Нью-Йорк — Берлин

Одну поездку на такси спустя, они выбрались на углу сотой и слились с огромной толпой азиатских туристов, снующих по музейной миле. Небо постепенно посветлело и небоскребы выросли, как после дождя. Солнце, хоть и сияло, но не грело, зато лужи на проезжей части стали потихоньку высыхать. Нью-Йорк превратился в типичного самого себя, что не вызывало у Кристофа никакого энтузиазма. Тем не менее он шел рядом с Ульрике уверенной, упругой походкой. За все время знакомства они поймали приятный баланс из шуток и тишины, и Кристоф искренне наслаждался прогулкой. Он едва ли не впервые за последний месяц вышел из дома, чтобы бесцельно прогуляться по улицам, и физически ощущал, как с каждым шагом становилось все легче. Разговор тек плавно и естественно. Они то обменивались малозначащими фактами, то внезапно углублялись в прошлое и рассказывали друг другу о мелочах из детства. Когда Ульрике упомянула, что выросла в Линце, Кристоф остановился прямо посреди дорожки. — Серьезно? — удивился он, и тут же вспомнил те самые оперные нотки, которые счел за заигрывание. — А что? — Ульрике склонила голову на бок, улыбаясь, как будто не первый раз получала такую реакцию. — Нравится мой акцент? — Очень, — признался Кристоф и отмер. — Как давно ты уже в Германии? — Уже… — она призадумалась, а потом все с той же озорной улыбкой, спросила с таким сильным деревенским произношением, что у него потекло из ушей: — Пяток годков-то буит, эй! Хошь, мы и так могем! Пастшо! Кристоф инстинктивно прикрыл уши, тут же ощущая, как собственные щеки залило теплом то ли от веселья, то ли от смущения: Вдруг Ульрике обидится? Тем не менее, он не стал сдерживаться и позволил смеху вырваться наружу. — Мои уши! — пожаловался он. — Ладно-ладно, — Ульрике успокаивающе погладила его по плечу. — Только не делай вид, что вы с вашим «Йа» или «Панимашь» через каждое слово — это чем-то лучше. — Зато это хотя бы можно разобрать, панимашь? А что такое это ваше «пастшо» никто толком не может объяснить… Они продолжили идти глубже в парк, к озеру, споря об акцентах и региональных особенностях. Ульрике смеялась над его попытками заговорить на диалекте, а Кристоф в ответ любовался тем, как она выглядела, когда солнце сияло в ее волосах. До чего же она была красивой! Когда из-за тропинок показалось озеро, Кристоф купил два больших рожка мороженного, и они уселись на свободное более-менее чистое место на верху лестницы. Позже он не мог вспомнить, о чем именно говорил, но навсегда запомнил то, что произошло. Ульрике внимательно разглядывала его, пока он увлеченно рассказывал свою историю, из-за чего он подумал: «Боже, она, кажется, и правда мной заинтересована», и стал стараться произвести на нее еще лучшее впечатление. Он так активно жестикулировал руками, что в один момент впечатал рожок мороженного в перила за спиной. Несколько секунд никто из них ничего не говорил, а затем Ульрике засмеялась и попыталась спрятать улыбку ладошкой. И то, что раньше она не стеснялась своего смеха, подсказало Кристофу, что она смеялась над ним. Поняв, что положение было не спасти — никакого красивого выхода из ситуации не существовало — он опустил локти на колени и прижал ладонь к лицу, совершенно позабыв, что все еще держал злосчастное мороженое в руке. Смятое и подтаившее, оно капнуло ему на щеку, выскользнуло из рожка и упало прямо на штаны. Тут Ульрике, уже не стесняясь, захохотала в голос. Кристоф поднял взгляд к небу, молчаливо вопрошая о милосердии. Облаков уже не было, солнце ясно сияло в зените, картинка была идеальной, и от того ощущалась полнейшим издевательством. Он глубоко вдохнул и выдохнул. — Я же говорил, что у меня не ладится с США, — сказал он с сожалением и посмотрел на испачканные штаны. Ульрике все еще смеялась, но нырнула в свою сумочку. — Подожди-подожди, у меня есть салфетки, — и она впрямь протянула ему пачку, после чего, веселясь, смотрела за тем, как он, пунцовый от стыда, пытается оттереть штаны. — Не удивлюсь, если я еще и сел на птичью какашку, — продолжал бурчать Кристоф, яростно оттирая пятно. Он положил рожок на салфетку и убрал на безопасное расстояние