Крик на закате

Тепло и сухость тут же окружили и словно ослабили все. Бдительность. Осторожность. И способность держаться. Боюсь, мне было слишком легко задремать на полотенце, а там совсем перестать осознавать… Этого нельзя допускать. Поэтому я сел рядом с дядей, а когда он чуть расслабился, прижался к его груди. Я не могу ему сказать. Но я не могу совсем без него. Дядя обнял меня. Быстро и как будто чересчур жадно, но с деланной детской обидой в голосе протянул: — А я думал, что ты слишком взрослый, чтобы ласкаться к Дядюшке, раз уж так драматично велел ему не лезть в твою постель!.. Да. Когда Рина только появилась, я накричал на него, чтобы только он перестал задавать вопросы с такой настойчивостью. Накричал от страха. И мне все еще ужасно стыдно. Но я все еще знаю, что по-другому дядю было бы не отвадить. — Это не значило, что я тебя больше не люблю, дядюшка! — казалось, он сам хотел, сам ждал, сам даже просил меня стать достаточно взрослым, чтобы не звать его в мою постель. Но я не мог. Не хотел. И до сих пор… Я люблю его. Так безнадёжно-сильно, что… Попал в эту нелепую и мерзкую историю. Это не оправдание. И дядя, конечно, нисколько не виноват… Всего лишь один раз я позволил себе напиться. И теперь у меня нет меня. Ничего не помню о той ночи. Лишь утро и дядю, очень встревоженного и бледного. Он спрашивал, что было, что со мной случилось, нужно ли помочь. А я не помнил. И не понимал его совсем. — Посмотри на меня, — дядина рука мягко коснулась моей щеки и медленно подняла голову вверх, не встретив сопротивления, — и скажи, что она не монстр сонного паралича и не пьёт твою кровь по ночам, а глупый дядя просто ревнует. Да. Не монстр. И не по ночам. Но пьёт, не скрывая. Никому я не позволил бы этого, но ей… Не чувствовал себя в праве противостоять. После того, что сделал, а потом забыл. А взгляд дяди такой… Дядин. Что ужасно трудно выносить. — Дядя ревнует? — боюсь, даже глупое выражение вышло жалким, и я не смог долго смотреть дяде в глаза. — Почему? — так поздно, когда уже ничего не изменить. — Потому что, — дядя шумно вздохнул и прикрыл глаза, — я не могу изображать невозмутимость, пока ты буквально медленно умираешь рядом с человеком, который с тобой как будто лишь из злого умысла. К тому же, женщина… И Аня… Ты слишком боялся стать таким, как Коля, чтобы не следить за подобным. Слишком много необычных вещей в одном месте, чтобы просто отмахнуться от них и сказать, что все нормально!.. Это во-первых… — дядя отвёл взгляд, кажется, совершенно этого не заметив. — Обманщик… — только голос противно выдаёт, что это относится к нам обоим. Страшно от того, что я ещё хуже, чем «Коля». Он-то всего лишь честно не хотел иметь такого сына, как я, и просто оставил его, уехав в Африку на годы. — Это не ревность, это беспокойство, — но и оно меня радует. Ранит и радует, ведь дядя все ещё со мной. — Не без этого… — дядя чмокнул меня в макушку, но больше не стремился встретиться взглядами. — Но сначала следовало бы вытянуть тебя из этого и отправить к врачу, который поможет разобраться с последствиями, а потом уже… Решать, нужно ли тебе знать «во-вторых». — Врачи не помогут, — я вздохнул. Как ты дядю ни гоняй, как ни брызгай водой, как ни занимай время, как ни обижай… Все равно он будет видеть. Слишком много. Как-то невольно я сжал его. Смял изо всех сил. — Я преступник. И ты — тоже. А она — мать. И этого достаточно, — чтобы никто не подумал оставить малышку с нами ни в одном из случаев. — Что-то я не заметил у этой матери особой привязанности к тебе, — он поцеловал меня в лоб, неустанно гладя по плечам и спине, — и посмотрел бы я, как она останется наедине с Аночкой на весь день… Полагаю, признай она свою… Усталость от брака, мы могли бы взаимовыгодно договориться, так, чтобы она не мозолила нам глаза. — Я предлагал!.. — так