Нью-Йорк — Берлин

Прошло несколько недель, прежде чем Шнайдер… Он все еще не мог произнести «почувствовал себя лучше», потому что «лучше» не становилось. К грудной клетке изнутри приклеилось что-то вязкое, липкое и противное. И это было даже хуже, чем если бы там зияла дыра… Дыры можно заполнять. А вот как почистить ребра изнутри?.. «Лучше» не становилось, но Шнайдер привык к вечному ощущению апатии и давящему одиночеству, и, сдавшись им в руки окончательно, вдруг почувствовал, что мог делать намного больше. Он впервые вышел за покупками и даже отметил легкий намек аппетита при взгляде на пачку апельсинового сока. В один из дней Шнайдер сменил постельное белье, постирал грязные вещи, побрился и… И все-таки выбросил мусор. Еще в прошлый вторник Шнайдер сидел на балконе, пил утренний кофе и слушал пение птиц… Чтобы в нынешнюю среду буквально оказаться на другой стороне земного шара с телефоном у уха и не особо довольным голосом в ней. В отличие от Берлина, Нью-Йорк встретил Шнайдера отвратительным моросящим дождем и угрюмым низким небом. Культовый вид небоскребов испортился кучевыми облаками. Шнайдер и так относился со скептицизмом к зданиям выше тридцати этажей, так еще их не было толком видно, из-за чего давящее ощущение усиливалось. И почему Рихарду нравилось жить именно здесь?! Разве он не мог выбрать Мальдивы? Шнайдер торопливо шел широкому проспекту, ожидая, пока покажется перекресток. На карте все располагалось так близко! В реальности же он шел уже полчаса, и не встретил ни одного светофора. Как можно было жить в таком городе?! Вдруг мимо проехала машина и накрыла тротуар водой. Шнайдер отреагировал быстрее, и только поэтому волна не долетела до него. — О, люди! — выругался он, не прерывая телефонный разговор. — Да это я не тебе! — А кому? — спросил Рихард. Впервые за их беседу в его голосе прозвучало любопытство. — Да есть тут всякие… — Шнайдер посмотрел машине вслед, но не смог распознать даже марку. За океаном все было по-другому. — Короче, поздно меня отговаривать. Я прилетел и остаюсь на две недели. Потом еду домой. Если ты мне сейчас скажешь: «Нет, Шнайдер, я не хочу с тобой видеться», значит, я просто пойду, запишусь на экскурсию и буду смотреть на город в группе пожилых туристов, а после буду присылать тебе фотографии еды. Тебе это надо? И мне это не надо. Просто встреться со мной. — Шнайдер… — Что «Шнайдер»?! — вспыхнул он. — Что «Шнайдер»?! Ты хоть… — прежде чем продолжить, Шнайдер остановился и несколько раз глубоко вздохнул. — Пожалуйста, — попросил он уже чуть тише, а затем добавил совсем неслышно: — Я даже не знаю, зачем приехал… На другом конце стояла тишина. Шнайдер опустил голову. Он прекрасно понимал, почему Рихард порвал все связи и переехал жить в США. В определенной степени, Шнайдер даже поддерживал его. То счастливое время, когда они жили на съемных квартирах и кочевали в гости друг другу, закончилось. Сперва переехал Оливер, потом Пауль, потом у Рихарда появилась дочь, и он оставил Тилля на попечении у его семьи — и это было только первым из множества звоночков, по которым им всем стоило понять: их дружба подходила к концу. Шнайдер вспомнил, как они собрались целым составом в последний раз на новоселье Флаке. У него теперь был большой дом, совсем не похожий на их старую трехкомнатную «халупу» на Пренцлауэр-Берг. Теперь Флаке жил на трех этажах, и окна его рабочего кабинета выходили на детский сад, а не на ненавистную телебашню. Раньше Шнайдер и подумать не мог, что Флаке захочет быть отцом… «Я сто лет с ним не виделся», — вдруг понял он, и тут же прервал свои