от себя. — Этот день — это что-то с чем-то. Ужас какой-то. — По-моему, день просто потрясающий, — Ульрике все еще улыбалась, от чего Кристоф почувствовал себя самую чуточку лучше. Он на секунду замер, кинул быстрый взгляд в ее сторону, после чего его жесты смягчились. — Рад, что тебе весело, — сдержанно сказал он. Ульрике сочувственно погладила его по плечу. Ее поглаживание добавило жара щекам. Почему… Почему это было так приятно? Не физически, а на душе… Кристоф бросил попытки оттереть пятно. Даже если ему и удалось бы все отчистить, штаны по-прежнему останутся мокрыми от влажной салфетки… Он выдохнул, сосредотачиваясь на тепле ладони на плече, и позволил себе сдаться. — День, и вправду, насыщенный, — мягко начала Ульрике, — Я вот собрала все документы для миграционки, а потом потеряла сумку со всем, что у меня было… Потом встретила тебя, ты угостил меня кофе, помог разобраться с сумкой, мы прогулялись и… — она заулыбалась, — я, если честно, не думала, что этот день, начавшись так по-дурацки, станет таким хорошим. Может, расскажешь про свой день, и я тоже смогу тебе чем-то помочь? Кристоф посмотрел ей в глаза исподлобья, взвешивая все «за» и «против», а затем, решив, что хуже уже не будет, начал рассказывать: — Я сказал, что день дурацкий, потому что… Я же сказал, что прилетел вчера, да? И, хотя мне намного легче, когда я прилетаю, чем когда возвращаюсь обратно, у меня все равно… Как похмелье какое-то, — он покрутил ладонями у висков, показывая, что голова шла кругом. — Прилетел, а погода здесь… Отвратительная. И Нью-Йорк мне не нравится, хотя все мои друзья от него в восторге. Для меня же... — Кристоф огляделся по сторонам и, несмотря на то, что они находились в парке, можно сказать, на природе, он все равно ощущал себя в заточении. — Это какая-то клетка. Все такое большое, хаотичное, непривычное, дурацкие небоскребы… А еще, моя жизнь… Очень сильно изменилась за последний год. Я… Э… — он не знал, как описать внутреннее ощущение, и вдруг понял, что еще ни с кем не разговаривал на эту тему. Единственным человеком, с которым Кристоф мог делиться эмоциями, был Флаке, но ему точно не надо было знать о его переживаниях. Тем удивительнее оказалось то, что рядом с Ульрике слова текли, как из рога изобилия. — …я развелся, — в конце концов, произнес он. — Отношения закончились больше года назад, так что у меня, вроде как, было время привыкнуть. Но мы продолжали жить под одной крышей и только пару месяцев как разъехались… Когда Ульрике удивленно посмотрела на него, Кристоф поспешил добавить: — Это немного связано со спецификой работы. Мы еще и коллеги. Ее губы сложились в красивую «О», словно она поняла что-то для себя. — Тот друг, к которому ты приехал… Получается, он тебя поддержал после развода? Кристоф опустил взгляд и молча кивнул. — Он помог мне найти новую квартиру, перевезти все вещи, и остался со мной какое-то время, чтобы я не был одинок… — к концу предложения его голос совсем стих, и он замолчал. Внезапно ему вспомнилось, как он открыл пассажирскую дверь фургончика, за рулем которого сидел Рихард… И так странно, что именно эти детали Кристоф помнил четче всего! Не то, что говорил Флаке, не то, как он пожал ему руку — а пожал ли?.. Нет, Кристоф запомнил запах в салоне, шершавую текстуру чехлов на креслах, крошки печенья на собственных джинсах… Он сел, пристегнулся и, увидев окна бывшей квартиры в правое зеркальце, тихо заплакал. Он любил эту квартиру. … … Он любил его. — В общем, сперва я развелся, а потом мой лучший друг, которого я здесь навещаю… — откашлявшись, продолжил Кристоф, — поругался со всем остальным коллективом и уехал в Нью-Йорк. Проблема в том, что на нем держатся большинство партий, о чем все забывают, когда все аранжировки готовы и начинается «реальная работа», — он процитировал Пауля, повесив кавычки в воздухе. — Без него «реальной работы» просто не будет, и получается… — Кристоф развел руки в стороны. — Я понятия не имею, что получается. Они некоторое время молчали. Ульрике ничего не говорила, но ее ладонь все еще лежала на плече, и Кристоф позволил себе качнуться в ее сторону, чтобы показать, что ему