отчаянно, в самом начале. — Но, видно, её растил кто-то такой же, как бабушка Геля… — которая так прочно вбила в голову Кристине Витальевне, что это её долг, выйти за отца ребёнка, и быть с ребёнком, которого и видеть не хочется, что я… Не способен звать её матерью. А от того, как дядя гладит, слишком приятно. Слишком. Теперь уже нельзя… Нельзя… — Может быть, говорить следовало мне? Я… Могу предположить, что она хотела бы услышать в таком случае. И ещё в дюжине других… Она сбежит при первой возможности, нужно лишь выяснить, что её держит, и с тем, чем страдала Кристина, признаться, проще всего… — дядя, кажется, потянул меня к себе на колени. И я оказался на них через короткое мгновение. — Нет, дядя, — если он пойдёт к ней, если скажет… Что, если только месть держит её здесь?.. — Не ходи. Я виноват… — Виноват? — дядя сжал меня сильнее, видимо, не желая, чтобы на самом интересном месте я убежал, но глядел в глаза… Снова… совершенно беззлобно. — Я был очень пьян… Прямо как Николай Леонидович… — я почти рассмеялся. Нет. Нет. И все равно, нет. Не это. И это ничем нельзя оправдать. — Может быть, даже настолько, что думал, что это ты… — я не нахожу другой причины, но так даже ещё хуже. — Только из-за волос? — Валя наклонил голову с явной родительской недоверчивостью. — И почему это должен был быть именно я? — тут глаза его заблестели, хотя лицо оставалось тем же. — И… Как так вышло, что она настолько злится на тебя, чтобы портить жизнь себе, раз… Это был всего лишь неосторожный пьяный секс? — Может быть, — горько предполагать, когда ответ сковал тебя по рукам и ногам. Но если бы она сама не сказала, я бы точно верил в другое. — Потому что я совсем ничего не помню, и её — тоже. Из-за того, что кроме тебя мне… В тот момент точно никто не был нужен, — это и случилось лишь потому, что снова, снова, снова мне не удалось… Убедить дядю, что я серьёзен. Что я осознаю. Что я хочу. И никогда не передумаю. И никогда не смогу выбрать «лучше». — А сейчас? — он взглянул на меня необычно серьёзно. Совсем не так, как… Во все прошлые разы. — И сейчас, — это было тверже, чем когда-либо. Раньше. Раньше это мог быть Семен. И Нольди. Особенно, Нольди. Но они проплыли мимо, уже так давно. А дядя остался. И всегда так много занимал места, что никто не смог бы даже пытаться бороться с этим. — Что ж… — дядя вздохнул, то ли обречённо, то ли облегчённо, — видимо, ничего не получится, пока мы не поговорим о «во-вторых», — и поцеловал меня. Совсем невинно, задев лишь уголок губ… Но раньше он никогда не позволял себе и этого. И обжег. От того краешка губ и до самой глубины, где все сжалось до крошек. Я вдохнул. Я сам сжал его, чтобы только верить, что это не конец и не шутка, и не сон. — Можно?.. — но не так, как было до Рины, мне страшно сделать хоть одно движение. — Можно, — одними губами, подкрепив это кивком, ответил Валя. Сам красный то ли от жара, то ли от смущения. Не моргая, не отводя взгляда от его глаз, я приблизился. Коснулся носом его носа. Отпрянул, едва ощутив дыхание, но тут же снова приблизился. Сжал плечи. Коснулся. И снова сгорая, отстранился, чтобы все ещё знать, что дышу. А затем, будто прыгая в омут, прижался. Прижался, надеясь не отпускать. Дядя ответил на поцелуй со всей страстью и нежностью, как будто только теперь вырвавшейся на волю, стиснул меня с беспомощной жадностью и… Я ощутил на щеке влагу чужой слезы. Кажется, никогда я не видел Валю… Таким. Не восторженным родителем и даже не сияющей дивой, позволяющей всем имеющим глаза смотреть, но не касаться, и мягко смеющейся над теми, кому для страсти не нужно и прикосновений. Теперь он был больше похож на счастливого студента, на которого, несмотря на неопрятный вид и очки, обратил внимание тот самый милый мальчик курсом младше. И голова закружилась от самой только