мысли язвительным: «Вот и хорошо». Семейное счастье любило тишину, поэтому Шнайдер и не вмешивался в новую жизнь Флаке. По схожей причине он не созванивался с Оливером и Паулем. У них были свои семьи и свои проблемы. Что касалось Тилля… Памятная драка поделила их и без того полную конфликтов группу на два лагеря. Шнайдер, конечно, был на стороне Рихарда, и именно поэтому не горел желанием связываться с Тиллем. Оставался только Рихард. Больше Шнайдер никому не доверял. Он возвел взгляд к небу, но кроме черных туч и серых стеклянных окон ничего не увидел. — Я не знаю, как долго сидел дома один, — признался Шнайдер. Если кто и мог понять его с полуслова, то только Рихард. В конце концов, именно он стал свидетелем истерики, случившейся со Шнайдером после переезда в новую, необжитую квартиру. — Ни с кем не говорил. Просто… Я обещаю, что мы не будем говорить о делах. Мне просто надо… — Хорошо, — смягчился Рихард, сменив тон с недовольного. — Я встречусь с тобой. Но не прямо сейчас. Шнайдер немного воспрял духом и выпрямил спину. — Можем поужинать вместе, — предложил он. — Я напишу тебе, как освобожусь, — пообещал Рихард. — Там что-нибудь придумаем. — Хорошо, — Шнайдер кивнул, хоть и понимал, что телефон не передавал его жестов. — Да, — Рихард сделал паузу, — Все, пока. — Пока, — скупо попрощался Шнайдер и убрал мобильный в карман. В груди все еще болело от всколыхнутых воспоминаний. Ему надо было срочно избавляться от багажа прошлого! Он же обещал себе больше не думать ни об оранжевых салфетках, ни о черничном торте, ни о золотой клетке, ни о чертовом переезде… Все! Все! Все! «Забыли!» — приказал Шнайдер сам себе и сделал решительный шаг дальше по тротуару. Плюх! — Твою ж! — он громко выругался и отпрыгнул обратно от лужи, но это не спасло его от того, что правый кроссовок начал потихоньку наполняться водой. «Почему именно со мной?!» — Шнайдер прикрыл глаза и стиснул руки в кулаки, дыша шумно и глубоко. В носу тут же заболело, а в уголках глаз стало тепло. С США у него точно не складывалось. «Как я это ненавижу. Как я все это ненавижу…». В последнее время эти слова стали мантрой Шнайдера, и не было ни дня, чтобы он не произносил их у себя в голове. «Так, ладно. Никаких перекрестков. Просто… Просто зайти погреться. Перерыв. Надо брать перерыв. Перерыв, перерыв, перерыв…» — с этими мыслями Шнайдер обошел лужу и толкнул первую попавшуюся дверь. Так он оказался в полупустом Старбаксе и, несмотря на то, что обещал себе перестать пить кофе, все же встал в очередь. Кроссовок промок окончательно, и настала очередь носка. Шнайдер попытался отвлечься от неприятного ощущения и посмотрел на витрину с едой. Последний раз он ел на борту самолета, и собирался восполнить этот пробел. Шнайдер выбирал между лимонной сдобой и яблочным круассаном, почему-то выглядевшим, как кекс, как вдруг услышал женский голос, говоривший с сильным немецким акцентом. Когда кто-то звучал так, у Шнайдера не оставалось никакого шанса не подслушивать. — Эм… Я… Э… Можете повторить помедленнее пожалуйста? — попросила молодая девушка у стойки. Шнайдер вдруг вспомнил, как они вшестером приехали в США в первый раз, и пытались поддерживать традицию собираться за кофе и тортиком, но неизменно сталкивались с иммигрантскими реалиями. Американские кофейни делались исходя из логики «быстро и навынос», поэтому оказались совершенно неприспособленны к шестерым немцам. Им всем так быстро наскучил чизкейк, что через неделю даже Флаке взмолился, чтобы ему принесли яичный бисквит. В итоге ему подали омлет с хрустящими беконом… — Аплата. Не-а, — повторил