощутить под пальцами текстуру ткани, угадывать её тёплую, бархатистую гладкость. Но не только это привлекло его внимание. Она не держала в руках книгу, как обычно. Не делала вид, что занята. Она просто сидела и ждала его. И это было приятно. — Ты уже успела что-то натворить, раз сидишь с таким виноватым лицом? — спросил Том, позволив лёгкой улыбке тронуть уголки губ. Он медленно расстегнул пальто, сбрасывая его с плеч. Софи поднялась с дивана и сделала пару шагов ему навстречу. Она приветствовала его не словами, а своим присутствием, своей тишиной, своей готовностью к нему. И это тоже было приятно. Том не торопился. Отложил бумажный пакет с ужином на стол, сделал шаг, ещё один, и оказался слишком близко. Софи запрокинула голову, встречая его взгляд. Он наклонился, его губы коснулись её губ. Этот поцелуй был не требовательным, не глубоким, но и не невинным. Он был утверждающим. Ты здесь. Я здесь. Он длился недолго, но этого было достаточно. Когда Том отстранился, его руки по-прежнему касались её, удерживая, закрепляя. — Меня немного задержали, но я очень сомневаюсь, что моё отсутствие — причина твоего настроения, — его голос был спокойным, хоть он знал, что Софи и так не скажет всей правды. — Прости, — тихо сказала она, слегка улыбаясь, но Том знал, что эта улыбка не была настоящей. — Это был трудный день. — Для меня тоже, — признался он, легко проведя пальцами по её талии. Это было такое лёгкое, неуловимое прикосновение, что его можно было принять за случайность, но перед тем как он убрал руки, она сглотнула. Том отошёл к кухонным шкафам и, не используя магию, без лишних усилий достал тарелки — так, словно это было для него так же естественно, как дыхание.  Софи не сразу отвела от него взгляд. Затем она подошла к столу и развернула бумажный пакет, выпуская тёплый, насыщенный аромат горячей еды. — Что ты принёс? — спросила она, наклоняясь чуть ближе, вдыхая запахи. — Кедгери, — ответил Том, доставая деревянную доску и острый нож. Софи нахмурилась. — Оу… — в её голосе прозвучало разочарование. Том взглянул на неё, наблюдая за реакцией, затем слегка изогнул бровь. — Не любишь рыбу? — спросил он с лёгким оттенком насмешки. — Скажем так, — пожала плечами Софи, не глядя на него. — Она не входит в десятку моих любимых блюд. — Очень жаль, — заметил он с ленивой иронией, начиная разрезать спелые, сочные помидоры. — Рыба полезна. Том посмотрел на неё поверх лезвия ножа. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. — Вряд ли ты наешься одним салатом, — произнёс он, бросая нарезанные куски в миску, звук удара о дерево был тихий, но отчётливый. — Я могу сделать тебе бутерброды… но не за “спасибо”, конечно. Он не усмехнулся — просто смотрел на неё, намеренно, слишком долго, слишком пристально. Софи не отвела глаз. Она могла бы согласиться. Но не собиралась давать ему такую лёгкую победу. — Нет уж, — сказала она, теперь уже искренне улыбаясь. — Я буду рыбу. Том кивнул, его губы тронула тень улыбки. Она не только знала правила игры, но и умела их соблюдать. — Ты не используешь магию? — спросила Софи, садясь на высокий стул возле кухонной тумбы. Она устроилась так, чтобы видеть каждое его движение. Наблюдатель, гость, свидетель — но не участник. Пока что. Её взгляд скользил по его рукам, по точным, размеренным движениям, по тому, как острый нож плавно скользил по доске, рассекая овощи с безупречной точностью. Она видела, насколько уверенно он управлялся с лезвием, но время от времени её плечи чуть напрягались, будто в глубине сознания мелькала мысль о том, как легко это лезвие могло бы вонзиться прямо в её сердце. Том, конечно, заметил. — В данном случае не хочу тратить энергию, — сказал он, не поднимая взгляда от нарезки. — Я и так израсходовал её достаточно за сегодняшний день. Он ненадолго замолчал, словно обдумывая, стоит ли говорить дальше. — Да и иногда, — продолжил он, его голос стал мягче, задумчивее, — есть вещи, которые стоит делать без магии. Такие простые, рутинные движения. Они помогают очистить голову, упорядочить мысли. Он закончил нарезку и лениво опёрся ладонями о тумбу. Всё бы ничего, но в его руке всё ещё был нож. Том