Крик на закате

Залейте мне в глаза красного перца, чтобы я мог себе позволить пролить слезы, затвердевшие где-то внутри. Как всегда, во всем виноват только я. Как всегда, это задело и дядю. Лишь одно хорошо — сейчас у него есть повод для счастья, возможность нянчить внучку. Внучку. Да. Именно это. Именно так. Это моя вина. Это. И та, что её принесла — тоже. Она — дура. Идиотка. И не умеет слышать, когда ей говорят. Слова «нет» не бывает. Быть кому-то ненужной — трагедия. Почему я это сделал? Алое солнце вдалеке не знает ответа. Потому что его нет. Если бы можно было догореть с закатом, я бы все равно не имел права так и сделать. — Слава, а ты, наконец, где?! Вечно приходится тебя ждать! Нет ничего странного и неправильного в том, что она меня ненавидит. Странно и неправильно, что при этом она хочет постоянно быть рядом. Наш номер на двоих, а дядин — отдельно, и с ним живёт и наша совсем крошечная дочь. И чудом мне бы считать, что она… Арина… Моя жена. Не показывает своего отношения при дяде никогда. Я должен быть благодарен. Ведь я совсем не хочу, чтобы дядя возненавидел меня. Тогда я останусь совсем один. И сойду с ума. — Я готов. Я отвернулся от окна резко, одним движением. Она воплощала собой недовольство. — Ребёнок от голода будет умирать, а он — в окно смотреть! — Ужин только через час, — но сегодня у нас великие планы — насколько может быть великим план отправиться в сауну всем «счастливым семейством». — Вот именно, нельзя же опаздывать! — Идём. Вот вещи Аночки, — я знаю. Я не был нормален в тот миг, когда назвал дочь Анжелой. Но имя это почти родовое, синонимичное имени моей бабушки, пугавшей мать так сильно… — Ну что ты взял, что ты взял?! Это все не то! Тебя с ней даже оставить нельзя! И снова я смотрел, как она убирает все, что я собрал, а затем складывает назад, ничего не меняя. Наша дочь всегда с дядей. Дядя и не хочет с ней расставаться. Но я знаю, что справился бы, если бы был шанс. Только я не стремлюсь. А она не позволяет, хотя и сама совсем как будто не хочет провести с дочерью… Лишней минуты. Должно быть, все, что её занимает — месть. И я не могу винить. Только не могу и понять. Как я до этого опустился? — Ну вот. Теперь идем. И она, едва шагнув за дверь, заколотила по дядиной двери. — Дядя, дядя, выходи, мы со Славиком готовы! Да. Она ведёт себя так, как если бы дядя Валя был и её собственным тоже. Дядя, едва открыв, в который раз строго приподнял брови и аристократично улыбнулся, тем самым составив своё коронное выражение лица: «Какой я тебе дядя, виверна хвосторогая». — Валерий Леонидович, а то мне опять неловко, — даже с ребёнком на руках, он вышел как актриса на красную дорожку. — Полагаю, в сауне без нас не случилось пожара, так зачем на него торопиться? К тому же, Аночка ещё не совсем проснулась, и, полагаю, будет не в восторге от водяной побудки в сонную мордочку. Правда, Ань?.. — дядя фыркнул и поцеловал внучку в макушку, кажется, совершенно забыв об Арине. — Я лучше знаю! Да и сколько можно? Когда ты сказал, что мы едем за границу, я думала… А это просто дыра. Вокруг никого. Ради чего было бросать родину?! Дядя закатил глаза, тяжело вздохнул, и я подхватил его вздох. КГБ. Или, правильнее, его младшее дитя, жертва аборта. Академия. Ни ради себя, ни ради даже меня, дядя не хотел убегать от неё, но теперь оставаться и сражаться, значило бы ставить под удар малышку. И мы сбежали, с огромным трудом. Сюда, в отель, построенный внутри древнего замка. Мы отрезаны от всех, в самом деле. Границей от академии. Снегом от людей. Несколько дней назад, дорога ещё была. Теперь её замело напрочь, и сбежать отсюда почти невозможно. Мистер Спринг, хозяин отеля, очень четко сказал, что снегоход нужен лишь на крайний случай и ни за какие деньги выдан заскучавшим не будет. Если бы не малышка, я бы думал, что лучше бы сидел в блоке тринадцать. А сейчас я от дяди почти отрезан. Сам себя отрезал. Если подпустить его ближе, он поймет, что что-то не так. Он уже чувствует, что что-то не так. — Малышке здесь хорошо, — твёрдо сказал я. — А нам? — тут же возмутилась Арина. А нам плохо было бы везде. — Еда, вода, свежий воздух, здоровый сон, зал для спорта и чуть-чуть надоедливых собеседников, — таких, как сын хозяина гостиницы, тонкий и звонкий Лоуренс, или таких, как недавно явившийся мастер на все руки, Мик, чьи гриммасы, кажется, смешат Аночку… Да даже и сам хозяин, высокий, выше даже дяди, мистер Спринг, вполне способен вести увлекательные беседы. Арине не на что жаловаться. Кроме как на причину, почему все мы здесь оказались. — Всё есть. Она страдальчески вздохнула. — Хозяин говорил что-то о лыжах в гараже… — задумчиво протянул дядя. — И, кажется, намекал, что следует поспешить, пока его сын не стёр и их в труху… А прогулки на воздухе, кажется, снимают стресс, развивают ягодичную мускулатуру и уменьшают желание убива… То есть, не при ребенке, — он погладил Аночку по голове, смерив Арину очередным строгим взглядом. — Думаю, полчаса после ужина не будут лишними. Что ж. Хорошая мысль. Хотя бы не будет причины говорить друг с другом.