кассир. Он говорил негромко и манерно, и Кристоф сам понимал его с трудом, — бываит, аппарат му-у-уди. Связь ку-ку, когда погода с ума сходит. Хо-те павтарить? — Эм… Я… — девушка снова замялась, и на ее лице было полнейшее непонимание. Тинейджеры, стоявшие за ней в очереди, зацокали языками. — Я потом подойду, спасибо, — и, извинившись, она направилась в сторону выхода. Прежде чем сообразить, что он происходило, Шнайдер остановил девушку: — Извините, я слышал, что произошло. Давайте, я помогу вам заказать? Она подняла на него растерянный взгляд, а потом сказала: — О, Боже! Несмотря на то, что Шнайдер получал такую реакцию немного чаще других людей, он все еще не знал, как реагировать, когда такое происходило, если на нем не было сценического костюма. «Ну, дурак!» — поругал он сам себя, и уже приготовился выслушивать очередную историю о том, как кто-то вырос на его песнях, как вдруг девушка продолжила: — Вы говорите по-немецки! — облегчение на ее лице было настолько очевидным, что Шнайдеру стало слегка совестно за свое предположение, — этот Старбакс меня с ума сведет… Я просто хочу… Шнайдер улыбнулся. — Яичный бисквит? — подсказал он. Девушка засмеялась, и ему стало приятно от одного вида ее улыбки. — На самом деле, я не очень люблю яичный бисквит, — призналась она. — Но я бы кого-нибудь убила за пчелиную слойку! — ее руки взметнулись к потолку, и она случайно заехала Шнайдеру по подбородку. У него на секунду побелело перед глазами. — О, Боже! Простите-простите-простите, я не хотела, я случайно… Шнайдер прижал руку к случайно поцарапанной щеке. Влага в кроссовке добралась до пятки, он несколько недель ни с кем не разговаривал, поругался с Рихардом по телефону, снова весь день провел в мыслях о расставании и всего лишь хотел почувствовать себя немного лучше, оказав помощь девушке… А в итоге получил по лицу! Как нелепо! Шнайдер почувствовал, как истерический смех подскочил к горлу. — Все хорошо, — сказал он, стараясь держать лицо нейтральным. — Простите-простите-простите, мне так жаль, — продолжала бормотать девушка, и Шнайдер не мог не поддразнить ее: — То есть про «убить за пчелиную слойку» Вы не шутили, да? Девушка смутилась и посмотрела на него снизу вверх слегка осуждающим взглядом. Вокруг было столько неправильного и американского, что что-то в ней вдруг показалось Шнайдеру до боли знакомым. Он уже собрался окинуть ее более внимательным, оценивающим взглядом, как тут с кассы донеслось: — Следующий! И очередь подошла до них. Спустя несколько неловких мгновений толкучки у кассы, Шнайдер, наконец, заплатил за два кусочка лимонной сдобы и два простых кофе с молоком, после чего они встали у окошка выдачи, продолжив спор, начатый перед терминалом оплаты. — Так нечестно! — говорила Ульрике — Шнайдер узнал ее имя на кассе, когда пришла время расплачиваться. — Я и так причинила Вам неудобство! Дважды! — Давай, на «ты», — попросил Шнайдер. — А то я ощущаю себя своим дедушкой, — его комментарий немного убавил ее пыл. — Хорошо. Давай, — она помолчала, а потом добавила: — Спасибо. По правде говоря, это значительно улучшило мой день… С самого утра все валится из рук. Шнайдер фыркнул: — И не говори. Дурацкий день, — согласился он. — Ты даже представить себе не можешь, на сколько. — Спорим, могу? — Ульрике уныло опустила голову, чем снова вызвала у Шнайдера ощущение узнавания. Они где-то виделись раньше? Он тут же выпалил: — Мы с тобой раньше не виделись? Ульрике некоторое время разглядывала его, как будто присматривалась, и Шнайдер тут же пожалел о том, что спросил. Его нельзя было выпускать в