Уйти в историю

Стою́ посреди поля. Ветер раздувает распахнутую на груди клетчатую рубашку. Подставляю лицо солнцу. Жаль, что у меня не высыпают веснушки! Впрочем, из-за очков их бы никто не заметил. Чувствую движение за спиной, но не оборачиваюсь, чтобы не разрушить момент блаженства. Кто-то берёт меня под руку. Света, всё в том же голубом платье, о котором недавно вспоминал. — Свет, что ты здесь делаешь? Ты же не пришла ко мне на новый год. — Это было давно, Серёжа. Теперь уж лето. Давай присядем. Мягко, но настойчиво тянет меня куда-то вниз. Но мы не падаем на траву, а садимся на бог знает откуда взявшиеся табуретки. Пока ощупываю сидение под собой, Света облачается в белые кружева и пытается прицепить мне на грудь красную гвоздику — я уже в пиджаке и брюках, когда только успел?! — Ты как невеста прям. — Угадал! — Какая невеста, Свет, мы с нового года не виделись! Ты тогда по телефону сказала, что придёшь, а не пришла. И мы не помирились до сих пор. — Тихо ты, твои услышат! В самом деле, из ниоткуда появляются родители. Мать со Светой ласково смотрят друг на друга, а батя кладёт свою широкую ладонь мне на плечо. Наверно, чтоб не сбежал. Встают по бокам от нас, как конвой. Ну, хоть бабкину икону не притащили, и то спасибо! Тут же со всех концов слетается народ, да столько, что образуются две очереди, не хуже, чем в мавзолей. С моей стороны сугубо мужская, со Светиной — женская. Наверно, здесь все лица, виденные мною в течение жизни. И стар, и млад: наши деревенские, народ с курса и из общаги, даже кто-то из профессоров. Мне и бате жмут руку, Свету и маму целуют и прижимают к сердцу. Прямо на траве кощунственно расстилают ковёр, на который грудой складывают подарки. Да столько, что хватило бы на целый комиссионный магазин: хрусталь, сервизы, фарфоровую живность. Всё это священнодейство запечатлевает фотограф, но какой-то незнакомый, чужой, не тот, кого я привык видеть с «Зенитом» в руках… — Дозвонился до своей зазнобушки, слава богу! — бабка Верка целует счастливую Свету в щёку. Но рядом возникает баба Зина, давний враг нашей семьи. Вроде бы в своё время дед предпочёл бабку ей, отсюда эта неизбывная злоба. Она склоняется к уху баб Веры, но я слышу её, как если бы она шептала мне: — У этих Лядвиных всё не как у людей. Свадьбу быстро стряпают, когда девкин позор хотят прикрыть, а эти сынка свово спасают. — От чего спасают? Я что-то Вас не понимаю. — Да вон, глаза-то разуйте! Только тут замечаю, что мы со Светиком почему-то теперь сидим не на табуретках, а на краю студенческой койки. На которой в свою очередь — вот в самом деле стыд! — возлежит не спускающий с нас глаз Гришин. И, что хуже всего, на нём ничего, кроме трусов, не наблюдается. — Твою мать, Гришин, ты что здесь делаешь?! А он, паразит, молчит, улыбается, закинув руки за голову. Будто его всё это забавляет. Пытаюсь встать, но в ладони Светы откуда-то взялась недюжинная сила, приковывающая меня к ней. Родители вместе с гостями уже сидят за длиннющим столом, край которого потерялся за горизонтом. Не удивлюсь, если свадебным генералом на том конце сидит сам синьор Леоне, проездом в Ленинград, где он, по слухам, хочет снимать новый фильм о блокаде… — Свет, пойдём отсюда, пожалуйста. — Неудобно, все только сели за стол. — Ты его не видишь, что ли? — Нет, Серёжа, ты неисправим, если задаёшь такие вопросы. В день свадьбы невеста никого не должна видеть, кроме жениха. — Брось свою поэзию! Мы с тобой сейчас сидим на кровати Гришина, а он лежит и на нас пялится! Практически в чём мать родила! — Несмешная шутка. Он, может быть, вообще не пришёл. — Почему это?! Она хмурится и не отвечает. Меня же до глубины души оскорбляет сама мысль, что Володька мог проигнорировать мою свадьбу, пусть и такую спонтанную. Но тут мужская половина вспоминает главную тему и дружно вопит: «Горько!». Слава богу, на голове Светы гипюровая фата, которой успешно прикрываю нас от чужих взглядов, быстро клюю её в щёку и отворачиваюсь. В толпе, уже набравшей воздуха в лёгкие для отсчёта секунд, ропот разочарования, сквозь который проскальзывают ехидные смешочки. Ловлю на себе взгляды, взволнованный мамин и тяжёлый отцовский… Но положение спасает бабка. Она принимается медленно хлопать в ладоши, задавая ритм, который подхватывают невесть откуда взявшиеся гармонисты. Поднимается с места, ненароком задев плечом баб Зину так, что ей кусок попадает не в то горло. И поделом, не побрезговала же, уселась жрать на нашем срамном застолье! А бабка, нарядная, с платком на могучих плечах, начинает плясовую. Мужики подбадривающе свистят, а девчонки и тётки сами вылезают из-за стола, чтобы к ней присоединиться. Войдя в раж, бабка подлетает к нам и хватает Светика за руки: — Пойдём танцевать, милая. Ещё успеешь с этим дуралеем насидеться. — Ну, ба! Светик смеётся, бабка показывает мне язык, и их уносит стихией, которой нет названия. Надо пользоваться возможностью, может, хоть до кого-то смогу сегодня достучаться. Ну, Гришин, погоди! — Володь, ты херовое время выбрал для своих шуток. Видишь, сколько народу, там тётя Зина, у неё язык без костей, она такого наговорит, мама не горюй! Ты хоть оденься, что ли, я прошу тебя! Ноль реакции, всё та же несносная улыбка. — Чего ржёшь?! Да, женюсь, видишь, сам не ожидал, конечно, но это лучше, чем по подвалам шляться с твоей Элей. Сами на этой кровати милуйтесь, понял?! После неё небось матрас в санэпидемстанцию надо сдавать, чтоб вшей и клопов вытравить. А я ещё сюда свою невесту посадил! Показная брезгливость также бессильна против Володьки. Его наглая морда приковала моё внимание, окружающие звуки еле-еле достигают слуха. — Из-за тебя же они и шушукаются! Да, мы с тобой сидели вот точно так на твоей кровати, но только портвейн глушили и моль хоронили. Или я тебя лечил. Что тут такого?! Я тебя и пальцем не тронул! Он внезапно делается серьёзным, отчего моё сердце сжимается. Что бы сейчас ни наговорил ему, я лучше умру, чем уйду. Как можно уйти, когда он так близко? — Гришин, не молчи, скажи что-нибудь! — это я откуда-то взял, не сам выдумал, но откуда? Он принимает сидячее положение, свешивая ноги с кровати, смотрит прямо в глаза. В горле пересохло, могу только прошептать: — Хочешь, я её брошу? — это из «Однажды в Америке», вот чёрт! Смотрю на него с надеждой, как собака на любимого хозяина в ожидании ласки. А он — первая его читаемая реакция — отрицательно качает головой. Но приближается, неумолимо, неукоснительно… — Ох, умаялась, отдохни, моя хорошая, — бабка возвращает на место разгорячённую пляской Свету. — Го-о-орько! — снова тот же стройный хор. Почему именно сейчас, бог ты мой?! Провалиться бы сквозь землю! Зажмуриваюсь, как перед прыжком в воду с вышки. И — тишина. Только лёгкое дыхание, её — справа, его — слева. Только тихие прикосновения их губ к моим щекам.