мысли, что этот мальчик я, что им мог быть я, и что так долго он не мог получить… И от самого чувства. Что теперь можно. Что теперь нет никакого сомнения, что ему приятно не меньше. — Дядюшка… — жалкое, жалобное, только на выдохе, прежде, чем целовать снова, прежде, чем ладони сползут по плечам ниже, чтобы лишь очертить все то желанное, до чего было не добраться. — Ясенька… — тихо и обречённо-нежно… Дядина рука коснулась моего бедра с невесомой осторожностью, не свойственной ни неуклюжему Семёну, ни нежной властности Нольди и больше напоминавшей… Вопрос. И раньше я удивился бы, как можно спрашивать того, кто настолько полностью твой, но теперь… Слишком понятно. И я поймал его ладонь и прижал её теснее, а носом уткнулся в его шею, чтобы целовать без всякого разумного порядка. Валя чуть сжал пальцы, и я почувствовал его ногти на своей коже. Нет, это было не больно… Я вдруг отчётливо понял, что он бы никогда не сжал до боли. Просто до того непривычно, что вызывало нетерпеливую дрожь. И я, боюсь, выразил свое удовольствие слишком громко, и вжался в дядю почти в страхе… Но снаружи не донеслось ни одного тревожного звука. И я снова размяк, оставаясь твердым лишь в одной части. — Не бойся, — Валя медленно потянул меня на себя, а сам откинулся на скамью. — Хозяин… уверял, что здесь почти ничего не слышно, — а уже лёжа умильно смял мои щёки. Я расплылся по нему, весь, целиком, и почти тут же зацепился ощущением… И скользнул ладонью к животу, чтобы смять осторожно. Так хорошо… — А вдруг здесь бы кого-то убили, сладкий дядюшка?.. — и даже почти смешно. Или, может, голова старается верить, что смешно, лишь бы не думать лишнего. — Тогда мы бы выяснили, не сделал ли хозяин слуховые трубы исключительно для себя, — Валя загадочно прищурился. — Тебе не душно? — и совершенно как раньше погладил меня по голове. — Не знаю, дядя… — и знаю, что ты, наверное, засмеешься от таких слов. — Во всяком случае, я дышу… — именно сейчас, теперь. Хотя бы немного. — Молодец! — почти по слогам выговорил Валя прежде, чем чмокнуть меня в губы. А после и поцеловать. И во время поцелуя… Провести кончиком ногтя по позвоночнику, опускаясь до пояса и ниже. Снова. И уже совсем в голос. Если там этого не слышно. И даже если слышит хозяин… Есть только один человек, перед которым мне могло бы быть стыдно, и он рядом со мной. Я чуть приподнялся, только чтобы склониться чуть подальше, у его груди. И лишь прихватить губами, но почти не сжать… — Яся!.. — слишком сладко и самозабвенно, так, что дядя даже чуть выгнулся ко мне… — Всегда хотелось… — или, вернее, с той самой минуты, как дядя, в порыве нарядиться, достал кофту, с разрезом на груди. Я поцеловал снова, позволив себе после втянуть глубже, но все ещё очень осторожно, не касаясь зубами. Дядины руки беспорядочно гладили меня по спине, а стоны всё больше походили на довольный мяв. Такой хороший, такой мягкий от тепла дядюшка… Нет-нет, ждать слишком долго не получится. И я осторожно, но все равно ощутимо, скользнул ладонью ниже по его животу. Такой хороший… — Яся!.. Яся… Ну откуда у тебя такие мягкие руки?.. — дядя самозабвенно сжал мои плечи. — От тебя, сладкий дядюшка, — я снова улыбался, — больше не от кого! — Не от кого… — со сладкой, приносящей ему самому щемящей радости больше, чем мне, и от того невыносимо постыдной для него самого жалостью выдохнул дядя прежде, чем мягко скользнуть своей ладонью к моей второй руке и придвинуть её ближе ко второму соску. Я с удовольствием смял его, стараясь и надеясь не быть тем котом, который от любви мнет хозяина когтями до боли, но все равно старался уловить, не проявится ли обратное на дядином лице. Но лицо, приобредшее ехидно-умилённое выражение, вскоре смазалось и лишь неверно засияло зелеными глазами: дядина рука, будто дразня, задела мой живот ногтями и чуть сжала