приличное общество после месяца изоляции! Ну, что она теперь думала о нем? — Нет, — в конце концов, выдала она свой вердикт. — Кажется, не виделись. А ты всегда так скачешь с темы на тему? — Нет, — он покачал головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли о черничном торте. — Прости. Привычка. Ульрике подозрительно сузила глаза и сказала: — Ты странный. Мне нравится. Шнайдер откинул голову назад и засмеялся. — Ну, спасибо. Я приму это, как комплимент. — Вот и молодец, потому что это он и был. В эту же секунду в окошке выдачи показался бариста с двумя чашками исполинского размера, и, потому как его брови нахмурились, пока он пытался прочитать имя на заказе, Шнайдер и Ульрике одновременно поняли, что очередь дошла и до них. Шнайдер взял свою порцию, а затем легко, будто совсем не волновался, спросил: — Хочешь сесть за один столик? — он откуда-то точно знал, что Ульрике согласится. Им достались два высоких стула за барной стойкой у окна. Шнайдер мог увидеть, как проезжающие машины вновь и вновь заливали прохожих водой из лужи. Мокрый носок успел нагреться, но по-прежнему приносил неудобство. — Так… Расскажи о себе? — Ульрике спросила первой. Шнайдер воспользовался тем, что держал в руках кружку с кофе, и взял паузу, делая неторопливый глоток. «Если я не начну рассказывать о себе, она подумает, что я криповый». — Я… М… — он вдруг замялся, не зная, что сказать. Ульрике красиво приподняла бровь. — Ну, должна же я знать, с кем делиться личной информацией, не так ли? — она явно с ним заигрывала, и Шнайдер, почувствовав прилив уверенности в себе, поддержал ее флирт: — А мне, стало быть, можно делиться информацией с незнакомкой? — Я не незнакомка, — поправила Ульрике. — Ты хотя бы знаешь, как меня зовут. Шнайдер кивнул и, раздумывая, заглянул в кружку с кофе. Парни звали его по фамилии, потому что она звучала резко, хлестко и круто. Иногда Пауль, чтобы побесить, называл его «Думом». Однажды Флаке, вдохновленный просмотром «Доктора Кто» прожил через эпоху подражания Алекс Кингстон, и называл его «Сладким»… А когда он… Когда он сам представлялся в последний раз? — Меня зовут Кристоф, — сказал он, пробуя собственное имя на вкус, и чуть тверже добавил: — Крис. Ульрике улыбнулась. — Ну, это звучит намного мягче, чем «Шнайдер». Немного погодя, Кристоф согласно кивнул. — Ты откуда, кстати? — спросила Ульрике. — Из Берлина, — Кристоф улыбнулся. — Круто! — Ульрике замерла над бисквитом и отразила его улыбку. — Я живу в Лихтенберге. Работаю в Шаритэ… Кристоф искренне удивился. — Ты врач? — Планирую быть врачом, да, — сказала она невесело. — Я здесь на стажировке. Семестр в чужой стране. Так-то я уже две недели тут. Все началось с… И Ульрике рассказала ему историю своей борьбы с местной неорганизованной бюрократией и полнейшим отсутствием каких-либо правил оформления иностранцев. Ей пришлось сорок часов торчать в аэропорту Амстердама во время пересадки, чтобы затем опоздать на рейс из-за длинной очереди, и ждать другой… Из-за этого она прилетела в Балтимор, и была вынуждена искать пути, по которым можно было бы добраться до Нью-Йорка, где ее уже подхватили волонтеры-помощники. В груди у Кристофа сочувственно заныло. Он вспомнил, как сам прилетел в бизнес-классе, проспав все время в пути. У него никогда не было проблем с документами, потому что личные помощники улаживали любые вопросы по пересечению границ. А если ему нужна была карточка от банка, он получал ее через пять минут… Затем Ульрике поделилась своей историей о том, как оформляла бумаги на учебу и жилье, как открывала счет и регистрировалась