***

… и я просыпаюсь, на своей, слава богу, кровати. В окно уже бьёт слабый дневной свет. Лежу на боку. Щёку холодит наволочка, в которую напустил слюней — фу ты, гадость. Но это не так постыдно, как следы весьма бурных желаний, кипевших в груди и кое-где пониже. Охренеть, таких сюрпризов не случалось лет пять, наверно. Но даже в те времена во снах у меня не было такого бешеного успеха. Сдираю простынь с кровати, обтираюсь ею, сердито косясь на сочувствующую Алентову. Сгодится, потом доковыляю до душевой, пока все спят. Но сначала глоток боржома, который вчера предусмотрительно поставил рядом с изголовьем. Чтобы освежить голову и унять остатки ночного жара. И поразмышлять. К Вашему сведению, я даже знаю научное название случившегося со мной явления. Когда во сне видишь в крайне интересных положениях не однокурсниц, а своих друзей. Дурное влияние семьи, как ни странно. После очередного спора с отцом, какая же экранизация «Двенадцати стульев» лучше, мама торжественно вручила мне книгу в оранжевой обложке, со словами, что ни один фильм не заменит собой первоисточник. Но благие намерения привели, куда и полагается. А не надо было приучать к вдумчивому чтению, поясняя все незнакомые слова, когда был маленький, а после отсылая к словарю! Неделю мучался над смыслом «богатого слова», известного культурной подружке Эллочки-людоедки, но ни Ожегову, ни мне. Обсуждать его с пацанами не хотелось — вдруг оно уже давным-давно всем известно, а я только опозорюсь? Да и как это, в тринадцать неполных лет не быть в курсе обо всём, содержащем сладостный корень «секс»? От этого не отмоешься до конца дней своих. И вообще, раз мама книжки раздаёт, пусть объясняет, что в них понаписано. Как раз тогда она, читая новейшие пособия о воспитании, всё чаще заводила разговоры о девочках. Беседы эти происходили наедине, под вечер, у печки, когда отец читал газеты, а бабка уходила к подругам или болтала с нашим Васькой, сидя на скамье у дома. Мама как-то шутя добивалась от меня признаний в первых влюблённостях, длившихся самое большее полгода и ни к чему не приводивших. Но моя ветреность не пугала. Мы оба были довольны. Я — потому что она не смеялась и не дразнила «женихом», а она — потому что сын ей доверял. Отец же от этих бесед самоустранился. Так и сказал: «Пока он только зенки на девчонок пялит, мне его учить нечему». В тот раз решил быть предельно честным, чтобы добиться от неё правды. Зашёл с козырей, рассказал, что таскание портфеля за одноклассницей в течение месяца наконец увенчалось первым поцелуем у околицы. Правда, в нём было больше неловкости и слюней, чем восторга, о котором пишут её любимые поэты. Но это ничего, боевое крещение. — Ты ещё только учишься, всё ещё впереди, — как она всегда говорила про любые мелкие неудачи. В таком умилённом состоянии её настиг мой вопрос ребром. До сих пор не знаю, что помешало ей сразу прекратить разговор и надрать мне уши. Материнское сердце или преподавательская голова? Или всё сразу? В любом случае, реакция была потрясающей: она вдруг побледнела, потом покраснела, кинулась в сени, но скоро вернулась. — Сергей, где ты таких слов понабрался?! — В «Двенадцати стульях», которые ты мне сама дала. — Что ты…сочиняешь?! — хотела сказать «врёшь», но сдержалась, — Не может этого быть! Пошла к книжным полкам, проверила. Прошептала как будто про себя: «Да, действительно, как же это…». Заложив палец на роковой странице, села рядом. Я же решил идти до конца и даже слегка прикусил язык, чтобы не пойти на попятный, глядя на её мучительные сомнения. Дети всё-таки иногда очень жестоки. — Может, лучше будет, если ты узнаешь про такие вещи от меня, — начала она, не поднимая головы, — Когда мальчики взрослеют, всякое может произойти… Только пообещай, — посмотрела в глаза, — что ни дома, ни в школе, ни с приятелями это обсуждать никогда не будешь. Ни сейчас, ни потом. — Обещаю! — То, о чём ты спросил, это когда мужчина живёт не с женщиной, а с другим мужчиной. Или женщина с другой женщиной. — В каком смысле «живёт»? — Вместе, под одной крышей. — Как наши соседки, сёстры Пахомовны? — Нет, не так. Пахомовны родственницы. А они, те, о ком ты спрашиваешь, сожители. — Как муж и жена? — Нет, их нельзя так называть! Их не могут расписать. — А зачем тогда им вместе жить? Она совсем сникла. — Они друг другу нравятся, понимаешь? — А так разве бывает? — Бывает, — но тут же испугалась чего-то, схватила меня за плечи и продолжила с жаром, как будто оправдываясь — Но в этом нет ничего хорошего, Серёжа! У них не будет ни детей, ни внуков. Все косо смотрят, все смеются. А мальчиков вообще за это сажают в тюрьму. Ты же этого не хочешь? — Нет. — Поэтому ни слова об этом. Ты обещал, помнишь? А лучше забудь всё, что я тебе сказала! Как-то скуксился под её пристальным взглядом. — А девочек? — Что? — Их тоже сажают в тюрьму? — Нет, их нет. — Тогда это нечестно! Они, значит, могут жить, с кем хотят, и им ничего за это не будет?! Мама не то рассмеялась, не то всхлипнула, прижала меня к себе, гладя по голове. — Какой ты глупый ещё, Серёжа. Не знаю, сколько мы так просидели, прежде чем она прошептала: — Но хуже всего то, что они всю жизнь лгут, себе или другим. Это хуже всего. Где-то неделю придирчиво косился на пацанов из нашей весёлой ватаги, ещё таких угловатых, нескладных, с разодранными коленками и заплатанными локтями. Всё пытался разглядеть в них достоинства, за которые захотелось бы их прям по-взрослому расцеловать, как в фильмах, на которые нас ещё не пускали. Ребята у нас мировые, но чтобы настолько нравиться? Нет уж, спасибо! Конечно, хорошо, когда разрешают остаться у приятеля на ночь, но чтобы вот так прожить всю жизнь? Уже потом вспомнил мамину подругу, тётю Олю, к которой мы ездили в Серпухов, когда был маленьким. Однажды застали её дома не одну, а с женщиной, сестрой, как она сказала. Мне эта сестра страшно понравилась: под два метра ростом, баскетболистка, научила меня в «тридцать три» играть, пока мама с тётей Олей сидели на скамейке в тенёчке. Смотрел в их сторону каждый раз, когда удавалось закинуть мяч, надеясь встретить довольный мамин взгляд. Но она сидела, потупившись, с выражением тревоги и смущения на лице. Она и до сих пор раз в год ездит к ним в гости, правда, меня с собой больше не зовёт… Получается, до встречи с Володькой мне ничего противозаконного в голову не приходило. Да и с ним, видать, началось всё не как в романах. Не с грома посреди ясного неба, а с привычки. С ежедневных банальных соприкосновений на бытовом уровне. Ему в этом отношении было проще, у него хоть младший брат есть. Я же впервые делил кров с человеком, у которого своё прошлое, своя, совсем на мою непохожая, жизнь. За год мы выучили друг о друге всё, все жесты, все бзики и недостатки. Я узнал, что он не вынимает ложку из стакана, когда пьёт чай. Он узнал, что я храплю, как паровоз. Но именно Володькин кучерявый затылок, который