Уйти в историю

Помните, с каким выражением лица товарищ Новосельцев выходит из кабинета начальницы и уверенно говорит своим коллегам: «Она не старуха»? Вот примерно таким же просветлённым вернулся Гришин со свидания с Мелахбергом. Чтобы не съязвить ничего лишнего, пострадал, прикусил себе язык. Нельзя, надо терпеть, не вспугнуть момент. Сдержанность приносит свои плоды. Пациент поправляется, ест Наташино варенье, носит мой шарф. Любо-дорого смотреть на этого большого ребёнка, принимающего заботу, как что-то само собой разумеещееся. Да вот только отъедаются пташки, чтоб из золотой клетки поскорей удрать. Закон природы. Бабка портила этими рассуждениями ежегодное умиление ласточкиными гнёздами, прилепившимися под крышей нашего сарая. «Всё одно, разлетаются детки, бросают дом, семью,» — ещё слезу пустит. Пока был маленький, вёлся на провокацию, обнимал, плакал, что никогда-никогда её не брошу. Когда подрос, жалоб стало ещё больше в перспективе моего отъезда в Москву. В один прекрасный день не утерпел и сказал: «Ба, да как тебя бросишь? Сначала надо приподнять!». «Беги, Серёга,» — только и успел произнести батя. Полчаса гоняла меня скрученным в жгут полотенцем, где только силы берёт? И попала же пару раз взаправду, и больно! Видать, я родился стариком, раз в свои годы так рассуждаю. То ли от Светы понабрался поэтических умствований. Кстати, о ней. Опять созванивались, а в пятницу даже пошли прогуляться «под ручку», но пошёл дождь и пришлось торчать в пирожковой, зато объелись (как же она сама себя ругала за это!) и обпились, сначала чаем с треугольничками лимона, а потом кофеём из дымящейся кастрюли. Не скрою, это был тактический ход, отработать смену, чтобы у неё не было желания зазвать меня куда-нибудь в субботу. А в наш лазарет я бы её ни за что не потащил… В общем, считал себя гением стратегии, усилия которого будут вознаграждены Леоне и апостолом его Аликом. Не сдержался, попытался излить ей душу, что враги хотят подсадить моего бедного соседа на особую западную заразу. Ладно там, рок-музыка или запрещённое кино, это я сам люблю и одобряю. Нет же! Абсолютная бессмыслица, эпатирование граждан. Даже если из путаных россказней она поняла не так много, всё равно заняла позицию сочувствующей. Она вообще, цитирую, «против ограничения свободы творчества, нужно сначала разобраться в природе явления, а уже потом критиковать. Не превращаться в "не читал, но осуждаю", как было с Пастернаком. А ведь когда-то чистую публику шокировала блуза Льва Толстого или жёлтая кофта Маяковского. А теперь это признанные классики, их с детского сада читают». Как, однако, мало нужно было, чтобы наши предки полезли на стену от возмущения? Что с нами случилось, откуда такая толстокожесть? — Нет, ты меня не убедила. Ну за городом, не на людях, ладно, пусть делают, что хотят. Но приковывать себя к Ильичу, точно перебор. Может, — перехожу на шёпот, — им ещё разрешить рядом с ним в мавзолее прилечь? Света задумалась: —Да, это, конечно, слишком. Потом подняла голову и пристально так посмотрела в глаза: —Так вот какие «бесы» тебя беспокоят. Проигнорировал это замечание, хотя неприятно было, из нашей последней встречи она помнит своё дурацкое гадание, а вовсе не те детали, которые стоило бы. Но всё же досада длится недолго. Вернулся в общагу до того упоённый собой, что едва услыхал ругань заступившей на смену Мымры (не стану марать этих строк её настоящим именем) на нашу комнату, мол, шляемся допоздна чёрт знает где. Не смутило и отсутствие полоски света на полу в коридоре. Ну мало ли, заранее лёг, болел человек всю неделю, а завтра такой день… Смысл происходящего дошёл в момент, когда на соседней койке опять и снова оказалось пусто… Да не, не может быть. Сто процентов, кто-то затеял сходку, и Володька, чтоб не киснуть в одиночестве, туда и пошёл. Вместе с пальто. Правильно, а вдруг пошлют за добавкой? Да, даже полубольного. Нормальная тема. А там то да сё, может, может, хозяева его и приютили на ночь… Очнулся уже с занесённым над дверью Лаврика кулаком. Пожар разве, чтоб народ будить? Чёрт с ним, пусть отсыпается, у других не хуже, чем у нас. В первый раз, что ли? Завтра очухается, и всё пройдёт, как запланировано. Есть, однако, человек, знающий ответ на все вопросы. Увы, но это Мымра. У неё аж глаза загорелись при виде меня, возвращающегося с повинной головой. Причём, стерва, сразу догадалась, что от неё нужно. — Ушёл твой сосед. С сумкой. Я сразу ему сказала, что не пущу, если поздно вернётся. Теперь повторяю для тебя, персонально, можешь даже не надеяться. Вон телефон, звони ему, пусть не тратит время на дорогу. Если бы знать, куда звонить! Вернувшись, даже капнул себе валерианки, чтобы сон пришёл, как можно скорее. М-да, как Гришина вареньем не корми, он всё равно в сторону Китай-города смотрит. Или Патриарших.