нравилось то, как она касалась его. На душе чуть посветлело, но он все равно добавил, как для проформы: — А еще я наступил в лужу. Прямо насквозь, — Кристоф показал ей промоченную ногу, которая, к его радости, не так сильно отличалась от сухой, если не присматриваться. — Набрал целый ботинок воды. Ульрике, будучи серьезной после его тяжелой истории, скромно улыбнулась. — Серьезно? — спросила она. — Все это время ходил с мокрым ботинком? Кристоф кивнул. — Носки тоже мокрые, — подтвердил он с прискорбием. Ульрике прижала ладонь ко рту в попытке скрыть смех. Кристоф вздохнул и сказал: — Не стесняйся, это на самом деле смешно. — Прости-прости, — Ульрике все еще улыбалась. — Если хочешь, можешь снять обувь, пусть носки немного просохнут. — Боюсь, что я не выдержу стыда, если случайно окажется, что у меня дырявые носки, — признался Кристоф, опустив плечи. Ульрике сжала его предплечье в последний раз и отстранилась. — Не переживай, я не из тех, кого пугают дырявые носки. Кристоф поднял на нее взгляд и снова посмотрел в глаза. Ульрике красиво улыбалась и, несмотря на тяжесть последнего разговора и недавность знакомства, выглядела расслабленной. Ее рожок мороженого уцелел, она все еще держала его в руке и периодически подносила к губам… Он и не заметил, как начал смотреть на ее губы. Зато Ульрике, распознав его внимание, отвернулась в другую сторону. Этот жест говорил громче, чем что-либо, что она могла сказать вслух, и Кристоф понимающе покивал, отдаляясь. Отказы-отказы… Наверное, стоило начинать привыкать к ним. В конце концов, если день начинался по-дурацки, кто сказал, что он должен был заканчиваться как-то по-другому? Между ними снова повисла тишина. Кристоф завел ладонь за голову — привычка, которая появилась у него, когда он начал собирать волосы в пучок, а затем опустил руку, решив подождать, пока Ульрике не заговорит с ним сама. — Кристоф… — тихо позвала она. Шум города вдруг показался ему настолько всепоглощающим, что он почти не расслышал, когда она произнесла его имя. — Что? — убито спросил Кристоф, по-прежнему не поднимая головы. — Мне понравилось проводить с тобой время, — начала Ульрике ровно той интонацией, после которой следовало «но». Кристоф недовольно поджал губы, уже предвкушая. Тем временем, она продолжила: — Прости, что отвернулась. Дело в том, что… Кристоф вдруг понял, что так и не спросил Ульрике о том, были ли они на свидании, и засомневался. А вдруг только ему почудилось, что между ними что-то промелькнуло, а на самом деле он сам себе выдумал надежду?.. Он посмотрел на ее руки в поисках кольца и, увидев, что его не было, выдохнул. Впрочем, в современном мире это вполне могло ничего не значить. — В чем? — спросил Кристоф осторожно. Ульрике смотрела на него прямо, не отводя взгляд. — С твоей стороны было очень смело поделиться со мной тем, что происходит в твоей жизни, — если это и было жестом вежливости, то она произнесла это таким тоном, что Кристоф мгновенно поверил в ее искренность. — Хотелось бы мне быть хоть на половину такой смелой, чтобы рассказать тебе… Он хотел было сказать: «Не переживай, тебе не надо придумывать отмазку, чтобы отказать», как вдруг сквозь толщу собственных переживаний заметил, что Ульрике и впрямь о чем-то беспокоилась. Слова рвались наружу, но она почему-то сдерживала их. — Ты с кем-то в отношениях? — уточнил Кристоф, в надежде помочь ей заговорить. Она неловко улыбнулась: — Нет, я не в отношениях, — а потом осторожно добавила: — Но последние несколько лет… Моя жизнь тоже резко поменялась. За всем этим… у меня, в принципе, еще не было отношений. Кристоф не смог остановить удивление, и оно вырвалось бескультурным: — Чего? Ульрике коротко хохотнула. — Прости, пожалуйста, это было слишком резко с моей стороны, — тут же попытался оправдаться он. — Нет-нет, это очень мило, — заверила она. Ее ладонь снова приятным весом легла ему на плечо. Кристоф склонил голову в непонимающем жесте, поскольку запутался в смешанных сигналах. — Просто… Я только недавно отошла от… — Ульрике снова выглядела так, словно слова вот-вот грозились вырваться наружу, из-за чего напряжение снова вернулось в ее