видел по утрам, нацепляя очки на нос, дарил ощущение устойчивости бытия. А вовсе не курс рубля и не экономические успехи нашей родины. О нескромных взглядах, пяленьи зенок, по отцовскому выражению, и речи не было. Когда он возвращался из душа или собирался на пары по утрам, в иной раз и головы не подымал. Картина он, что ли, чтобы его рассматривать?! А у меня и так есть чем заняться. Единственный странный случай произошёл в августе, в аномально знойный день. Расплевавшись с практикой, вдвоём пошли отмечать окончание учебного года в наш парк. Лефортовский — для любителей истории. Парк Московского военного округа — для людей посерьёзнее. С собой у нас была пара банок из-под крыжовникового варенья, теперь до краёв наполненных пивом. Предложил забраться куда-нибудь подальше, к самым запущенным водоёмам. И под ивовой сенью закусить плавленым сырком, попивая пиво через соломинку. Но у моего компаньона была заготовлена иная концепция, поэтому он потащил меня к большому пруду, на самый солнцепёк. На вдающейся в воду косе уже лежали штабелями отдыхающие всех возрастов. Гришин замер, словно любуясь видом нашей альма-матер. А я собирал на себе презрительные взгляды мамаш, которых больше интересовала наша авоська с припасами, чем собственные карапузы, неловко плюхавшиеся на задницу на мелководье. — Нет, ответственно заявляю, надо идти к моржатнику, здесь нам отдохнуть не дадут! Слышь, Володька? Но он не слышал. Бросив сумку наземь, разоблачился со скоростью молнии и попёрся в воду. Вот просто так, не зная броду. Мамочки в ужасе похватали на ручки своих детей, чтобы не вздумали повторить Володькин «подвиг». У меня от неожиданности словно язык отнялся, и я беспомощно хватал ртом воздух. На середине пути до торчащего из воды куска суши Гришин обернулся, стал манить за собой. В ответ только покрутил пальцем у виска и кивнул головой в сторону его брошенных кое-как шмоток. Он махнул рукой и поплыл дальше. Мне же оставалось только сунуть банки в воду и занять свободный пятачок песка. Вот включается в Володьке эта импульсивность, когда не надо. Его теперешняя возня с гражданами художниками — от того же корня. Наше счастье, что тогда был будний день, и милиционеры с дружинниками, видимо, ещё не вышли на прогулку по парку. Или их внимание сосредоточилось на стадионе и стеклянном павильоне, вокруг которого вечерами кучковалась подвыпившая публика. Против воли одолевали мысли, достойные сердобольной мамаши. Вот напорется Гришин у острова на корягу, и кишки вон. Или ноги онемеют от подземных ключей, питающих Яузу. И чё я с ним буду делать? Уметь плавать не значит быть заправским спасателем. Конечно, мы с пацанами в деревне лезли, очертя голову, в любую лужу. Но то мы, а то… Наконец, Гришин вернулся, абсолютно счастливый. Яростно растёрся полотенцем, как оказалось, прихваченным с собой, и спокойненько растянулся рядом, закинув руки за голову. Картинно захлопал в ладоши: — Товарищи! Уникальный аттракцион! Только сегодня и только здесь, Владимир Сальников перед отъездом на Олимпиаду в Сеуле демонстрирует своё мастерство москвичам и гостям столицы на открытой воде! Гришин открыл один глаз и пожал плечами. — А ты, Серёг, издалека смахивал на курицу. — Какую ещё, блин, курицу?! — Которая высидела утят, а потом охренела, что они плавать умеют. — Ага, очень смешно! — Сам-то не хочешь искупнуться? — Не, Илья-пророк в воду нассал. Народная мудрость вызвала у соседей новый всплеск возмущения. А у Володьки — припадок смеха, что было гораздо важнее. От сердца отлегло, но всё же отвернулся от него. Надо было соблюсти приличия, чуток подуться. Но когда молчание затянулось, пробубнил: «Ты там заснул, что ли?» и оглянулся. Над обеденным столом у нас дома висел полинялый календарь, привезённый, что характерно, из Ленинграда. На нём мраморная тётка застыла, как вкопанная, над голым спящим мужиком. Только тот был гладкий, словно отшлифованный наждачкой. А Володька — совсем иная статья… Он в самом деле задремал, склонив набок кудрявую голову. Спокойно вздымалась грудь с почти правильным прямоугольником чёрных завитков. Они, признаться, приковали моё внимание, но интерес был чисто научный, для сравнения… У меня-то такой «повышенной лохматости» нет, да и светленький я… Так у него и руки такие же. Аж присвистнул от мысли, что вот ими он свою Ксеньку щупал за всякое. Хотя некоторым девчонкам, говорят, это особенно нравится в нашем брате. «Н-да, какой ты, Гришин, Сальников, ты, блин, Кинг-Конг! Вот что значит "гены". И рацион наш на твоей фигуре никак не сказался. Аж завидно!» — подумал со смесью насмешки и неуместного восхищения. Будто почуяв направленный на него комплимент, Гришин шевельнулся во сне. Пожевал губами и что-то промычал, словно обиделся. «Не бузи, не бузи! — ласково сказал я про себя, как если бы говорил с бодрствующим, — Голова, признаю́, у тебя не кингконговская, а как у манекенщика. Но вот остальное, уж ты меня прости…». Скользнул глазами назад к его груди и дальше по тёмной дорожке, вниз, до впадинки пупка… — Не смей трогать, это чужое! Трое мальчишек детсадовского возраста кинулись прочь от того места, где я оставил заветную авоську. Подскочил, проверил сохранность содержимого, погрозив уже испарившимся нахлебникам. Гришин и ухом не повёл, даже не поморщился. В сердцах подумал: «Ух, чёрт, разлёгся здесь! Вот я тебя…». Но не придумал ничего страшнее, чем сорвать длинную былинку и пощекотать его ступни. Как же он брыкался, не выходя из состояния полудрёмы, надо было видеть! Странно, что в лоб мне пяткой не шандарахнул. — Серёг, отъебись, достал! Вот, собственно, и весь предел непристойности, на которую я был способен. На следующий день голова была занята другим, покупал варёную колбасу в разных гастрономах, чтоб не сойти за спекулянта. Присовокупив к гостинцу знатный шмат сливочного масла, укатил на недельку домой. Как ни в чём ни бывало, без какой-то задней (тьфу ты!) мысли. Хотелось тупо отдыхать, есть ранние яблоки да ходить в лес по грибы. А на осторожные вопросы мамы и бабки о московских девочках отвечать лишь фырканием. — Кончай уже, не конь, чтоб фыркать тут на всех, — приказал батя, поймав меня однажды под вечер, — Их стесняешься, хоть мне скажи. К тому времени вопросы о моём половом воспитании давно перешли к нему. Первым делом отделали для меня комнату под крышей, чтобы «парень не стеснялся». На шестнадцатый день рождения потихоньку от женщин показал, где ключ от сеновала, но строго наказал думать наперёд, «когда и с кем». Былые задушевные разговоры с мамой почти ушли в прошлое, поскольку на опережение работала батина агентура из благорасположенных к нему старух. Больше всех усердствовали сёстры Пахомовны, вдова и старая дева, которым он никогда не отказывал в помощи по хозяйству. Поэтому от случая к случаю за ужином он с хитрым блеском в глазах заводил такой разговор: — Слышь, мать, птичка на хвосте принесла, — фамилия