взглянул ей в глаза. — Ну же, — его голос стал ниже, тише. — Задай мне вопрос, который действительно тебя волнует. Она чувствовала его близость и его силу. — Ты же знаешь, — продолжил он, чуть наклонив голову, пристрастно изучая выражение её лица. — Я всегда терпелив к твоим вопросам. В отличие от твоих отказов. Он выделил последнее слово с явным намёком. “Нет.” Он помнил. Он напомнил ей. О том как она пыталась спорить с ним на приёме. Как она пыталась поставить его перед фактом, как будто могла диктовать условия. Софи бросила быстрый взгляд на нож в его руке. Том заметил это и ухмыльнулся. Не сводя с неё глаз, он медленно повернул кисть и бросил нож в раковину. Звук удара металла о фарфор разрезал пространство. Потом он не спеша достал палочку, и одним плавным взмахом вернул магию в процесс приготовления ужина. Теперь всё продолжилось без его участия. Он же повернулся и занял место за круглым столом. Софи последовала его примеру. Она могла бы оттянуть момент, могла бы говорить о чём-то незначительном, могла бы попытаться обойти то, чего он ждал.  Но было слишком тихо.  Она знала — он ждал. Ждал вопроса. И она не могла молчать вечно. — Он жив? — её голос прозвучал тише обычного, и он сразу понял, что этот вопрос тревожил её не меньше, чем сам факт того, что она его задала. Том задержался на мгновение, изучая её лицо, и, заметив, как она напряжённо ждёт ответа, чуть приподнял бровь. — Эдмунд, — поспешно добавила она, зная, что он специально сделал вид, будто не понял, о ком речь. — Нет, — коротко ответил Том, спокойно поднеся бокал с водой к губам. — Ты убил его? — Неужели ты решила приписать мне все грехи мира, дорогая? — его голос прозвучал с иронией. Он взял ложку и небрежно перемешал кедгери в своей тарелке. — Согласно целителям из Мунго, у него случился сердечный приступ. Софи несколько секунд смотрела на него, а затем, выдохнув, чуть расслабилась. Том видел, как её плечи опустились, как напряжение медленно отпускало её, и даже подумал о том, чтобы позволить ей поверить в эту версию. Но затем передумал. Он разломил кусок хлеба пальцами и спокойно добавил: — Но ты права. Я убил его. Том произнёс это так же легко, как если бы рассказывал, что пил сегодня утром чай, без малейшего колебания, без намёка на раскаяние. Софи напряглась так же резко, как до этого расслабилась. Её рука, сжимающая вилку, дрогнула. Она опустила взгляд в тарелку, но Том знал, что теперь она не чувствовала вкуса еды. — За то, что он рассказал мне про болезнь Арктуруса? — спросила она, наконец заставляя себя снова посмотреть на него. — Нет, — Том сделал новый глоток воды и, чуть наклонившись вперёд, посмотрел на неё пристально. — Не кажется ли тебе, что смерть — это слишком большая цена за несколько необдуманных слов? Она нахмурилась, не понимая. — Ты действительно думаешь, что я хотел скрыть от тебя причину смерти Арктуруса? — он поставил бокал обратно на стол. — Уверяю тебя, мне нет до этого никакого дела. Софи молча сжимала вилку, и он видел, как её мысли метались, как она пыталась разложить всё по полочкам. — Ты знаешь обо мне уже столько, что сомневаюсь, что эта информация сделает мой образ в твоей голове ещё хуже, — продолжил он спокойно. — А даже если бы это было так, меня это абсолютно не беспокоит. Она прикусила губу, обдумывая его слова, затем медленно положила вилку на край тарелки. — Орион не хотел, чтобы я знала? — Именно так. — Тогда почему? — в её голосе звучала неподдельная горечь. Тома это разозлило. Почему она так переживает за них? Он сжал бокал в руке сильнее, и стекло тихо скрипнуло. — Почему я его убил? — переспросил Том, и в его голосе слышалась тень насмешки, будто сам вопрос казался ему странным. — Ты сама знаешь ответ. Он предал меня, плёл интриги за моей спиной. Ты же не думала, что я это прощу? К тому же он тронул то, что принадлежит мне. Не было необходимости в уточнениях, намёк прозвучал достаточно ясно. Её лицо оставалось бесстрастным, но Том уловил печаль в её глазах и смятение в её взгляде. Ему это не нравилось. — Ты жалеешь его? — он посмотрел на неё, изучая выражение её лица, а затем добавил чуть тише, но весомее: — Он