в городе, и как ругалась с больницей, чтобы ей выдали пропуск. В конце своего монолога она обессиленно вздохнула, и ее плечи опустились. — А потом сегодня… Я просто все это потеряла. Кристоф тут же осунулся. — В смысле, потеряла? — У меня была с собой сумка. Со всеми оформленными документами — я их всегда ношу с собой вместе, на случай если банк снова запросит миллиард копий каких-то подписей…. В сумке же был пропуск в больницу. И я все это потеряла. Наверное, оставила в автобусе или еще где-то, — для девушки, потерявшей важные документы в незнакомой стране, она выглядела удивительно спокойной. — В каком автобусе? — активизировался Кристоф. Ульрике подняла на него взгляд. — Да ты не переживай. Я уже смирилась, что с США у меня не складывается… Кристоф снова ощутил прилив тепла, как будто встретил кого-то давно знакомого. — Я тебя понимаю. У меня такие же ощущения, — сказал он, доставая телефон из кармана. — Так… Если ты знаешь номер автобуса, мы можем позвонить на горячую линию. Может кто-то уже сказал, что нашел сумку. Ульрике немного замялась. — Хорошо. Только… Ммм… — Не переживай, ты меня ни от чего не отвлекаешь, и это не неудобно. — Да я скорее… — она что-то пробубнила под нос и опустила смущенный взгляд. Через несколько «оставайтесь на линии, с вами свяжутся», Кристоф добрался до диспетчера, и они вместе с Ульрике рассказали ему маршрут. Им посоветовали обратиться сразу на конечную станцию. Завершив звонок Кристоф спросил: — Поедем? — он не хотел настаивать, если вдруг Ульрике было некомфортно. Она внимательно посмотрела на него, и Кристоф чуть выпрямился, поняв, что она его оценивала. «Только не бойся меня, только меня не бойся, пожалуйста», — продолжал он тараторить у себя в голове. Он не знал, почему, но ему хотелось понравиться Ульрике. — Из какого ты района? — спросила она, сузив глаза. Кристоф улыбнулся и чуть расслабился. Почему-то он был уверен, что удача оказалась на его стороне. — Пренцлауэр-Берг, — ответил он. Ульрике одобрительно сложила губы и кивнула. — А где работаешь? — Я музыкант. Ульрике не стала расспрашивать дальше, оценивающий взгляд ослаб, и Кристоф ее не винил. Берлин состоял из бедных художников, музыкантов, актеров и артистов театра. И, несмотря на то, что ему было что рассказать о себе, он нелепо добавил: — Это семейное. Отец — режиссер в городской опере. Мама раньше выступала на сцене, теперь преподает. Искра интереса вспыхнула снова. — Ты играешь в оркестре или что-то вроде такого? — уточнила она, склонив голову на бок. Кристоф вспомнил, как кидался в Оливера барабанными палочками на одной из репетиций. — Что-то вроде такого, да, — сказал он с улыбкой. — А по тебе не скажешь, — подвела Ульрике свой вердикт. Кристоф заметил, что она не была уже такой напряженной рядом с ним, и только поэтому игриво возмутился: — Я десять лет отыграл в классическом оркестре на валторне, спасибо! Они посмеялись, после чего повисла тишина, и Кристоф попытался снова: — Ну, что скажешь? — Поедем, Герр Кристоф Валторна, — в ее акцент пробились рычащие оперные нотки, что приятно согрело Кристофу душу, — Надо же еще как-то добраться… — Может, лучше вызовем такси? — предложил он. Спустя несколько неловких обменов вежливостями, во время которых Ульрике пыталась уговорить его прокатиться на общественном транспорте, она, наконец, призналась: — Ну хорошо, — сказала она. — Я не смогу тебе заплатить. — Аааа, — только тогда догадался Кристоф. У него не было знакомых, которые бы не воспринимали то, что он платит за всех, как что-то само собой разумеющееся, и он забыл, как вести себя в таких ситуациях. — Все в порядке, я заплачу. Ты же врач. А вас и так мало в стране… Кристоф не знал, как еще убедить Ульрике взять такси, не произнося: «Пожалуйста, я не хочу, чтобы меня случайно узнали на улице, давай, возьмем такси?», но этого не понадобилась. Они молча дошли до знака ожидания такси. Тучи перестали быть черными и дождевыми, небо посветлело, пусть и осталось заволочено облаками. Тогда до Кристофа потихоньку начало доходить. Что же он делал?