наших соседок была Сорокины, — что Серёжка Нюрке из сельпо глазки строит. Не пара она нам, у неё всего восемь классов образования, а ты, Сергей, в Москву намылился. Ты ей свои интригалы объяснять будешь? Я краснел, бабка усмехалась, мама закатывала глаза. У них с отцом бывали целые идеологические баталии. — Ты всё из себя самого умного строишь, сына унижаешь! Он должен сам всё рассказывать, если сочтёт нужным. — Ага, расскажет он. Когда его бабёнка на выходе на орбиту будет! Но, справедливости ради, мамины слова возымели какое-то действие. Помимо критиканства, батя стал выступать и в качестве свата, в пользу положительных, на его вкус, девчонок, у которых семья хорошая, дом полная чаша и так далее. Но, как правило, они уже ходили с моими приятелями, а отбивать было как-то не по-товарищески. Батя досадовал, стращал, что останусь бобылём, но в итоге отступал. Поэтому допрос о моей московской жизни, конечно, был неизбежным. — Бать, да не о чем говорить. Само собой, на танцах обжимались, целовались. Но потом никто никому не перезванивал. — Не темнишь? — Нет, вот те крест, как бабка говорит. — Ясно. Негусто. — Не пойму, ты доволен или нет? — Ты ж знаешь, Серёг, я за то, чтоб ты выучился. А женить мы тебя завсегда успеем. — Как скажешь, бать, — неосторожно усмехнулся, за что получил щелчок по лбу. — Зубоскалишь над отцом? Ты выучись сначала. А дурить будешь, женю́ на внучке баб Зины. Она ж сначала всех соседей мутила: «Где это видано, чтобы парень да в армию не пошёл?!». А как прослышала, что ты в Москву поступил, так на мировую с нами чуть ли не пошла. Твоё, дурень, счастье, что бабка наша кремень, дальше порога её не пустила. Но она ж и передумать может! — Наша не передумает. — Не боись, я на неё повлияю. Если б он знал, что и месяца не пройдёт, как надобность пугать меня чьими-то внучками отпадёт сама собой. Всё, как полагается, совхозный роман…

***

От путешествия на картошку не ждал особенных открытий. Настрой таял с каждой минутой. Поэзия работы на земле никого не прельщала. Пацанов волновало, есть ли в здешних местах невесты. А у немногочисленных девиц рос список претензий: и трактор солярой навонял, и по земле ходить неудобно (ну, конечно, в туфлях-то!). А отдельные оригиналки подошвами вдавливали картофелины в землю, чтобы лишний раз не наклоняться. В их замутнённые мозги и не приходила мысль, что этой картошкой можно было кого-то накормить… Моё бурчание на «несознательные элементы» не впечатлило никого, в том числе Гришина, который, разумеется, возился рядом. Зато соседняя группка из незнакомых девчонок всё чаще бросала в мою сторону любопытствующие взгляды. Все в сапогах, потасканных спецовках с нашивками, снятых с плеч братьев-стройбатовцев, волосы убраны под косынки. Прям картинка, приятно посмотреть. Не то, что наши расхристанные клячи. Поэтому невольно приосанился и пустился громче прежнего в рассуждения. Мол, так уж повелось в российском государстве: то община, то колхозы отнимали у крестьянина время для работы на собственной земле. И, видать, никакими декретами этого не изменить. Декламировал с большим жаром, потому что самая бойкая и смешливая наконец не утерпела и спросила: — Молодой человек, Вы с таким знанием дела рассуждаете. Вы не из сельскохозяйственного института случайно? — Нет, из деревни. Все засмеялись, даже Гришин наконец поднял голову и усмехнулся. Девчонки оказались с филологического факультета, и представление о деревне черпали из классической литературы. Мои байки из детства были не столь возвышенны, но сумели поразить их воображение. Слушали с восхищением, смешанным с ужасом, буквально обо всём. Как злосчастный Пашка Смирнов въехал в дерево, катаясь с горы на санках. Как его брата Федьку поймали на удочку, и он, как телок на верёвочке, трусил за нами до медпункта. Как ребята постарше нашли оставшийся с войны схрон немцев, нарядились в форму и в утреннем тумане пошли пугать баб Зину, стуча ей в окно с криками: «Бабка, млеко, яйки!» (потом за это так были выдраны своими отцами, что неделю сидеть не могли). Конечно, когда рабочий день кончился, а в руках Лаврика появилась гитара, произошёл естественный отбор. Девушки сначала долго мялись, но, в конце концов, дружно встали и, извиняясь, пошли было на чарующие звуки. — Я глубоко уважаю Лаврика, но вы уходите совершенно напрасно, впереди история не хуже предыдущих. Как мы ездили лошадей стеречь. Одно личико повернулось ко мне. — В ночное? — Можно и так сказать. — Свет, пойдём! — Нет, я останусь, мне любопытно. — Да, это же твоя тема. — Давай, мсье Лядвин, возможно, расскажет тебе, как встретил лешего. — Зачем же лешего? Лучше руса-а-алку… Девчонки захихикали, Света (тогда-то и узнал её имя) пожала плечами и примостилась рядом. — Почему это твоя тема? Ты что у нас, наездница? — Вовсе нет, только в детстве на пони в зоопарке каталась. Как все. — Пони! — самодовольно хмыкнул, — Это несерьёзно! А вот лошадь!.. Деревенские девчонки — да и мы, мальчишки, не отставали —буквально вешались на заборах, чтобы поглядеть на пастуха, рыжего Никитку, гарцующего по улице. Под ним ходил ходуном Полкан, видимо, ещё жеребёнком демонстрировавший дурной характер и за это награждённый собачьим именем. По легенде, никто, кроме Никитки, не смог с ним совладать, за что совхоз запросто одолжил его для производственной необходимости. Света слушала, раскрыв рот от восторга. — Поразительно, насколько же гордое создание! Настоящий Малек-Адель! Согласно угукнул в ответ на набор незнакомых звуков. «Ну да, гордое, как же. Просто невоспитанная скотина!» — подумал про себя. Животное, не признающее человеческого авторитета, приводит в восторг только городских, ничего в этих делах не смыслящих. — И как же, вы тоже ездили просто так, без седла? — Конечно! С седлом это позорище, ребята засмеют. Ватник на спину кинешь, и вперёд! Тут, конечно, приврал, никакого «вперёд» у меня не вышло. Никитка с небольшим табунчиком в два десятка голов встретил нас, как было условлено, на краю деревни. Выбирать лошадей он нам не позволил, распределив их самостоятельно. Осмотрев меня с головы до ног, ткнул пальцем в сторону рыжей матки с пристроившимся у её вымени тонконогим жеребёнком. И усмехнулся: «Не то очки потеряешь». В самом деле, мы всю дорогу плелись последними, потому что мамаша не хотела двигаться, если ребёнка не было рядом. Пацаны свистели, хохотали: «Давай, джигит, догоняй!». А я с досады чуть не плакал. Никитка, очень довольный своей шуткой, подлетел, рассёк хворостиной воздух над головой жеребёнка, и тот помчался вперёд, подняв хвостик трубой. Моя лошадка взвизгнула и пошла такой размашистой рысью, что отбил бы себе зад, если б не ватник… — Но вообще не мастак я в этом деле. У нас лучше всех Федька Смирнов, он хоть не подлетает выше лошадиных ушей и за гриву не хватается. — Прямо за гриву? И им не больно? — Да нет, что слону дробина. Конский волос, знаешь, прочный. — Ну, а