Нью-Йорк — Берлин

Через одни выходные и несколько свиданий, Ульрике впервые попросила свободный вечер, и Кристоф снова оказался предоставлен сам себе. Он долго гулял в Центральном Парке, пока не обошел его весь по кругу и не вернулся к отелю. Кристоф не стал торопиться и заходить внутрь, вместо этого, он прошел через стихшую под вечер стройку и сел на скамейку напротив фонтана, чтобы дождаться сообщения от Ульрике о том, что она закончила работу и направлялась с коллегами в бар. Вместо короткой вибрации, телефон вдруг зазвонил, и его губы сразу растянулись в довольной улыбке: «Ульрике». Однако, стоило ему увидеть имя на экране, как расслабленное выражение лица сразу сменилось на озадаченное. Это был Флаке. Шнайдер тут же подскочил со скамейки. Они с Флаке не созванивались больше месяца, а не виделись еще дольше: с самого «новоселья». До Шнайдера долетали последние новости — в основном, через Тилля и менеджеров. Он знал, что Флаке и Йенни улетели на Майорку, отдыхать на вилле одного из их общих знакомых (что было удивительно само по себе, потому что Флаке терпеть не мог перелеты). Они не успели пересечься перед вылетом Шнайдера в Нью-Йорк, а теперь по-видимому… — Кого я слышу! — радостно сказал Шнайдер в телефонную трубку, искренне надеясь, что не звучал слишком уж наигранно. Он не хотел, чтобы Флаке подумал, что у него что-то было не так. — Кристоф, это я, — ответил знакомый гнусавый голос на той стороне. Шнайдер ожидал, что его сердце разобьется еще раз, когда он услышит, как Флаке произносит его имя… И боль, хоть и коснулась груди, но не была такой интенсивной. Он фыркнул. — Флаке, конечно, я тебя узнал, — Шнайдер даже почти не стыдился того, насколько тепло звучал его собственный голос. — Что-то случилось? Ты звонишь на мой американский номер, если что. — Я в курсе. Я же на него звоню, — сказал Флаке. — Давно ты уехал? — Две недели назад, — Шнайдер и сам удивился этому сроку. Вместе с Ульрике время протекло незаметно, — Обратно, может… Пока что не знаю, — честно признался он, но причину назвал размытую: — У меня внезапно появились дела в Нью-Йорке. — Ого! — удивился Флаке. Шнайдер начал лихорадочно подбирать отмазки, — Рихард согласился встретиться с тобой? — Ри-? — начал было он, не понимая, что Флаке имел в виду, а потом заткнулся, вспомнив, что именно разговор с Рихардом являлся первоначальной целью поездки в США. — А, да, — Шнайдер рассмеялся, вспоминая первый день в Нью-Йорке. — Я шантажировал его Статуей Свободы. — И… Как он? Живой? — Флаке звучал пренебрежительно, от чего Шнайдер нахмурился. Внезапно ему стало чуть понятнее, почему Рихард решил сбежать в Нью-Йорк. Наверное, он бы тоже уехал, если бы к нему каждый день обращались с такой интонацией… Шнайдеру стало обидно за него, и он не выдержал: — Вообще-то, очень даже, — это прозвучало чуть более резко, чем он рассчитывал. — Я был у него вчера. Мы пили чай, а завтра снова договорились сходить в бассейн. «Флаке, не будь слепым, оцени его успехи», — подумал Шнайдер. Вместо этого на том конце провода прозвучало нравоучительное: — Кристоф… Я только прошу тебя… Шнайдер сразу же понял, о чем Флаке просил его. — Я чист, — отрезал он, после чего наступила тишина. Флаке тяжело дышал, но в конце концов сказал: — Тогда хорошо. — Да уж… — протянул Шнайдер, хмурясь. Он постепенно дошел до девяносто