уже меня. И наверное, звук, что я проивел, был даже жалобным. Слишком хорошо за одно мгновение. Слишком желанно. Слишком тепло. И слишком трудно удержаться… — Дя… Дядюшка… — чтобы хотя бы не пытаться скользить внутри… Дядина рука начала движение подчёркнуто медленно и мягко, пусть сам он и раскраснелся, и поджал губы, чтобы не терять концентрации и не сжать слишком сильно. Но даже и так, я не сумел удержаться сам, и прижался к его груди щекой, видя перед глазами искры. Как если бы удовольствие было так велико, что смешалось с болью, и нужно было привыкнуть… — Всё хорошо? — его рука не останавливалась, но голос прозвучал прямо над моим ухом. — Хорошо, дядя… — я постарался поцеловать его у груди, но вышло смазано. — Просто я хотел этого слишком долго… И теперь мне так… Мне слишком много, но я хочу ещё. — Значит… Мне нужно немного ускориться? — совсем немного, но слишком заметно для меня. Я запищал, но все-таки, я ещё не мог позволить… — Нельзя, нельзя!.. — и, выскользнув скорее случайно, уткнулся ему в шею… И укусил. Валя тихо засмеялся, поймал меня плечом и щекой и потёрся ею же где-то в районе моего уха. — Хорошо-хорошо, — выдохнул он, всё-таки отпустив. — Тогда… Чего бы тебе хотелось? Я потерся носом о него, чувствуя, что без прикосновений ещё не так близок к тому, чтобы закончить. — Я хочу… Я хочу сделать тебе приятно, дядюшка, — хочу давно и безусловно, настолько, что не могу отказать. Ни по какой причине. — Какая жалость! Я же собирался сделать приятно тебе, — дядя возмущённо поцеловал меня в шею. — Ну… — я смял его изо всех сил. Только не думать. — Самый классический секс предполагает, что можно делать это вдвоём. — Что ж, — Валя выразительно похлопал ресницами, — значит, я совсем немного обнаглею и предоставлю тебе возможность сделать всё самому, — дядя вполне недвусмысленно подогнул ногу к животу. Боюсь, у меня немного дрожали руки, хотя я делал это не впервые… Но впервые, с тех пор… И я очень осторожно прижал пальцы… Дядя точно, точно сказал, что он так хочет. Ему так приятнее. И спокойнее. И он слишком долго терпел… — Дядюшка нежный… — Я… Пожалуй, немного опытнее, чем те, с кем ты был раньше, — с игривым смущением вздохнул Валя. — Это к лучшему, — хотя пальцы правда вошли слишком легко. Но так мягко, так приятно… — Если честно, очень нервно готовить тех, кто ещё не привык… — я наклонился и поцеловал его в коленку, скользя все глубже. Дядя довольно мякнул и чуть выгнулся в мою сторону, но всё же заметил: — Но очень неловко думать о том, что это делаешь… Ты, — правда, эта неловкость его, пожалуй, только распаляла. Но вот мне совсем не хотелось думать, о том, что это я, и я наигранно надул щеки, потихоньку выскальзывая пальцами. — А кого дядюшка бы предпочёл?.. — Тебя. И от этого мне ужасно стыдно… — как-то совсем не наигранно вздохнул дядя, взъерошив мои волосы. — Дядюшка… — боюсь, на миг я растаял совершенно, забыв обо всем, и лишь потому так просто мне удалось прижаться к нему и погрузиться. — Яся!.. — судя по всему, несмотря на всю мягкость, дядя ощущал меня вполне отчётливо и… Судя по вздоху удовольствия и расслабленной улыбке, был весьма этому рад. — Хорошо, дядюшка?.. — я чувствовал, что утопаю, и на миг… Совсем потерял все. А затем… Я ничего не понял. Ничего. Как будто что-то схватило изнутри, как будто стиснуло и проскользнуло к горлу. Я видел дядю, но как будто он был далеко-далеко, а в глазах стоял туман. — Хорошо, — но дядя поймал мою руку и потянул к себе, и вскоре… Нет, туман не рассеялся, но я увидел серёжку в дядином ухе, и совсем краем глаза… Дядину улыбку. И сжал его со странным чувством, что он мог бы меня защитить. Но только от чего?.. И зачем?! Обычно это я!.. И никогда… Я не искал такого во время близости. Но дышать тяжело. Будто вина все равно добралась и душит. Что это может быть