потом? — Потом доехали до луга. Все в рощу пошли за хворостом, а я остался, помогал коням ноги путать. Никитка их всех по характеру знает, кто послушный, спокойно стоять будет, а кого отвлекать надо, чесать там или сахару в рот сунуть. Вот это было правдой, так компенсировалось моё унижение во время пути. — Ну, а потом только картошку в костре пеки да байки трави. А ночью в ватник завернёшься и звёзды считаешь, хорошо! — Хорошо, — с мечтательным вздохом протянула Света, — а в городе звёзд и не видно совсем. — Да уж конечно, от фонарей, вывесок… И она подняла взор на вечереющее небо, будто среди набежавших тучек можно было что-то увидеть. А я поймал себя на созерцании её хорошенького профиля. — Но это не главное, — попытался замять паузу, — Самое смешное было, когда Федька на спор попытался залезть на Полкана, а он… Она взглянула на меня, как спросонья. — Ой, извини, мне, наверно, пора. Меня зовут. — Да нет вроде бы, показалось. Но Света уже вскочила на ноги, пришлось подняться и мне. На прощание церемонно пожали друг другу руки. — Считай, что из всей вашей компании ты получила много очков вперёд. — А разве мы соревновались? — искренне удивилась она. Было досадно. Что она нашла пустяковый повод, чтобы уйти. Что моё самолюбие было уязвлено этим больше, чем хотелось бы… Всё утро ходил как в воду опущенный, пока не услышал за спиной: — Ну что, Шахерезада, расскажешь, что случилось с вашим Федькой? Сердце замерло самым неприличным образом, даже не обиделся на женское имя, которым Света меня наградила. За разговорами начали складывать картошку в один общий мешок, к великому неудовольствию самопровозглашённого бригадира Сашки: — Ты что это, Лядвин, работаешь на конкурирующую фирму?! — Прости, я на минутку, — шепнул Свете и двинулся на него, расправив плечи, — Слушай, Сашка, будь другом, иди, куда шёл. — Ты мне план решил сорвать?! — Везёт тебе, что тут девушка, а то я б тебе конкретнее сказал, куда можешь план себе засунуть. — Господа, простите, что вмешиваюсь, но… Мы вдвоём вылупились на Свету, больше от неожиданности, а не потому, что эти её «господа» нелепо прозвучали на совхозном поле. — Мы с Сергеем вполне можем работать в обоих направлениях. Один мешок — нам, другой — вам. И ни к чему тут спорить. Мы же общее дело делаем, так? Коллективное…- сначала она говорила громко, но притихла, когда на нас стали оглядываться. Я, подбоченясь, посмотрел на Сашку так гордо, будто сам сочинил для Светы её монолог и с точностью рассчитал, когда она должна вступить. — Ну, что на это скажешь, ударник коммунистического труда? Сашка скроил кислую мину, хотел что-то съязвить. Но потом стрельнул глазами от меня к Свете и назад, как-то неприятненько осклабился, сказал: «Ну-ну…» и ушёл. «Да ему просто завидно!» — решил про себя. И, абсолютно счастливый, вернулся к Свете. — Спасибо. Не то он такая заноза, знаешь, сил нет! — Не за что. Я ведь всё правильно сказала? — Конечно! Коллеги? — протянул ей руку. — Коллеги, — улыбнулась она, с укоризной глядя на мою замызганную в земле перчатку. — О, пардон! — и, освободив руку, во второй раз за два дня пожал её ладонь. Вот так я убил не двух, но даже трёх зайцев, обретя в Свете не только благодарную слушательницу. Предложенная ей схема оказалась вполне себе рабочей, дело у нас спорилось, хоть почётную грамоту вручай. Сашке грех было жаловаться. В Свете говорил энтузиазм новичка, а я за болтовнёй потерял чувство времени. Ну и в третьих, она была весьма мила. С первого взгляда понравилась практичность её костюма, теперь стали проявляться и симпатичные детали: значок «Мир» на груди, узорчатая косынка, из-под которой выбивались светлые локоны, как бы она ни пыталась их спрятать. Ну а линию лба и вздёрнутого носика я в подробностях изучил, когда она провожала взглядом журавлиные клинья, молнией проносящиеся над нами. А её чрезмерная восторженность… У каждого свои недостатки, как говорится. Она искренне старалась развлечь и меня, рассказывая о своей научной работе. Её курсовая была по рассказам Тургенева. Поэтому как жаль, что мы познакомились только сейчас, а не в прошлом сентябре, так бы она заранее узнала много о деревне из первых рук. Поэтому я с великой охотой расписывал особенности нашего быта, от коровы Розки и кур до плаката со Шварцнеггером и альбома марок. То есть сватал сам себя, возможно, до конца этого не сознавая. Зачем-то упомянул сеновал, где любил коротать время вдали от всех. В этот момент бровки Светы удивлённо поползли вверх, но она стоически промолчала. Именно эта моя фраза запомнилась ей больше прочих. А выяснилось это так. Стоял дивный тихий вечер. Мужская половина коллектива думала, идти или нет на вторую серию «Джека Восьмёркина-"американца"», которого показывали в местном клубе. А у девушек в голове были прощальные танцы, затеянные сердобольным начальством, которое, как ни странно, души в нас не чаяло. Но кругленькая женщина в косынке, отвечающая за культурку, в ужасе металась между нами, причитая, что иллюминации для дискотеки нет. Она на складе, у дяди Мити. А уже шестой час, он сейчас домой намылится, а ведь пятница, завтра до него и не добудишься. — Ребята, у вас ножки молодые, может, добежит кто до него? Я вам тачку дам. И вот в этот момент что-то случилось, вечер стал душен до невыносимости. Захотелось пойти, куда глаза глядят. — Гришин, чё нам тут высиживать, пошли прошвырнёмся? — Не, я вторую серию глянуть хочу. Сам не довезёшь, что ли? — Так вдвоём-то веселее. Но он только рукой махнул. Мой взгляд скользнул по головам и остановился на белокурой макушке Светика. Без слов поднялся и пошёл к ней. Девчонки меня заметили, между ними пробежал смешочек. — Свет, пойдём до их дяди Мити. Надо ж людя́м и себе праздник устроить! Она потупилась, но всё же у неё хватило пороху передразнить: — Ну, раз людя́м, отчего ж не дойти? — Сходите, сходите, тимуровцы, — одобрили нас Светины подруги. Напоследок всё-таки глянул на Володьку, но он уже прибился к кружку кинолюбителей и словно не заметил мой уход. Ну и ладно, нам ещё потом весь год к Алику ходить. По дороге говорила преимущественно Света. Она уже твёрдо знала, что диплом её будет о «тургеневских девушках». Они сильные, волевые, но при этом тонкие, воздушные. А если любят, то самоотверженно, без остатка… Отвлекалась она только на запоздалые поблекшие цветы, растущие по краю просёлочной дороги. — Надо же, ещё держатся! — задумчиво крутя в руках жёлтую метёлку. — Так тепло ещё. А пижма вообще устойчивая. Ядовитая, правда, — вспомнил что-то из рассказов бабки, любительницы заготавливать травы, — Вернее, её настой. У нас одна девчонка переборщила с ним и в больницу попала. — А от чего она лечилась? — Да так, шабашник один постарался…— бросил небрежно, даже как-то презрительно. Она задумалась на мгновение над значением этих слов, потом залилась краской и спешно выкинула цветы, словно заразные. Поспели мы