ведь пытался тебя изнасиловать, Софи. — Но не сделал этого. Я умею за себя постоять. — Эдмунд был сильным волшебником. Я видел его на дуэли. Ты явно недооцениваешь его способности и, что куда опаснее, переоцениваешь его моральные качества. Том взял кусок хлеба, разломил его пальцами, позволив крошкам упасть на тарелку, затем продолжил всё тем же ровным голосом. — Я знал его достаточно хорошо. Он бы сделал это, если бы ему не помешала его сестра. Софи отвела взгляд, но не перебила его. — Гвэндолин идеализировала его, но, как ни странно, он действительно её любил. Или, по крайней мере, был в этом уверен. Хотя сомневаюсь, что Эдмунд вообще был способен на такое чувство. Волшебница долго смотрела в свою тарелку, водя по её краю вилкой, словно думала, стоит ли вообще продолжать этот разговор. — Я не считаю, что он заслуживал смерти, — наконец сказала она, голос её звучал глухо. Том усмехнулся про себя. Она могла осуждать его поступки, но сама мысль о том, что кто-то действительно мог заслужить смерть, казалась ей чуждой. — Он стал бесполезен для меня, — спокойно ответил он. В этом и была разница между ними. Для неё жизнь Эдмунда что-то значила. Для него — нет. — Его способности потеряли ценность после легилименции Лестрейнджа. Он всё ещё оставался наследником Гринграссов, но и эту проблему я решил. Софи подняла голову, внимательно слушая. — Вскоре Гвэндолин Гринграсс выйдет замуж за Корбана Яксли, — продолжил он. — И в качестве приданого получит не только наследство, оставленное ей родителями, но и всё, что принадлежало Эдмунду. Он спокойно доел последний кусок и отложил приборы. — А значит, всем этим будет распоряжаться Корбан. И уверяю тебя, он об этом не забудет. — Это жестоко и неправильно. — тихо произнесла Софи, после чего сжала губы. Она могла бы сказать что-то ещё, но он видел, как она нервничала всё больше. Её движения становились чуть резче, её пальцы на мгновение напряглись, но она не позволяла себе сорваться. Том наслаждался этим. Она могла спорить с ним, возмущаться, называть это жестокостью, но она сидела здесь, напротив него, за одним столом, в его доме. И она знала, что никуда не уйдёт. — Милая, мы же не познакомились вчера, — Том говорил мягко, его голос был обволакивающим. — Ты ведь знаешь какой я. И знаешь, как я отношусь к слезам и истерикам. Он сидел напротив, облокотившись на стол, и его взгляд был внимательным, но не жёстким. Он не давил на неё, не принуждал — он просто ждал. — Так что, — продолжил он чуть тише, — возьми себя в руки и не задавай вопросов, если не готова услышать на них ответ. Софи глубоко вдохнула, не отводя взгляда. Она не собиралась давать ему возможность диктовать ей, о чём говорить и что чувствовать. — К чему была такая спешка? Почему мне нельзя было остаться на ужин с семьёй? — спросила она, и в её голосе не было страха, только ровное, спокойное любопытство. Она меняла тему разговора, и это, безусловно, было правильным решением. — Была какая-то причина или это просто твоё желание? — А моего желания недостаточно? — спросил Том, не повышая голоса, но тон его изменился, в нём появилась лёгкая тень недовольства, которую Софи уловила мгновенно. Она на секунду задержала дыхание, а потом быстро кивнула. — Да, конечно, — сказала она, не желая провоцировать его дальше. Он улыбнулся, чуть медленнее, чем обычно, позволяя этой улыбке растянуться на долю секунды дольше. — Считай это проявлением моей заботы, — его голос снова стал лёгким, почти шутливым, но Софи знала, что за этим не стояло ничего похожего на шутку. — Хотя, конечно, ты же понимаешь, что я ничего не делаю бескорыстно. Он придвинулся к ней, не вставая со своего места, а просто скользнув стулом ближе, словно стирая границы между ними. Его пальцы мягко коснулись её подбородка. Софи не отстранилась. Он наклонился чуть ниже, заставляя её посмотреть ему в глаза. — Причина в том, что ты называешь Блэков своей “семьёй”. Ты слишком к ним привязалась, — продолжил он, но его голос стал жестким. — И мне это не нравится. Том коснулся большим пальцем её нижней губы, прежде чем убрать руку. — Они гнилые люди до самого основания, — продолжил он, — Они