***

Сауна была уютная. Оформленная так, словно ты находишься где-то у самого настоящего чистого озера в лесу. Даже вход в купальню сделан гладким, без ступеней. И играет очень тихая музыка, близкая к природным звукам. Дядя и здесь собирался отдать все время Аночке. Но как только Арина занялась собой, я отнял у него малышку. Дяде тоже нужно отдыхать. А мне нужен отдых от меня. Неужели так и будет всегда? Всю жизнь? Столько опасностей, столько злости, столько схваток — а теперь тишина глубочайшая, ужасающая. И разъедающий страх увидеть «жену» обнажённой хотя бы один раз. И горящий точно клеймо запрет выдавать себя, ведь впервые я могу стать ужасным в глазах дяди. Может быть, это чудо, что малышка такая весёлая. Брызгается во все стороны и дёргается, будто хочет сама плыть. А дядя… Да его хоть привяжи. Он беспокоится и слишком легко поддаётся умилению. Неужели в академии верят, что он — худшее зло современности? Лгут. Просто он неудобный и заставить его молчать почти нельзя. Так что он подплыл к нам, чтобы веселить Аночку своим талантом надувать щеки и пускать пузыри в воде. Я даже почти смеялся. До той минуты, пока… — Ну хватит. Застудите. И вообще, пора ей побыть с мамой, — но в этих словах так громко, так явно звучало совсем другое: «Не смейте веселиться, никто из вас этого не заслуживает». Но ведь дядя… Совсем не виноват. Арина вытянула малышку из наших рук, чтобы посадить в мелкий таз, куда все лилась и лилась вода из душа. Дядя смотрел будто виновато. И с сожалением. — А ты не замерзнешь,…? Я знаю точно. Там осталась пауза. Там осталось милое имя, которым он звал меня. Но знаю, если сказать, что оно все ещё мне нужно, он вновь вернётся к нему, несмотря на все слова Арины. — Не раньше, чем ты. Но можно пойти погреться. Дядю, правда, пришлось уводить почти силой — он доверял таланту Арины не больше, чем она — моему.