вовремя. Худой, как жердь, дядя Митя уже сунул было в петлю амбарный замок. Его ждал прислонённый к стенке велосипед. — Эх, Петровна, так её растак, напридумывает всякое, а молодёжь тут бегай, её хотелки осуйществляй. — Так мы зайдём? — осторожно спросила Света. — Заходите, чего уж тут. В дядьмитиной «лавке древностей», как назвала её Света, было буквально всё, от портретов прежних вождей в рассохшихся рамках до целой таратайки с торчащими в разные стороны оглоблями. Видимо, стену разбирали. — Где ж лампочки? — спросил я, повернувшись к мявшемуся у порога дяде Мите. — Да шут их знает, с нового года не видал. — Поня-я-ятно. Света, казалось, забыла о цели нашего путешествия, исследуя дуги с полинявшей росписью и рваные хомуты, висящие на гвоздях. Я же стал рыться в сваленном в углу хламе, поднимая в воздух столбы пыли, крутящиеся в лучах закатного солнца. — Парень, эй, подь сюды, — вдруг раздался заговорщический шёпот дяди Мити из дверного проёма. Перелез к нему через порог. А он зашептал, словно выдавал большой секрет: — Слушай, брат, выручай! С утра сказали, в сельпо шампунь завезли югославский, боюсь, расхватают, а у меня у женщины именины, подарок надо купить, уважить. А тут вы со своими лампочками… — Езжайте, только ключ оставьте. — Вот, мужская солидарность! У самого ж девчоночка-красоточка, а? — и так весело подмигнул мне, что щёки против воли покраснели, — Да не красней ты, дело молодое, что я, не понимаю, что ли? Ключ под притолоку сунешь. Ну, бывай! Так он и умчался, а я стоял, сжимая ключ в ладони. Однако, потом опомнился, умылся дождевой водой из стоящей тут же бочки и пошёл назад. Света обернулась. — А где дядя Митя? — Да в сельпо уехал за шампунем. — Как это? — Боится, что ему не хватит. Вон, ключ оставил, — потряс кулаком в воздухе. Она не ответила. Я же продолжил поиски, бурча под нос: — Э-э-эх, «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё». Ничего же не знает, кто мы, что мы. Тут, конечно, одно барахло, красть нечего, но с мелочей всё и начинается… А у него шампуни на уме. Спустя минуту заметил, что Света, глядя на меня, движется в сторону выхода. Да как-то странно, бочком, на цыпочках. — Ты чего? На её лице мелькнуло выражение такого глубокого отчаяния, что невольно шагнул к ней. Но она расправила плечи и глянула на меня чуть ли не с вызовом. — Что, думаешь, как здорово это всё придумал, велосипед, шампунь… А мне казалось, ты совсем другой. — Что я придумал? — Как его спровадить. — Он сам меня позвал, попросил… Несколько мгновений мы пялились друг на друга. И тут я аж захлебнулся от возмущения. Она подумала то же самое, что дядя Митя. И, видимо, её подружки. И, что хуже всего, Сашка! — Да как ты могла подумать такое?! — А что я должна была подумать?! — Думаешь, я тебя нарочно сюда заманил? Да я пройтись хотел, больше ничего. Кто же знал, что этому приспичит? — А что, скажешь, что ты не такой? — Нет! — А про сеновал зачем хвастался?! — Да я… Да у меня, если хочешь знать, ни с кем ещё ничего не было! А на сеновал твой только за Васькой ходил. — Каким ещё Васькой?! — Котом нашим, я ж рассказывал… Вновь между нами повисла короткая пауза, чтобы разразиться Светиным смехом, таким заразительным, что я и сам захохотал до колик в животе. Спустя минут пять, запыхавшиеся, взмыленные, смотрели друг на друга с обожанием, словно встретились после долгих лет разлуки. — Прости, не знаю, что на меня нашло. — Да и ты прости. Глупо как-то получилось. Разве я мог так вот… Но ты не подумай, что ты мне не нравишься. Совсем наоборот, ты славная, прям очень! — Да и ты хороший. Весело с тобой. Сколько бы мы так простояли, кто знает. Но Света вдруг захлопала в ладоши и указала куда-то за моей спиной: — Вот же она, коробка! Она быстро извлекла оттуда нечто, напоминающее больше змеиную свадьбу, чем гирлянду. — Да брось! Пускай Петровна разбирается, ей завтра работа на весь день. Пойдём, мы и так уж задержались. — О, и игрушки тут. — Ты как маленькая, честное слово! — А ты такой взрослый! Посмотри лучше, какая прелесть! Это, наверно, ещё довоенные. Вздохнул, подсел к ней и повторил: — Пойдём. Попытался аккуратно забрать у неё ватную снегурочку, она упрямо прижала ее к себе. Ну а дальше всё, как в кино. Моя рука случайно накрыла её ладонь. Взгляды наши встретились. В столбе солнечного света, среди кружащихся в воздухе пылинок, она была слишком хороша. С словно прозрачной кожей, мягкими локонами и глазами, которые почудились ещё больше и глубже. Не вытерпел и на мгновение приник к её губам, даже очки не снял, так торопился. Она вздрогнула. — Прости, — только и мог сказать одеревеневшим языком. — Мы же не за этим сюда пришли… — Не за этим, — повторил, как эхо. Тут она выпустила снегурку из рук и порывисто бросилась ко мне на шею. И крепко поцеловала, зажмурившись изо всех сил. Я машинально прижал её к себе. Отстранились друг от друга только, когда перестало хватать воздуха. — Вот, и совсем не страшно. Теперь мне оставалось только сложить оружие, сунув очки в нагрудный карман. Снова наклонился к ней и поцеловал, уже по-настоящему. Она судорожно вцепилась мне в рубашку. Кончиками пальцев скользнул по её щекам, шейке и медленно потянул куртку с плеч. Она прошептала, обдав щёку горячим дыханием: — Послушай, я ведь никогда ни с кем, ну… — Ничего, я же тоже, ты знаешь. И оба как-то грустно улыбнулись, словно извиняясь, что вот такие мы, неудобные. Но именно поэтому способные друг друга понять. В тот вечер уж точно. Она послушно опустила руки, позволив разоблачить себя. Повторяя за каким-то киношным ловеласом, небрежно бросил куртку на пол. — Ой, на ней не надо, ладно? Как же я назад пойду? — вдруг сказала она. Да, об этом моменте не подумал. Пробормотал извинения (явно не последние) и пошёл искать что почище в груде ветоши, сваленной у стенки. Хорошо, что не видит бабка, каждый год благоговейно перебирающая содержимое своего кованого сундука. В него белья напихано на много поколений вперёд, и всё красивое, с вышивкой, наверно, из тех далёких времён, когда в ходу была проверка постели новобрачных наутро после свадьбы. Эх, не пошли все эти богатства впрок! В детстве всегда сидел рядом, любуясь её величавыми жестами. Когда стал старше, подключил иронию и спросил: — Ба, для кого всё это? Невест в доме нет. — Кто знает, что в хозяйстве пригодится. Крестницам отдам. Или ты мне правнучек народишь. — А батя внука хочет. — Много он понимает! Будет, как богу угодно, а не как он захотел. И, помолчав, добавила: — Не к добру, когда в доме много мальчиков. Ей ли не знать, единственной девочке в семье, где до неё родились трое сыновей. Осталась фотография: здоровые детины, выстроились по росту перед домом, улыбаются. В войну двое пропали без вести — наверно, угнали в плен, а третий вернулся без глаза… Конечно, занимал свои мысли бабкой и её роднёй, чтобы заглушить подступающую дрожь. И стыд за свою неловкость. Наконец раскинул перед