… Он же раньше никогда так не поступал… — А у тебя как день прошел? — спросила Ульрике, ее голос был приятным и тихим. Кристоф внимательно смотрел на нее, решая, как много может рассказать ей о себе. За годы известности у него выработалась схема: он говорил правду, если планировал продолжить общение, и больше задавал вопросы, если понимал, что даже не запомнит, кто перед ним стоит. Ульрике привлекала его. У нее смешно щурились глаза, когда она улыбалась. Шнайдер впервые заметил розовый блеск на ее губах и то, что ее длинные волосы росли до поясницы. Ульрике точно была моложе, раз только заканчивала обучение, но одевалась по-деловому, как будто работала в практике несколько лет. Она носила темно-синий костюм и белую футболку и, в отличие от многих девушек Берлина, пиджак и штаны не лишали ее женственности. Скорее наоборот… Отвлекшись, Шнайдер ясно подумал: врач из Шаритэ… А он не мог даже с уверенностью ответить, с какой стороны располагается печень, и в чем различие между аппендицитом и аппендиксом. Ульрике восприняла его молчание по-своему: — Все хорошо, тебе не обязательно рассказывать. — Нет, я… — Если хочешь, я могу спросить о другом. — …хочу рассказать, — тихо сказал он. Кристоф отчаянно возжелал, чтобы Ульрике просто поняла, почему он нерешительно мялся, и не осудила его. Впрочем, осуждения на ее лице точно не было. — Мой день — это… Я прилетел вчера, поэтому все еще прихожу в себя. Мой лучший друг и по совместительству коллега, переехал в США, опустив концы в воду, и я… — Кристоф вздохнул. Он даже с самим собой не разговаривал на эту тему. — Если честно, я не знаю, зачем прилетел. Я понимаю, что он не вернется в Германию, и что он более счастлив здесь, но… — Ты бы хотел уговорить его вернуться обратно? — подсказала Ульрике. — Да, — Кристоф с облегчением выдохнул. — Голова кругом. Ситуация в коллективе… Никто не разговаривает друг с другом, а я просто… Просто хочу, чтобы все нормализовалось. И мне кажется, начать надо именно с него. Так что я здесь, — сбивчиво пояснил он, понимая, что его слова совсем не передавали смысл. — Ого. Должно быть, ты действительно дорожишь этим другом, раз перелетел через океан, — по ее тону нельзя было определить, насколько серьезно она говорила. Кристоф призадумался. — Он поддержал меня, когда вся моя жизнь рухнула, — грудь отозвалась болью в ответ на эти слова. «Развел драму», — язвительно пробурчал внутренний голос. — «Жизнь у него рухнула. А ничего другого у тебя не рухнуло?» Ульрике коснулась его локтя ладонью в поддерживающем жесте, и это был первый контакт, если не считать прицельное размахивание руками за пчелиную слойку. Недовольный бубнеж в голове тут же прекратился. Кристоф опустил взгляд на кончики своих ботинок, не зная как реагировать. Вес ладони на предплечье ощущался успокаивающе. Он с теплом посмотрел на место, где они соприкасались, надеясь, что приятное знакомство подскажет ему красивую фразу для флирта, но время шло, и голова оставалась пустой. Тем не менее Кристоф продолжил разглядывать Ульрике, из-за чего та смущенно отвела взгляд, и тишина наполнилась неловкой недосказанностью.