тело. Кристоф попытался успокоить ее: — Все хорошо, тебе не обязательно делиться тем, что не хочешь рассказывать… Плечи Ульрике опустились. — Я, наверное, все испортила, да? Он не сразу нашелся, что ответить, а затем сел поудобнее и откашлялся. Ощущение неловкости все еще щекотало в груди, но за время общения с Флаке, Кристоф получил магистерскую степень в смешанных сигналах, поэтому точно знал, что говорить. — Чтобы избежать двусмысленности… Попробуем поговорить о том, что между нами происходит и какие у тебя, и у меня ожидания? — предложил он. — Может, мы еще и не совпадем, и потом будешь радоваться, что отвернулась. Ульрике чуть сморщила нос, как будто была недовольна своим поведением, а вслух с явным облегчением сказала: — Да, давай попробуем. Несмотря на то, что они согласились поговорить, между ними на несколько секунд снова повисла тишина. Кристоф заулыбался. Он начинал потихоньку привыкать к этому приятному щекочущему чувству и даже ожидать его. — Так. Хорошо… Если бы я назвал нашу прогулку свиданием, ты бы согласилась? — он специально спрашивал вопросы, на которые можно было ответить односложно, и в этом крылся его самый главный лайфхак. Несмотря на то, что они знали друг друга всего несколько часов, Кристоф мог с уверенностью сказать, что спроси он: «Что для тебя значит эта прогулка?», Ульрике бы сразу закрылась. Вместо этого она скромно улыбнулась так, как до этого еще не улыбалась. Кристоф решил, что смущение ей очень даже шло. — Наверное, да. Я никогда не была на свидании… — протянула она растерянно, а затем затараторила: — То есть, наверное, была. Но не так, чтобы это считалось. Что люди, вообще, делают на свиданиях? Кристоф замер. «Кажется, это она», — подумал он, и по рукам пробежали приятные мурашки. Никогда еще прежде мысль «это она» не звучала у него в голове так ярко и ясно, и Кристоф не знал, что с этим делать. Он даже понятия не имел, что «это она» означало, но от него было очень и очень приятно. Несмотря на то, что Ульрике уже касалась его плеча и руки, Кристоф все еще не спешил отвечать взаимностью, боясь, что спугнет своим напором, но вдруг почувствовал, что единственно правильной реакцией было осторожно протянуть ей свою ладонь. — Можно? — спросил он, глядя на ее руку. Ульрике быстро посмотрела ему в глаза, а потом вложила свою ладонь в его. Кристоф раскрыл пальцы и проник ими между ее, соединяя их в общем прикосновении. По рукам снова пробежались мурашки, и он понадеялся, что не смутит этим Ульрике, если она вдруг заметит. — Похоже на свидание? — Похоже, — она кивнула, смеясь. Кристоф довольно улыбнулся и мягко напомнил: — Мы знакомы всего пару часов. Поэтому это нормально, что что-то остается в тайне, — он попытался представить, как рассказывает Ульрике о том, что партнер, с которым он развелся — Флаке Лоренц из Раммштайн, и мысленно покачал головой, ставя на теме табу. Нет, об этом он точно не мог говорить. — Но я бы хотел узнать тебя получше. Тебе бы хотелось узнать меня получше? Ульрике ответила не сразу, но, когда начала говорить, сказала сразу напрямую: — Меня не интересуют «друзья с привелегиями». И, несмотря на то, что это, правда, было важное уточнение, Кристоф рассмеялся. Перед его глазами прокрутился калейдоскоп из тел — женских и мужских, и других… Было время, когда его жизнь крутилась вокруг алкоголя, секса, и то, что Флаке разделял страсть к кутежу, провоцировало их обоих на новые выходки… Наверное, это еще одна тема, на которой стоило повесить временный замок. Все-таки врач из Шаритэ… — Спасибо, что поделилась, — поблагодарил Кристоф и тем не менее не стал врать: — Я спокойно отношусь к «друзьям с привилегиями», но ничего подобного не ищу. Я не соврал, когда сказал, что заинтересован в том, чтобы узнать тебя получше. Ульрике осторожно, едва заметно сжала его ладонь своей, и Кристоф порадовался, что погода была достаточно прохладной, чтобы держаться друг за друга и не потеть. Впрочем, неловкость постепенно становилась изюминкой их общения, и влажность между ладонями точно бы вписалась в их вайб. — Как… Как в романтическом плане? — спросила она. — В любом, в котором тебе будет