не стоят твоей любви. Сам факт, что ты умерла от проклятия одной из них, уже говорит сам за себя. Софи чуть приоткрыла рот, но всё ещё не знала, что сказать. — Значит, ты считаешь себя лучше них? — Я не просто считаю, — Том усмехнулся, позволяя ей ощутить всю глубину своей уверенности. — Я знаю, что лучше них. И лучше кого-либо. Ты ведь тоже так считаешь, Софи. Просто признай это. Она посмотрела на него пристально, словно пыталась разглядеть что-то за маской его самоуверенности. — Ты убил Арктуруса? Том не отвёл взгляда, даже не сделал вид, что удивлён её вопросом. — Нет, — произнёс он без колебаний, но заметил, как её лицо дрогнуло от явного удивления. Софи не ожидала этого ответа. — Он не пожелал встретиться со мной лично, — пояснил он с той же холодной откровенностью, с какой обсуждал бы стратегию очередной политической игры. — Но я объяснил Ориону, как именно это сделать, чтобы всё выглядело как естественное развитие вашей семейной болезни. Чтобы никто не задал лишних вопросов. — А её? Ты убил её? Софи? — Думаю, да, — произнёс он, пожав плечами, как если бы это не имело особого значения. — Но у меня не было такой цели. Софи даже не моргнула, но он видел, как её дыхание стало медленнее, как в глазах мелькнуло что-то странное — не страх, не осуждение, а вопрос, на который она, возможно, не хотела знать ответа. — Я был зол и, возможно, немного переусердствовал с наказанием. Я не испытывал к ней никаких тёплых чувств, так что счёл ненужным делиться своей энергией. Его голос был ровным, но в нём не было ни капли раскаяния, ни даже намёка на сожаление. — В последний раз, когда я видел её, — добавил он задумчиво, — она была жива и вполне довольна. Или, по крайней мере, ей так казалось. Том наблюдал за Софи. Он видел, как её мысли сменяли одна другую, как лицо её то темнело, то светлело от эмоций, которыми она не могла управлять. Это его раздражало. Он дал ей время осознать сказанное, надеясь, что она возьмёт себя в руки, что не станет провоцировать его слезами и попытками докопаться до того, что уже не имело значения. Но он ошибся. Первые слёзы скатились в её тарелку. Том не стал ждать. Один плавный взмах палочки — и ужин завершился. Недоеденная еда исчезла с тарелок, сама посуда полетела в сторону кухни, заняв свои места, а остатки ужина аккуратно разошлись по полкам. Не сказав ни слова, он поднялся и взял её за руку, легко, но уверенно потянув за собой в сторону гостиной. — Прекрати это, — произнёс он негромко, касаясь пальцами её губ. Они дрожали, но он чувствовал, что это не было вызвано страхом. Скорее усталостью, измотанностью, перегрузкой эмоциями, с которыми она не знала, что делать. — Ты ведь знаешь, как это на меня действует, — его голос стал ещё тише, когда он наклонился ближе, обнимая её. Она выдохнула, будто собирая силы, и, закрыв глаза, прошептала: — Прости. Том почувствовал, как её пальцы коснулись его плеча, но не сжали, а просто легли, едва ощутимо, прося о поддержке. — Это был трудный день. Мне трудно держать маску. Дай мне всего пару минут, и я успокоюсь. Он кивнул. — Конечно, — произнёс он ровно, отстраняясь. Ему не нужно было больше слов. Он уже видел, что она действительно пытается взять себя в руки. — Ты распаковала вещи? — Нет, — тихо ответила девушка, сделав шаг назад. — Я не знала, что могу себе позволить, а что нет. — Это теперь твой дом. Ты вправе решать, где что положить. Меня это не беспокоит. Развернувшись, он направился в кабинет, оставляя её одну. Том оставил двери открытыми, не делая на этом особого акцента, но намеренно. Он хотел, чтобы она знала — она может войти, когда сочтёт нужным, может заговорить, задать вопрос, найти его взглядом. Но в то же время он даёт ей только немного времени, чтобы взять себя в руки, подавить эмоции, привести их в порядок. Чтобы вернуться к нему не со слезами на глазах, а в том состоянии, в котором он хотел её видеть. Он занялся переводом старого фолианта, погружаясь в ритуальную магию, но его разум всё равно то и дело возвращался к ней. Ему нравилось ощущать её присутствие даже в другой комнате. Эта мысль задержалась в его сознании, и он отложил её, прежде чем вернуться