***

— Вот она! Ульрике подпрыгнула и ухватилась за его руку. Кристоф проследил за ее взглядом, скользившим по полке с найденными вещами, и наткнулся на джинсовый портфель с огромным пятном на переднем кармане. То все еще было свежим, из-за чего Ульрике немного стушевалась. — Это наша сумка, — сказал Кристоф, указывая на портфель. — Проверьте, внутри должны быть документы на имя… Он не успел договорить, и Ульрике торопливо перехватила инициативу: — Там документы, папка с логотипом Маунт-Синай, и косметика. И пенал с Пикачу, — она коротко посмотрела на Кристофа и, почему-то смутилась. Он решил, что обязательно добьется того, чтобы она показала ему этот пенал. Работник диспетчерской даже не стал проверять содержимое, а просто отдал им сумку. Ульрике радостно подпрыгнула, вцепляясь в портфель. Она чуть было не прижала его к груди, но вовремя вспомнила о пятне. — Спасибо-спасибо-спасибо! Когда они снова оказались на улице, Ульрике продолжала рассыпаться в благодарности. Кристоф улыбался от уха до уха, чувствуя себя чрезвычайно окрыленным и гордым от того, что по-настоящему помог. Прошло уже несколько месяцев с тех пор как он ощущал себя нужным или хотя бы вовремя подвернувшимся, и даже небольшой лучик прорвавшийся сквозь толщу грусти и безнадежности казался спасительным. — Ну, ладно-ладно, — отмахнулся он от очередного круга «спасибо-спасибо-спасибо». — Посмотри, все на месте? — Да! Все на месте! — Ульрике еще раз заглянула в сумку и выудила огромную связку пропусковых карточек и электронных ключей. — Вот! — Ого, — Кристоф опешил. — Это и от квартиры что ли? — Только от нашего корпуса, — смутилась Ульрике. — Я же говорю, они тут совсем не понимают, как работает нормальная система безопасности в больницах! — Хорошо, что в итоге все получилось, — подытожил он. — Да, спасибо-спасибо-спасибо, — в порыве благодарности Ульрике вдруг обняла его. Кристоф, совершенно не ожидав этого, поначалу растерялся, а когда пришел в себя, она уже отстранилась. — Ой, прости… Я… — Не стоит извиняться, — прервал он, торопясь успеть сказать прежде чем она начнет извиняться с такой же скоростью, как и благодарить. Ульрике замолчала, и Кристоф нерешительно добавил: — Мне приятно… Несколько метров они шли в тишине. Она снова наполнилась неловкостью, но именно того оттенка, от которого на душе становилось тепло. Кристоф внезапно вспомнил, как на своем первом свидании не мог решиться заговорить о том, что действительно волновало, а Флаке все говорил о грецких орехах… Вдруг Ульрике снова вмешалась в его бессмысленную ностальгию: — А куда мы идем? Они тут же остановились. Кристоф огляделся по сторонам: ноги сами несли его к автобусной остановке, но он не хотел расходиться просто так. — Может… — он помялся и огляделся по сторонам, а после спросил прямо: — У тебя есть какие-то планы на сегодня? Ульрике помялась, из-за чего сердце Кристофа опустилось в пятки. Он настолько привык к тому, что ему никто не отказывает, что внезапная возможность услышать «Я не хочу с тобой быть», тяжело ударила в грудь. А возможно, все дело было в том, что он все еще переживал самый болезненный отказ в своей жизни… — Прости, я не… — забормотал он. — Я ничего такого не имел в виду. Просто у меня свободный день до вечера, я собирался навестить все туристические ловушки, какие только возможно, и перекусить, и… Подумал, может, ты захочешь присоединиться… — Я… — Ульрике затеребила край пиджака, а затем вдруг взяла себя в руки и сказала: — Мне нужно было еще забежать на работу, но я могу это сделать в любое время. Так что… Я с удовольствием присоединюсь к тебе. Кристоф просиял и только годами натренированное терпение позволило ему сдержаться и не вскинуть кулак вверх с громким довольным криком: «Йес!!!».