комфортно. Я не хочу давить и требовать то, на что не имею права. Но я предлагаю… Ходить в парк, гулять, ужинать вместе, кататься на велосипедах… — Смотреть на Статую Свободы? — предложила Ульрике. — Тысячу раз был в Нью-Йорке. Никогда не был у Статуи Свободы, — кивнул Кристоф. — А я за две недели ни разу не была в Центральном Парке. Хотя работаю тут рядом, — призналась она. — Ну, — Кристоф улыбнулся, чувствуя себя чрезвычайно уверенным и окрыленным, и философски отметил: — Все бывает в первый раз. Они снова помолчали. — Свидания — это странно, — в конце концов, сказала Ульрике. — Я тебе обещаю, если согласишься на второе, у меня будут сухие ботинки, целые носки и чистые штаны. — Фу, тогда я не приду! — и то, как она мгновенно среагировала, заставило Кристофа рассмеяться. Улыбка Ульрике тоже стала шире. К ней безумно тянуло, но Кристоф решил остаться верным своему слову и не давить. — Шучу. Я бы встретилась с тобой еще раз. Ты… Интересный. И мне бы не помешало новое знакомство. — Мне бы тоже, — он кивнул. — Дашь мне свой номер? Или, может, ICQ? Они обменялись контактами, после чего все же поднялись с лестницы. Кристоф прибрал бардак с недоеденным мороженным, попытался смириться с подсохшим, по-прежнему заметным пятном, на коленке, расстроился, что носок все еще был мокрым… Но под аккомпанемент улыбки Ульрике, это делало день не таким уж и плохим. Вообще-то, это делало день потрясающим. Их прогулка по Центральному Парку продолжилась. Ладони, которые пришлось расцепить у лестницы, снова нашли друг друга, и Кристоф периодически довольно болтал ими в воздухе, чем вызывал у Ульрике смущенные улыбки. Они несколько раз обошли озеро по кругу, не став углубляться в лесопосадку. К тому моменту, когда Рихард написал «Я освободился. Приходи», Кристоф отвлекся настолько, что забыл о том, зачем вообще приехал в Нью-Йорк. — Все хорошо, — Ульрике снова коснулась его плеча. Как же Кристофу нравилось, когда она так делала! Он улыбнулся. — Мы можем встретиться завтра, если хочешь, — предложила Ульрике. — Хочу, — мгновенно ответил Кристоф. — Хорошо. Тогда напишешь мне? — попросила она. — Конечно, — и он снова мысленно застонал от невозможности поцеловать ее. — Тебе в какую сторону? Давай подвезу тебя на такси? Ульрике покрепче перехватила сумку и твердо сказала: — Нет, Кристоф, в этот раз я дойду сама, здесь недалеко, — она обернулась, показывая в то место, откуда они пришли. — Но спасибо, что предложил. Почему-то этот отказ скорее поднял ему настроение, чем расстроил. — Ну, хорошо. Тогда… До завтра? — осторожно спросил Кристоф, уже не особо надеясь на поцелуй, но все же нерешительно мечась: а могли ли они обниматься, или он должен был пожать руку? А что говорить? «Приятного вечера»? «Спасибо за свидание»? «Спокойной ночи заранее»? Пока Кристоф размышлял, Ульрике сделала небольшой шаг вперед и поцеловала его в щеку. Все мысли разом пропали. Все произошло так быстро, что он даже не успел отреагировать, парализованный тем, как приятно от нее пахло. Щека полыхнула от поцелуя, и Кристоф едва ли не попросил: «Еще, пожалуйста», поскольку сожалел, что не был сосредоточен на прикосновении как следует, чтобы запомнить этот момент и прокручивать его в голове весь оставшийся вечер… — Да, завтра увидимся, — подтвердила Ульрике, не замечая его небольшой внутренней паники. — Еще раз спасибо за сумку, — поблагодарила она снова, погладила ладонь большим пальцем, а затем их прикосновение распалось. — Я рад, что все нашлось, — сказал Кристоф слабым голосом. — Уже с нетерпением жду завтра. Ульрике еще немного увеличила расстояние между ними. — Пока. — Пока… Шнайдер остался стоять на тропинке и некоторое время смотрел на то, как Ульрике удалялась от него все дальше и дальше. Затем он опустил голову и написал Рихарду: «Полчаса». Когда он снова посмотрел на Ульрике, то увидел, как она обернулась к нему и радостно помахала. «Кажется, это она» загорелось внутри ярким неоновым светом, и Кристофу показалось, что если он не озвучит это вслух, то со временем оно приобретет и звуковые эффекты. — Офигеть, — сказал он самому себе под нос и отправился к западной стороне парка.