девятой. Боже, неужели они все и, правда, разваливались? Они же так хорошо ладили раньше… — Ты гуляешь? — спросил Флаке, будто пытался вести светскую беседу. — Ага. — Это хорошо, — снова повторил он. Шнайдер прижал ладонь ко лбу. — Да. Никогда, даже когда они ссорились, их разговоры не были такими скудными. Что удивляло еще больше — Шнайдер не торопился все исправлять. Он всегда первый шел на контакт, но сейчас, когда они уже не состояли в отношениях, у него не было ни малейшего желания прилагать усилия. Лучше бы они и дальше не разговаривали! — Кристоф… — начал Флаке, но Шнайдер не выдержал и прорычал: — Флаке, ты зачем звонишь? На том конце сразу же замолчали. Шнайдер почувствовал запоздалый укол совести. Он же знал, что Флаке терялся, когда на него повышали голос. А что, если он звонил, потому что у него что-то случилось?.. Даже если так, Шнайдер не стал извиняться. — Флаке? — вместо этого спросил он, отодвинув свой темперамент назад. — У тебя все хорошо? — Все хорошо, — отстранённо прозвучал Флаке, как будто разговаривал с холодильником. Впрочем, он и без эмоций, и под эмоциями разговаривал одинаково, — Просто хотел узнать, когда ты вернешься. Давно не виделись. — Да, давно… — растерянно протянул Шнайдер. Он вспомнил, как немного перебрал с вином на новоселье у Флаке, из-за чего решил уйти раньше, пока не зажал его у ближайшей стены. — Я пока не знаю точной даты… Утром продлил отель еще на две недели. Так что до конца месяца точно здесь. Привезти тебе что-нибудь? — предложил он, в качестве примирения. — Себя, желательно. Услышав его ответ, Шнайдер фыркнул. «Наглец», — подумал он, и добавил по привычке: «Но он мой наглец», из-за чего на душе тут же стало неспокойно, будто он подумал что-то неправильное. — Обязательно, — тем не менее, он пытался звучать весело и беззаботно. — Ты же знаешь, я терпеть не могу Нью-Йорк. — Как и любой нормальный человек, — Флаке тоже не нравился Нью-Йорк по вполне очевидным причинам. — Ну, ладно, Кристоф. Дай знать, когда будешь возвращаться в Берлин. Я встречу тебя в аэропорту. — Если дождь, то на БМВ, — напомнил Шнайдер их старую традицию, и, почему-то, эта игривость тоже вызвала в нем ощущение неправильности. — А если солнце — на Мицубиси, — Флаке заулыбался. — Я помню. В груди затянуло знакомой болью. Слова произносились те же, забота осталась искренней… Так почему чувства стали такими неправильными?! — Вот и хорошо, — Шнайдер решил поскорее закончить их разговор: — Флаке, мне пора идти. Я напишу тебе, когда определюсь с датой возвращения. — Ладно, — отстраненно ответил Флаке и тихо добавил: — Я буду ждать. Не пропадай. — И ты, — сказал Шнайдер и продолжил идти молча, ожидая, пока Флаке повесит трубку и послышатся гудки, но на том конце стояла тишина. Он прошел несколько метров, понятия не имея, что делает и почему не прощается. В голове звучало: «Целую», которым они обменивались раньше, но Шнайдер скорее выстрелил бы себе в ногу, чем произнес это вслух. В конце концов, набравшись смелости, он выдохнул: — Пока, Флаке. В трубке прозвучало растерянное: — Пока. После чего Шнайдер нажал на красную кнопку и убрал телефон в карман. Он навернул еще три круга вокруг озера, прежде чем успокоился и осел под их с Ульрике деревом. У него не было сил справляться с чем-либо. Он мог только отдыхать и… «Я ща приду». «Давай».