терпеливо ожидающей Светой простыню, явно бывшую в употреблении. Сели рядышком. Уставился на носки кед, а она — на свои руки, обхватившие коленки. — Наверно, только в книгах всё бывает красиво и правильно. — И в кино, — подтвердила Света. Весь первоначальный настрой почти вылетел в трубу. Но, к счастью, я там был не один. — Серёжа… Впервые она назвала меня так. Её лицо вдруг очутилось совсем рядом. — Я решилась. После такого пойти на попятный было невозможно. Обнял её за талию, бережно опустил на простыню. Целовал долго, жадно, всё боялся, что недостаточно. Шарил руками по груди через кофту, не решаясь коснуться кожи. Её руки ласково касались моих волос, перебирая пряди, что я позволял разве что маме, да и то в детстве. Неохотно отрываясь от её губ, шептал какую-то ерунду, из которой потом не помнил ни слова. А когда попросил чуть-чуть потерпеть, она кивнула и даже улыбнулась. Но как бы она ни храбрилась, ловчее от этого я не стал. В какой-то момент её резко выгнуло дугой. Сквозь сжатые зубы вырвалось что-то жалобное, и рукой она довольно сильно толкнула меня в грудь. Как ошпаренный, в ужасе откатился набок. Она мелко дрожала и дышала часто-часто. Одна нога всё ещё была согнута в колене, вторая вытянулась вперёд. Взглянул было выше коленок, но испугался и спрятал лицо у неё на плече. Бормоча извинения, неловко покрывая поцелуями её растрепавшиеся волосы, висок и заалевшую щёку. Наконец она подняла откинутую в сторону руку и тихо погладила меня по голове. Лежали мы так, пока солнце не ушло. — Свет? — Да? — Земля холодная, простудишься. — Сейчас. Поднял куртку, накинул ей на плечи, но она всё равно поёжилась, то ли от прохлады, то ли отгоняя от себя что-то. — Там снаружи вода есть, если нужно. — Да, спасибо. Отвернулся, чтобы не смущать её и найти выпавшие очки. К счастью, они быстро отыскались, вместе с ключом. Когда услышал плеск воды, не глядя, скомкал простыню и бросил куда-то в угол. Света молча придержала тачку, пока я грузил коробку, так запутавшую отношения между нами. Пальцы наши соприкоснулись, когда принимал у неё ручки. Но так стало ещё хуже. Всю дорогу молчали. Встретила нас, к счастью, одна причитающая Петровна, не обратившая внимание на наши постные физиономии. — Вот спасибо, теперь настоящий праздник у вас будет! Идите, набирайтесь сил, завтра попляшете на славу! Молча кивнули ей и пошли туда, где кучковались компании, которые не пошли в клуб. Самая большая собралась вокруг костра. Ветерок доносил аромат печёных яблок и картошки. Тренькала гитара, и нестройный хор подвывал «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». На прощание привычно протянул Свете руку: — Увидимся завтра? — Увидимся. — Прости. Она подняла глаза, сильно тряхнула мою ладонь и ушла в сторону женского барака, ни разу не обернувшись. Когда она скрылась, пошёл в мужскую «спальню», в надежде хоть там найти Володьку, не замеченного в группе у костра. Язык страшно чесался рассказать ему о своём походе. Но и там не повезло. На месте был только Сашка, что-то читавший при свете фонарика. Оставалось только плашмя упасть на койку, лицом в подушку. — Что, Лядвин, нагулялся? — Не то слово, — огрызнулся в ответ. Решил не ждать Гришина. Сегодня или завтра он всё узнает, легче от этого не станет. Заставил себя разуться и раздеться под пристальным взором Сашки. Да пошёл он, заучка херов. Узнай он, что со мной случилось, от зависти сожрал бы свою книжку и фонариком закусил! Накрылся одеялом и стал думать. Как там Света? Наверно, её дожидались подружки, она им всё рассказала. При мне постеснялась, а при них наверняка прослезилась, они её утешили, как могли. А это всегда по первости неловко, чтобы ни говорили про распущенность молодёжи. Это нашему брату радость, теперь я, видите ли, мужик. Батя стыдливо говорил, это нам хоть бы что, а у женщин всё внутри переворачивается после первого раза. Правду говорил, выходит. Ей было больно. Больно из-за меня. А она решилась — её слово — вытерпеть боль от едва знакомого деревенского очкарика, который умеет только складно рассказывать истории. Прежде чем провалиться в сон, твёрдо решил на танцы не ходить, не позорить ни себя, ни её. Утром на побудке первым увидел Гришина, довольного, как слон. — Ну ты дрыхнуть, Серёг! Чё, умаялся вчера с тачкой? — А ты наоборот, смотрю, назад не торопился. — Да чего там, нормальное кино. Конечно, не твой любимый Леоне, да оно и не претендует. Потом сидели все у костра, природа, романтика. Не ты ли сам это проповедовал? Досадливо отмахнулся. Невозможно с ним говорить о серьёзных вещах, когда у него такое настроение. Сидел чернее тучи и за завтраком, и на завалинке у края поля. А жизнь шла своим чередом, лениво, как всегда бывает в предвкушении важных событий. Сашка с пеной у рта пытался было загнать всех на работу, за что был послан далеко и надолго. Все развлекались, как могли. Кто организовал футбольный матч с местной ребятнёй, кто обдирал дикие яблони. Самые далекоглядящие отправились в сельпо за разогревом. Но лучше всех устроился кто-то из парней, снюхавшись с местной молодкой, у которой мужа в армию загребли. Один я не слышал ни сашкиного нытья, ни лавриковых бесконечных песен, ни Наташу, подсевшую к нам с Гришиным. Именно она — надо отдать должное! — первая обратила внимание на моё состояние. — Серёж, ты сегодня сам на себя не похож. Где же твои постоянные остроты? Исчерпал запас? — Да он уезжать в город не хочет, — отшутился Гришин. — Картина маслом «Комсомолец оставляет своё сердце на полях совхоза "Дружба"», — встряла Ленка, совершавшая променаж неподалёку. Неразлучная с ней Катька захихикала, Гришин и Наташа переглянулись, но промолчали. Я побагровел, поднял какой-то прутик и начал яростно чертить узоры на земле. После минуты неловкого молчания Наташа сказала, что засиделась с нами, а ей ещё к начальству надо зайти по поводу оплаты наших праведных трудов. Но напоследок очень выразительно поглядела на Володьку. — Ничего рассказать не хочешь? — осторожно спросил он, когда вокруг нас никого не осталось. — Хочу. Мы вчера со Светой пошли за лампочками. — А, с той светленькой, которая ходит, как приклеенная к тебе. — Ага. В общем, вчера нам было не до лампочек. Что примечательно, Гришин сразу понял, о чём речь. — О! Как же ты так умудрился? Пересказал ему всю историю с шампунем. Он слушал внимательно, иногда усмехался, но не зло. — Ну ты дал, старик! Что тут скажешь, поздравляю! — Было б с чем. — Почему? Она же ничего такая, симпатичная девчонка. Не намазанная, не прокуренная. И не по пьяни у вас всё случилось, а по зову души, так сказать. — Да я у неё тоже был первый. — Ого, — Гришин почесал репу. — Вот-вот. — Но она же сама тебе об этом сказала, а не скрывала до последнего, прости господи. И про тебя она знала. — Ну да. — Тогда что ты мнёшься? Ясное дело, в первый раз не у всех всё клеится. И что ж теперь, вам обоим в монастырь сдаваться, раз