ещё?.. — Видимо, что-то ты всё-таки помнишь, — мягко, но почти как приговор выдохнул Валя. — Ничего… — голос утонул, стал слабым как отзвук, и я с удивлением почувствовал, как тяжело капает прямо из глаз. — Не похоже, — строго, но мягко возразил дядя. — Ничего, дядя!.. — я смял его совсем отчаянно. А в голове — ничего. В самом деле, ничего. Как будто только тело помнит. — Пожалуйста, расскажи, — я почувствовал Валину руку на своих волосах. — Не могу, дядюшка… Дядюшка… Как я ни пытался вспомнить именно события, оставалась пустота. Даже после рассказа Арины, образы не создавались, не хотели смутно показаться. И все, что сейчас было возможно, попытаться продолжить. Выкинуть даже тень. — Ты плакал тем вечером… — почти беззвучно, но от этого ещё больнее. — Плакал?.. — почему?! Почему?! Разве мне нужно было плакать?! — Наверное, от выпитого… Я не знаю, дядя… — я действительно не знаю. Чаще всего, после самого худшего, вместо слез меня в когти брал смех, пугающий и невозможно весёлый. — Я не разобрал… Не смог, хоть и пытался. Но это как будто касалось чего-то… Противного. — Я был противным, дядя, — и если так продолжится, слезы вернутся втройне. — Не верю, — твёрдо и бескомпромиссно. Дядя никогда не верил, что я могу быть плохим. Может оттого я так крепко к нему привязался ещё в детстве. Ведь каждый следующий, каждый другой, каждый находили мне что-то в вину, и не то, чтобы я не заслуживал… Но без дяди не думал, что вообще можно как-то иначе. — Не верь, дядюшка, — я поцеловал его. Упрямо и крепко. Я не хочу, чтобы он верил. Но ничего не могу сделать с тем, что знаю сам. Я тоже не мог поверить, когда Арина пришла ко мне в первый раз… При всем, что есть во мне, такого никогда не было даже в мыслях. Но потому и должен был убедиться так ужасно и прочно. — Но ты… — он охнул. И сжал меня сильнее. Везде… — Теперь все хорошо… — нераздельно, на сладком стоне… Слишком сладком, бессовестно сладком. Только бы не слишком быстро — когда все кончится придётся вернуться в настоящее. — Может… Быть, — он не отступил. Но решил согласиться. Пока. Пока удовольствие не даёт мыслить ясно… А перестанет… Тогда и ко мне вернётся ясность. Я постарался двигаться. От тепла вышло нелегко, но приятно до остроты. Видимо, дядя вполне разделял мои чувства: он начал двигаться и сам, всё ещё… Всё ещё гладя меня, будто пытаясь успокоить. Тепло. Теплее и теплее. Настолько, что можно напрочь забыть обо всем. Лишь бы видеть… Что дядя доволен. — Ну уже можно, Яся!.. — Валя тихо засмеялся и задвигался чуть быстрее. — Но… Дя… — остальное обратилось в мяуканье. Ещё самую последнюю каплю. Я укусил его снова, совсем-совсем слабо… Валя охнул несоразмерно сладко и вжался в меня особенно крепко. А ещё… Ещё… Сжал меня ниже спины. Совсем осторожно… Этого хватило. На секунду я затвердел совсем, как будто весь прошитый единой стрелой… А затем размяк. Безвозвратно. Полностью. — Хороший… Ясенька… — и через какую-то секунду… Расплавился и Валя. Мягкий. Горячий. Растрепанный. Приоткрытые губы. Туманные глаза. Все тело как будто заново наполнялось. Я смотрел. Я не мог отстраниться. Я знал, что хотел только этого, видеть его только таким. Только таким. Только такими я хотел видеть и Семена, и Нольди. И в каком бы состоянии… Ни разу я за собой не заметил желания сделать больно во время близости. В дядиных объятиях мне вдруг подумалось, что пьяные делают только то, что хотели и трезвыми. Подумалось, что Арина склонна к истерикам, преувеличениям и лжи. Я знал, безусловно и точно, что дочь у неё от меня. Но все остальное… То, что она рассказала мне о забытой ночи, было ужасно. Отвратно и невыносимо. Она утверждала, что я напал на неё. Что заставил… Оставив после себя жуткое месиво. Но… Сейчас, сейчас, когда дядя так мягок и так доволен рядом со мной, совсем не получается… Верить.