***

— Удивительно, как погода в Нью-Йорке влияет на настроение, а? — сказал Шнайдер, падая в полюбившееся ему кресло на открытой площадке в квартире Рихарда. Они провели вчерашний вечер за просмотром американского футбола, а потом Рихард сказал: «Оставайся, позавтракаем вместе». И Шнайдер не стал отказывать, порадовавшись тому, что ему не пришлось оставаться в одиночестве. Солнце уже давным-давно поднялось на горизонте, но только начинало пробиваться сквозь многочисленные небоскребы. Рихард обернулся на Шнайдера, улыбнулся, а затем вернулся к своему занятию: поливу растений в горшочках, которые стояли на «палубе» на каждом углу. В кои-то веки одетый в растянутые спортивные штаны и футболку, он выглядел умиротворенным и отдохнувшим. Его волосы тоже отросли, и Рихард справлялся с ними, зачесывая назад по-мафиозному. В отпуске он всегда отпускал бороду, и становился совершенно не похож на себя в туре. Шнайдер находил что-то успокаивающее в том, что обладал привилегией видеть его и таким. — Я же говорил, в Нью-Йорке все совсем по-другому, — Рихард поставил лейку на столик и безмятежно потянулся. Широко зевнув, он взялся за пульверизатор. — Люди могут что угодно говорить о том, что это сумасшедший город, что все слишком быстро… Как по мне… — Рихард обвел панораму медленным взглядом. Шнайдер не был уверен в том, что именно он видел в каменных высотках, но его выражение лица стало умиротворенным. — Здесь очень спокойно… Где-то далеко внизу загудели машины в пробке. Шнайдер поймал взгляд Рихарда, и они рассмеялись. — Вот джетлаг прошел, солнце вышло, и все реально стало получше, — продолжил Шнайдер, — или это из-за того, что работы почти нет… Рихард ничего не сказал. За время их встреч он еще и разу не поддержал разговор о работе, и Шнайдер использовал с ним все ту же знакомую стратегию: не давил, но и не делал вид, что все по-прежнему. — Чем ты занимаешься в Нью-Йорке? — спросил Рихард, и это стало первым разом, когда он прервал повисшую тишину в разговоре о делах. Кристоф вспомнил, как после пикника достал розовую подушку. Ульрике долго смеялась над тем, как он все продумал, но с уютом устроилась в его объятиях под жакарандой. Они разговаривали, целовались и молчали друг с другом так, словно все слова уже были сказаны, и тишина сближала их сильнее. На следующий день Ульрике повела его на Таймс Сквер, и да, они сфотографировались с нетрезвым Супермэном за двадцать пять евро. Затем им пришлось отстоять огромную очередь, чтобы подняться на Эмпайр-Стейт, хотя Кристоф пытался уговорить ее пообедать в ресторане на Крайслер… Вместо этого они «ограбили» Тако Белл, после чего, довольные, сидели в парке с видом на зоопарк. Это были потрясающие выходные, за которыми последовала не менее потрясающая неделя. Кристоф каждый день встречал Ульрике у Метрополитена и провожал до уже полюбившегося угла сотой и пятого авеню. Если позволяла погода, то в обед они гуляли вдоль озера, спорили насчет мороженного и садились под дерево (окрестив его «своим»), чтобы перекусить. Кристоф еще несколько раз делал попытки пригласить Ульрике в ресторан, на что она морщила нос: — Не очень хочется сидеть в здании. Хотя он подозревал, что дело было в финансовой составляющей, но еще ни разу не поднимал эту тему. Когда работа и учеба Ульрике подходили к концу, они неторопливо возвращались к Метрополитену. Кристоф каждый раз предлагал подвезти ее до общежития на такси. Ульрике вежливо отказывалась и в качестве компенсации гладила его большим пальцем по ладони, которую никогда не выпускала из рук, когда они виделись. На его собственное удивление, компенсация отлично