***

Спал нормально, но с утра накатывает вновь. Полез за сигаретами, что случается только в припадке крайнего волнения. Пока курю не в затяг в форточку, жалею, что из нашего окна не видно всех приходящих. Я б тогда Гришину на бошку плюнул, вот ей-богу. Сегодня ко второй, есть время посидеть над конспектом по термодинамике. Но из всех книжек в тумбочке Пушкин, как магнитом, притягивает взгляд. Открываю книгу по Светиной методике, попадаю на «Рыцаря бедного» и зачитываюсь: С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел, И до гроба ни с одною Молвить слова не хотел. — Ох, Гришин, да это ж прямо про тебя, а? — спрашиваю у пустоты. С той поры стальной решётки Он с лица не подымал И себе на шею чётки Вместо шарфа привязал. Ничего похожего, у него есть шарф, и этот шарф мой! Ни черта это не про него! Клянусь вернуть проклятую книгу владелице, а Володьке шарф больше не давать, раз таким стрекозлом скачет и дома не ночует. Хватит. Заебало. В учебнике термодинамика, а в голове теория вероятности. В исчезновении моего соседа могут быть повинны только Эля и Мелахберг (дал же Иегова фамилию!). Спрашивать у Мымры, кто звонил, значит обречь себя на ещё бо́льший позор. Тем более, она уже сменилась. Раз Мелахберг был в понедельник, значит, теперь черёд Эли. А если ушёл с ночёвкой, то… От одной мысли щёки делаются краснее обложки Пушкина… Гришин возвращается, задумчивый, но с блеском в глазах. Садится на кровать после сухого обмена приветствиями и пялится на свой верный «Зенит». Молчание тягостно для нас обоих. Меня снедает любопытство, а этому подлецу страстно хочется вывалить на кого-то все те пакости, что с ним произошли или произойдут в ближайшее время. Тыкаю пальцем в небо, наобум спрашивая об Эле. Бью не в бровь, а в глаз. Ненавижу себя и его за это. Заметно осмелевший за последние полмесяца Гришин вещает о пробуждении в китайгородской халупе. А мне уже дурно. Казалось бы, по-хорошему, если у твоего товарища дело сладилось с бабой, проулюлюкай из вежливости что-то одобрительное и забей. Но не выходит. Здесь этим дело не может закончиться, за удовольствие придётся платить. И лучше бы только мандавошками, а не чем-то почище. Но нет. Эля хочет затмить Славочку Зайцева новым туалетом из газет и продефилировать в нём в центре Москвы. А Володька будет это всё снимать на фотоаппарат, чтобы дяденьки милицейские наконец обратили внимание на его сиятельную персону. Набегает мрачное воспоминание о давешнем кошмаре. Не вынеся потока бреда, ретируюсь из комнаты. Хотя сам виноват, лучше бы молчал, раз правда так невыносима. Чем же она так его прельстила, что у ней на морде или между ног такого охуительного, чего нет у других и ради чего он готов так подставляться?! Это же, блять, не выговор комсомольской организации, даже не ночь в вытрезвителе. Это ментовка, статья, пособничество, вещдоки, хер знает, что ещё! У Гришина вряд ли хватит мозгов разыграть роль гостя столицы, который шел себе мимо, а тут такое явление. Или будет изображать рыцаря (тьфу!) или жену декабриста и разделит с Элей все тяготы заключения. Какой у них там план действий? Как же способен испохабиться человек за столь короткий срок! Ещё и ставит в упрёк «высокие отношения» со Светой. Нормальные у нас с ней отношения, как у всех! Если сравнивать по-честному, у нас в Бауманке каждый третий ебальник в коросте из прыщей, а каждый пятый — с усами девственника. И я никогда не состоял в этой задротской компании. А то, что мы со Светой друг у друга были первые, то же мне катастрофа! Зато спустя три недели знакомства. Попробовал бы кто мне или ей намекнуть, что это был последний шанс, оттого и кинулись друг на друга. Ага, кинулись, щас же! Их там не стояло со свечой, чтобы трепаться… Втащить бы Гришину за такие речи, по-хорошему. Но решимость отстоять свою честь разом тает, когда понимаю, что ушёл во всём домашнем, а мне ещё на пары ехать. И время поджимает. Страшно ругаясь про себя, бреду назад. Гришин сидит на том же месте, чувствую, глазами следит за мной, падла. Молча переодеваюсь, кидаю в дипломат, что попадётся, беру пальто: — Извините, — говорю с такой интонацией, что не очень-то мне его прощение впёрлось. — Пожалуйста-пожалуйста, — сама невинность с кривой всепонимающей усмешечкой на губах. Что-то слишком часто выхожу из себя. Нездоровая тенденция, нервишки надо поберечь для сессии. Но всё равно весь день, на па́рах, в столовке, в метро по дороге домой, свербит одна-единственная одна мысль: как быть с сегодняшним вечером? Может, он сам уже забыл? Что ж, тогда пойду один. Будь, что будет. Открываю дверь, вижу Гришина, выстиранного, пахнущего хозяйственным мылом, разве что не выглаженного. Словно бы без следа недавних приключений. Встаёт мне навстречу, хлопая себя руками по бокам и ляжкам, будто проверяя на целость. — Я готов! — К чему? — Ехать к Алику, сам же мне все уши прожужжал. Будто гора с плеч. Остаётся надеяться, что предательская радость не столь явно проявляется на лице. — Какая же ты наглетура всё-таки, Гришин! Почему я тебе прощаю всю ту хуйню, которую ты несёшь? — Не знаю, у себя спроси. Ответа, в самом деле, нет. Будем считать, что ради искусства, чтобы хоть часть его оказалась во мне. Эля бы поспорила, мол, оно не терпит компромиссов. Я придерживаюсь иного мнения.