к строкам на потемневшем от времени пергаменте. Он не сразу заметил, как воздух в кабинете изменился, как в нём появилось нечто тонкое, живое, согревающее. Софи вошла тихо, бесшумно, но её приближение Том почувствовал. Она подошла ближе, и он не обернулся. Сначала он ощутил её дыхание. Оно было лёгким, тёплым, касалось его кожи у шеи, заставляя мышцы чуть напрячься, словно в предвкушении. Затем её губы коснулись его, мягко, осторожно, пробуждая в нём ощущение интимности, не требующей слов. Её локоны упали ему на плечо, лёгкие, как шёлк, и Том закрыл глаза всего на одно мгновение, прежде чем позволить себе насладиться этим прикосновением. Софи положила руку на его плечо, и он почувствовал, как она делает едва заметный шаг вперёд, будто неуверенно проверяя границы, прежде чем он решит, насколько далеко позволит ей зайти. Но границы здесь устанавливал только он. Том поймал её руку, его пальцы сомкнулись на её запястье, и в следующий миг она уже оказалась у него на коленях, её движения сбились, но не от неожиданности, а от того, как легко он распоряжался её телом. На её лице играла лёгкая улыбка — странная, переменчивая, не до конца искренняя, но и не наигранная. Том вглядывался в её глаза, пытаясь понять, что скрывается за этой тенью эмоции.  Она боялась. Это было неизменно. Он видел это в напряжении её плеч, в том, как её пальцы осторожно коснулись его одежды. Этот страх был с ней всегда, он жил в её взгляде, в каждом движении, в каждом вдохе. Но она не отстранялась. Она принимала его, как неизбежность. — Я люблю тебя, Софи, — его голос был ровным и в нём ощущалась абсолютная уверенность, не требующая ни доказательств, ни признания. — И в моих силах защитить твоё сердце от этого жестокого мира. Её дыхание было едва слышно, почти растворялось в тишине между ними. Он наклонился ближе, пальцы легко скользнули по её запястью. Прикосновение было ощутимым, но скорее знаком напоминания, чем удерживания. — Но я не смогу защитить тебя от самого себя, если ты встанешь на моём пути. Он видел, как она задержала дыхание. Её пальцы всё ещё касались его плеча, но теперь он чувствовал в этом прикосновении напряжение. — Чем быстрее ты примешь порядок, который я установил, тем будет лучше для тебя. — Ты говоришь о любви, — произнесла Софи, её голос был тихим, но не дрожал. Она провела пальцами по его плечу, по шее, медленно, задумчиво, словно пытаясь на ощупь понять, кем он был для неё на самом деле. — И при этом мне угрожаешь? А потом рассмеялась. Этот звук был неожиданным, живым, искренним. Том ощутил этот момент слишком чётко, слишком ярко. Что-то внутри него дрогнуло и он в очередной раз ощутил приятное тепло где-то глубоко. Сумасшедшая ведьма. Только у неё одной хватает отваги дерзить мне так откровенно. И только ей одной я позволяю подобное. Том притянул её ближе, резко, властно, так, чтобы она почувствовала, кому принадлежит, отрезая любой путь к отступлению. Он чувствовал, как её сердце замерло на долю секунды, прежде чем застучать быстрее. Опасный огонь вспыхнул в его глазах, отражаясь в её зрачках. А затем он поцеловал её. Этот поцелуй не был ни мягким, ни нежным. Он был утверждающим, захватывающим, притягивающим. Он не оставлял выбора. Только её, его, их связь, от которой уже невозможно было уйти. Том не поправил Софи, не стал объяснять, что любовь и угроза — для него вещи неразделимые. Не потому, что он хотел напугать её или поставить на место, а потому, что иначе не умел. Том Марволо Рэддл не любил просто так. Любовь без власти? Это иллюзия. Без силы, без контроля, без границ и порядка, любовь превращается в хаос. В нечто необузданное, бесформенное, что нельзя держать в руках. А Том всегда держал в руках всё, что принадлежало ему. Если он любил — он владел. Если он владел — он контролировал. Если он контролировал — он не позволял другому выйти за рамки установленных им правил. Любовь — это не слабость. Не жертва. Не безусловная, глупая привязанность, лишённая смысла. Любовь — это власть. Любовь — это порядок, который он выстраивает. И если кто-то посмеет его разрушить, он уничтожит эту любовь, прежде чем позволит ей уничтожить его.