работала. Впрочем, он больше предпочитал целоваться. — Ты чего молчишь? — спросил Рихард, вырывая его из размышлений. Шнайдер понял, что слишком глубоко погрузился в воспоминания. На его губах играла все та же дурацкая улыбка. Он посмотрел на Рихарда и внезапно понял, что чувствовал себя вполне приемлемо. — Я много гуляю, — сказал он, наконец. — Дышу свежим воздухом. Рихард посмотрел на него с долей скептицизма. Шнайдер подобрался и сел ровнее. — Да я на самом деле тебе говорю! Остановился в Плазе. Там сейчас ремонт на первых этажах и рядом стройка… Ну, и ты знаешь, что я не люблю, когда вокруг одни высотки или… Так что выхожу в парк, погулять. Брожу по тропинкам целый день. Уже успел наизусть выучить. — Ммм… — протянул Рихард и несколько раз нажал на пульверизатор, увлажняя широкие листы неизвестного растения. После чего он деловито поинтересовался: — Один? Шнайдер ответил не сразу. Он вспомнил, как Ульрике волновалась и дрожала прежде чем сказать ему «Я — трансгендер», поэтому не стал торопить события: — Один, — он развел руки в стороны и опустил взгляд. Рихард воспринял его мрачный вид по-своему. Он отложил пульверизатор в сторону и сел на соседнее кресло. — Ты как, вообще? Держишься? — спросил Рихард таким тоном, что Шнайдер сразу понял: он на самом деле беспокоился о нем. Это вызвало не только приятное ощущение заботы, но и воодушевления. Может, Рихард и сбежал из Германии…. И все же в нем теплилась дружеская привязанность, а значит, не все было потеряно. Шнайдер глубоко вздохнул, пытаясь припомнить все то, что происходило с ним с тех пор, как они не виделись. — Да не знаю, — в конце концов, признался он. — Жизнь какая-то… Странная. Рихард фыркнул, будто прекрасно понимал, о чем он говорил, но все же уточнил: — Что ты имеешь в виду? — Ну, вот… — Шнайдер подался вперед. — Мы давно друг друга знаем, да? В самом начале половина наших спала на улицах, другая — вскладчину оплачивала общую квартиру, и у нас была целая очередь из желающих принять душ… Я уже не говорю о еде… — он вспомнил, как они оказались в шаге от того, чтобы наесться собачьего корма и только то, что тот на самом деле нужен был собаке Пауля, остановило их от беспредела. — А я все думаю, что… Тогда все как-то… Проще было? Мечты были какие-то… Ясные и легкие? Играть крутую музыку и получать за это деньги… Сейчас же… Я раньше так любил выступать… А теперь эти туры у меня вот тут сидят, — он провел пальцем по шее. — Устал? — Скорее… — Шнайдер снова развел руки в стороны. — Перегорел? Или даже нет… Просто… — он глубоко вдохнул и выдохнул. — Мы все выросли, и… — Шнайдер сделал паузу и признался: — А я как будто не обновился вовремя и… Буксирую. Жизнь уже совсем другая, все по-другому. А я… Даже не заметил, что именно сделал не так… Рихард откинулся на спинку кресла, неторопливо закурил свою «единственную за день» сигарету и спросил: — Шнайдер, знаешь, что я понял? — Что? — Мы — реально творческие люди, — ответил Рихард. — И я тут не про стереотипы говорю, я про вот это говорю, — он постукал себя по лбу средним пальцем. — Мозг — это переводчик внешнего мира на внутренний, а потом — наоборот. И у творческих людей, у тебя в том числе — очень чуткий. Если бы ты «не заметил», ты бы не чувствовал себя так, как чувствуешь. А если чувствуешь, значит, для тебя так оно и есть. Просто… Нужно учиться с этим жить и действовать не только по логике, но и опираясь на эмоции. Если чувствуешь «не так», найди, как сделать «так». Шнайдер скривил губы, вспомнив, как лежал с Флаке в одной кровати и пытался уговорить себя отложить разговор о расставании еще ненадолго. Не уговорил. И как отмотать такое?! — Просто… Все было хорошо. А потом мы расстались, и БУМ! Никто не разговаривает друг с другом. Все заныкались по своим норам. Я думал, что у меня будет, на что отвлечься, а в итоге смотрю на это все со стороны и… — Кристоф несколько раз вдохнул и выдохнул. — Это все так хреново… — Понимаю тебя, — Рихард активно закивал. — Развод — это та еще фигня. Но ты справишься. «Да не хочу я справляться! Я просто хочу чувствовать себя нормально!» Вместо этого Шнайдер надуто сказал: — Мы же даже не были в браке. Почему это так… — он не стал договаривать. — Дома — нет, партнера — нет, работы — тоже нет… Рихард некоторое время молчал, пока не докурил сигарету, после чего затушил ее в пепельнице и сказал: — Ага… Кажись, сворачиваем все потихоньку. Все отснято, монтаж утвердили, сингл готов… Осталось два фестиваля… И все. Прощай, «Раммштайн». Шнайдер поджал губы и крепко стиснул руки в кулаки. Почему-то то, как буднично Рихард произнес эти слова, задело сильнее, чем когда он орал, что уходит. — Неужели я — единственный, кто не хочет заканчивать? Рихард пожал плечами. — Не знаю, — честно ответил он. — Лично меня тошнит от одной только мысли, что мы с ним… Фраза осталась невысказанной. Вместо этого Рихард сказал: — Мое здоровье для меня важнее, понимаешь? — он соединил подушечки пальцев и ткнул себя ими в грудь. — Я семью хочу. Большую. Крепкую. И мне нужно закрепиться в трезвости, иначе… — Рихард огляделся по сторонам, как будто проверял, не могут ли их подслушать, а потом подался вперед. — А тут еще выяснилось… Ты только никому не говори… У меня, оказывается, сыну уже десять лет. — Чего?!

***

Шнайдер вышел от Рихарда, как пришибленный мешком с мукой. За годы совместной работы он уже привык, что у его друзей были дети, но никогда — такие. На фоне их разговора, он не мог не вспоминать, как впервые попробовал Балтийский чай. В их компании тогда было пятнадцать человек, и это был первый раз, когда он участвовал в оргии. И тогда, и после, Шнайдер не мог вспомнить, кого именно трахал и куда. Он даже не был уверен, не лишился ли анальной девственности именно в ту ночь…. Соответственно, Татьяна Бессон вполне могла стать матерью и его сына… А что, если у него уже были дети, о которых он не знал? «Боже, какой сюр», — подумал Шнайдер и попытался избавиться от навязчивых мыслей, но сознание то и дело подкидывало воспоминания о вечеринках, на которых он был слишком глуп или пьян, чтобы надевать презерватив… Да половину он даже не помнил! Или даже больше половины… Флаке, возможно, вспомнил бы некоторых… Кристоф мотнул головой, прогоняя непрошенную мысль. Дело клонилось к вечеру, и они с Ульрике, не торопясь, прогуливались вдоль озера, держась за руки, и ему хотелось уделить внимание, в первую очередь, ей. Ульрике рассказывала что-то о своих исследованиях, влиянии кортизола на формирование плода и статистике послеродовых депрессий, а Кристоф внимательно слушал и пытался понимать. Он бы не узнал об этом нигде в другом месте, поскольку Флаке не мог забеременеть физически. А ни с кем другим ему не хотелось заводить детей. Флаке тоже никогда не разговаривал на эту тему, и Кристоф автоматически считал, что тот не заинтересован в родительстве. Когда же появилась Йенни… А стал бы Флаке заглядываться в ее сторону, если бы они вовремя поговорили об усыновлении?.. Кристоф попытался представить, каким мог бы быть такой разговор с Флаке. Согласился бы он взять ребенка из приюта? Смогли бы они воспитывать детей вместе? — Кристоф? — позвала Ульрике, сжав его ладонь в своей несколько раз. Кристоф недовольно рыкнул на себя: «Да хватит уже! Нашел, о чем думать на свидании!», и настроение только ухудшилось. — Да? — Тебе не интересно? — спросила она напрямую. Взгляд Кристофа забегал. — Мне интересно! — тут же сказал он. — Я слушаю, правда! Что там с послеродовой депрессией?.. Ульрике постепенно замедлилась и встала напротив. Ее взгляд был мягким и сочувствующим. Она коснулась его щеки и погладила, прежде чем осторожно заметить: — Мне кажется, что твои мысли где-то не здесь. Тебя что-то беспокоит? Первым же инстинктом Кристофа было сказать: «У меня все в порядке, тебе просто кажется», и он намертво заклеил сам себе рот, чтобы ни за что не произнести эти слова вслух. С другой стороны… Не мог же он признаться Ульрике в том, что все это время думал о бывшем и неусыновленных детях из той вселенной, где они по-прежнему были вместе? Кристоф глубоко вдохнул, прикрыл глаза и выдохнул. — Да, — признался он тихо, решив по крайней мере не прятаться. Кристоф посмотрел на Ульрике, надеясь, что она прочтет в его взгляде что-то, о чем он сам даже подумать не мог, поскольку ураган эмоций не давал зацепиться ни за одну конкретную мысль. Ему вспомнилось только Рихардово: «Жить надо, опираясь не только на логику, но и на чувства». «Попробуй опереться на ураган!», — зло подумал Кристоф. — Присядем? — предложила Ульрике. Он молча кивнул и позволил ей отвести себя в их местечко под деревом. Они сели прямо на траву, поскольку плед на прогулку не брали, но Ульрике не возмущалась, а только продолжала поглаживать его по руке. Ей нравилось касаться двух родинок на большом пальце, и Кристоф иногда несильно двигал им, показывая, что все еще оставался в контакте, но он не был уверен, насколько легко считывался подтекст его движений. — Хочешь допрос? — предложила Ульрике мягко. — Или просто посидеть молча? Кристоф настолько удивился ее вопросу, что на губах появилась сконфуженная улыбка. — Допрос? — повторил он, смеясь. — Это что такое? — Ну, я же будущий психиатр… — она лукаво посмотрела на него из-под ресниц. Кристоф очаровано подумал: «Да я ж тебе все и так выложу, если ты продолжишь на меня так смотреть», а вслух сказал: — Просто дай мне минутку, — он устало вздохнул и прикрыл глаза. — Я сам все расскажу. — Ты молодец, — мягко похвалила Ульрике, и Кристоф уже горделиво расправил плечи от нахлынувшего тепла, но следом его прибило: «Ты этого не заслуживаешь», и он снова осел. — Не торопись. Я рядом… — она немного помолчала, а потом с улыбкой добавила: — А если тебе слишком тяжело, скажи: «Ульрике, сейчас я не могу», и мы что-нибудь придумаем вместе, хорошо? Кристоф улыбнулся, хотя и кисловато, и посмотрел на нее исподлобья взглядом: «Не думай, что я не замечаю, что ты делаешь». Ульрике повторяла его собственные слова несколько дней назад и, хоть это и был дешевый трюк, он все равно работал. — Мне очень нравится проводить с тобой время, — начал он издалека. Лицо Ульрике тут же опустилось, и Кристоф вдруг понял, что после его предложения так и просилось «но», и поспешил добавить: — Нет, там никакого «но» не планировалось. Я не собираюсь прекращать с тобой общение. Наоборот. Мне очень хорошо с тобой. — А мне — с тобой, — мгновенно ответила Ульрике. — Просто… — Кристоф вздохнул. — Мне тяжело говорить, потому что… — он и сам не понимал, почему, и сокрушенно опустил голову. — Стесняешься меня? — подсказала она. Кристоф не стал сразу отвергать ее версию и прогнал через внутренние ощущения. — Боюсь все испортить, — признался он. — Поэтому тяжело. — Ты скрывал от меня, что помимо «Раммштайн» играешь где-то еще? Он замер, пытаясь понять, причем тут это, а потом цокнул языком, хотя улыбка все же попросилась на губы. — Ну, Ульрике. Это была не первая шутка на тему тайной жизни, которую она произнесла за время их знакомства. — Все-все, это последняя, — заверила Ульрике, хотя они оба знали, что это было неправдой. — Это даже мило, — Кристоф почесал кончик носа и замолчал. Он понятия не имел, как начать и просто гладил большим пальцем небольшие ладони Ульрике, в который раз удивляясь их мягкости, и позволил прикосновению ввести его в медитативное состояние. — Это связано с разводом, да? — спросила она. Только тогда Кристоф вспомнил, что в самом начале при знакомстве рассказал о своем разводе. По крайней мере, эту часть ему можно было не объяснять. Он посмотрел на нее еще раз и осторожно кивнул. — И ты переживаешь, что я сбегу, если ты начнешь рассказывать про свои бывшие отношения? Услышав ее «Ты серьезно?» тон, Кристоф неловко рассмеялся. — Да, — признался он. — Мне немного стыдно, что я, в принципе, о них подумал. Я ведь с тобой гуляю. — Помнишь, я в самом начале спросила у тебя: «Расскажешь, что у тебя произошло?». И ты был очень честен со мной. Я подумала: вау, мужчина, который не стесняется своих эмоций. Вот это круто! И потом очень много раз возвращалась к этим воспоминаниям… Кристоф фыркнул, прерывая ее. — Ну, чего ты фырчишь? — возмутилась Ульрике и мягко пихнула его локтем. — Просто обычно меня за это критикуют, — признался он. Ульрике сочувственно склонила голову на бок, но никак не прокомментировала. — В общем, я думала о том, как ты поделился этим со мной. Про развод, проблемы в коллективе и то, как твоя жизнь меняется… — чем дальше она перечисляла, тем сильнее начинало тянуть в груди. — Но я почему-то больше всего запомнила, как ты описал ощущение… — Ульрике замялась, вспоминая, а потом щелкнула пальцами: — «как в клетке». «Почему мне достается тиара, а тебе — клетка?» «Потому что ты уходишь, а я остаюсь один. Потому что я совру тебе о чем угодно, лишь бы ты не узнал, что я чувствую на самом деле». Губы Кристофа дрогнули, он сжал их как можно плотнее, но это не помогало с ощущением подкатившего к горлу комка. В ушах зазвенело. Двигаясь, словно во сне, Кристоф опустил голову, отнял ладони от Ульрике и посмотрел на них, пытаясь заземлиться: «Так-так-так-так-так. Мои руки. Да. Руки. Вот так они выглядят», — но было уже поздно. Ворох воспоминаний все накатывал и накатывал… «Почему… Почему ты называешь меня принцессой?» «Потому что ты мягкий и деликатный…». «С тобой у меня тотальный Zweisamkeit». «Я не пьяный. Я увлеченный». «Никогда не пожалею о том, что когда-то переехал сюда…» Кристоф попытался выдохнуть, но получился звук, как будто кто-то ударил поддых. Слезы не шли, потому что их одних было слишком мало, чтобы выразить обрушившийся на сознание ураган. «Ну, пожалуйста, ну?…», — с усилием подумал Кристоф в последний раз, почти не дыша, — «Только не сейчас». «Да уж если позоришься, то позорься по полной». «Бесхребетный идиот». Он так же медленно прижал ладони к лицу, прячась от собственных мыслей, и попытался сосредоточиться хотя бы на дыхании, надеясь успокоиться. Получилось наоборот. Тело затряслось от сухих слез. — Божечки… Иди ко мне… «Нет-нет-нет-нет, не трогай меня, не смотри на меня, уйди». Ульрике обвила его одной рукой за плечи, а второй — за затылок, и осторожно притянула к себе. Кристоф задыхался и пытался судорожно выдохнуть, но получилось только беззвучно застонать от невыплаканной боли. «Боже, ну, хватит мучить меня!», — закричал он в своей голове. — «Где мои слезы? Я так хочу, чтобы стало легче! Мне нужно, чтобы стало легче!» — Так нормально? — нежно спросила Ульрике, и ее ладонь осторожно прошлась по спине. Кристоф замер, и из глаз, наконец-то, хлынуло.