ты не Казанова, а она не Сильвия Кристель? — Утешил! От тебя помощи, как от козла молока. — Было бы, в чём помогать. Сам себя накрутил. А вообще это очень на тебя похоже. — Что именно? — Когда дошло до дела, ты дрейфил. А теперь сам за неё решил, хочет она с тобой видеться или нет. Может, сто́ит её мнение узнать? Да, явно сказывался опыт Володьки в общении с девушками. И жизнь его правоту подтвердила в тот же вечер, когда заиграл тот самый несчастный «Клён», и Света пригласила меня танцевать. — Я очень люблю эту песню, — просто сказала она. Глаза её светились так, будто она имела в виду не песню, а что-то совсем другое. Крепко её обнял, уложив голову себе на грудь. Гордо оглядывался вокруг, уже надеясь, а не боясь, что нас заметят. Однако, интерес мы представляли только для Володьки. Когда наши взгляды встретились, он усмехнулся и пожал плечами, мол, а я говорил, что всё будет в лучшем виде, а ты не верил! У меня аж плечи расправились и грудь выгнулась колесом. Тут увидел Наташу, с деланым безразличием глядевшую куда угодно, но не на Гришина. «Ну и пусть сидит, как сосватанная. Не то что моя Света!. Моя. Моя!» — точно так я тогда и подумал. Крепко прижал Светика к себе, словно кто-то хотел её у меня отнять. — Ты что? — Ничего, всё прекрасно! — и жадно вдохнул запах её волос… На следующий день под затяжным мелким дождиком «икарус» увозил нас в Москву. Пока все галдели про «сердце северных гор», я молчал, душу грела записка со светиным городским в кармане рубашки. К моему стыду, она позвонила первая, причём не просто так, а чтобы мне было и приятно, и неловко одновременно: — Сергей, мне сказали, что кто-то звонил, и я подумала, что это Вы... Как бы то ни было, через пять минут я уже вприпрыжку скакал к метро. Так картофельные поля сменились московскими парками. Света собирала букеты из кленовых листьев, плела из них венки, иногда читала Пушкина. Пока я дожёвывал беляш, она делила свой пирожок пополам, отдавая вторую часть в пользу и без того жирных уток, не улетевших на зимовку. Бывали и дни для экскурсий, когда Света водила меня по арбатским переулкам — её любимому району Москвы — и рассказывала историю каждого дома, покуда я не увлекал её в какую-нибудь пустынную арку... Даже седьмого ноября пошёл на парад с колонной её университета, а не с нашими бауманскими. Правда, мы всё равно сбежали, удачно найдя подворотню, где не дежурил милиционер. После праздников, с наступлением холодов чисто романтический период наших отношений должен был прийти к логическому концу. Однако, какая-то дурацкая робость мешала обратиться к Володьке с просьбой «пойти погулять». И вот так он мне оплатил, выставив за дверь ради своей художественной потаскушки! Свете опять пришлось брать инициативу в свои руки. Однажды она продемонстрировала мне ключи от квартиры её подруги, которая «была с нами на картошке и всё знает». — Символично получается. Она сейчас мне дала ключ, а тебе тогда — дядя Митя. Кому бы ещё пришло в голову искать в этих делах случайные сходства? Только ей. А я не думал об этих красивых совпадениях, улыбаясь мысли, что всё может получиться не в своей общаге, не на сеновале, будь он не ладен, а в чужих стенах, на чужой, казалось, страшно скрипучей кровати. Когда выбирать не приходится, когда дорожишь каждой минутой, когда при любой удобной возможности хватаешь счастье за хвост. Тогда мне казалось, что оно в самом деле заключается в тепле её рук, нежной дрожи, ответных стонах. Когда вернулся, наверно, аж светился от радости, потому что Гришин с порога огорошил заявлением: — По ходу я должен Свете сказать спасибо лично от себя. — За что это? — Если бы я пошёл с тобой за вашими гирляндами, вдруг бы ты не утерпел и на меня кинулся? — Дурак совсем?! — Не, ну а кто тебя знает? — А ты ещё погромче об этом поори, чтобы вся общага слышала! — Да ладно, не буду больше, успокойся ты! Гришин, конечно, шутил, без какого-то злого умысла. Больше ни слова, ни намёка об этом не было между нами. Но он всё же заронил в мою душу сомнение, которое наложилось на воспоминания. О нём, спящем на берегу Лефортовского пруда. И о маме, пугающей меня тюрьмой. А потом и на непрошенную ревность к Эле. Отсюда и этот дикий сон. Всё смешалось, и конца этой путанице не видно. Хотя Света сама нашла выход, молодец. С ней мы уже, наверно, никогда не увидимся. Ну и поделом мне. Но Гришин же вернётся из своего Ленинграда. Что мы скажем друг другу после всего, что было? Хотя ему-то что? Хорошо потрахался, потом домой съездил, повидал семью, места своей боевой славы. В отличие от меня, кретина. Сытый голодного не уразумеет. Ничего, учёба поставит мозги на место. Амуры амурами, а сессия по расписанию. Пока предавался ностальгии, на месте не сидел. В непривычной тишине добрался до душа, сполоснулся и застирал простыню. Прогулялся до киоска, где купил новый календарь и пачку «Родопи» себе в подарок — если уж нервно курить, то с удовольствием. В булочной взял белого хлеба — не прошлогоднего — и почти весь слопал с вновь присланным мамой вареньем. Допивая чай, перечитал родительскую открытку с пожеланиями всего доброго и финальным поцелуем. И письмо бабки, которая пообещала поставить своему Сергию самую большую свечу, если хорошо сдам экзамены. Не, ну раз Сергию, то у меня нет морального права её подвести! А вообще мы, как в раю, ещё имеем возможность собраться с мыслями. Граждане трудящиеся вообще завтра на работу идут, не успев глаза толком продрать. Бедняги!

***

Легко сказать, трудно сделать. По первости вздрагивал от каждого телодвижения за дверью в маленькой, унизительной надежде, что это Гришин вернулся или — что фантастично и самонадеянно — Лаврик зовёт к телефону. Чей-то кассетник за стеной, гонявший новинку, прости господи, «Миража» про «усталые шаги в ночи» делу тоже не помогал. Стал бубнить конспекты себе под нос, но не чтобы лучше запоминалось, а во избежание нежелательных визитёров. Чтоб ещё на расстоянии было ясно, что здесь никого не ждут, покуда не будут решены фундаментальные вопросы бытия. Потом утешился воображаемой картиной Володькиного возвращения: он войдёт, как ни в чём ни бывало, грохнется на койку и станет цинично пересказывать свои приключения, где бывал, чего видал. С той же высокомерной интонацией, с которой рассказывал об Эле и её газетном платье, Ильиче в цепях и поганом матрасе. И вот тогда я возненавижу его, окончательно и вовеки веков. И станет легче. Однако, спустя неделю после нового года, Гришин вошёл и застрял у порога, словно в нерешительности. Что, товарища не узнал? Комнатой ошибся? Все эти вопросы повисли в воздухе, стоило поднять взгляд. Володька стоял передо мной молча, как блудный сын, будто под тяжестью свинцовых ленинградских туч. Я был готов высмеять любое резкое слово из его уст, а вот перед его смирением оказался безоружен. Видимо, лёд в моих глазах тронулся, и он это понял. И достал из-за спины промасленный бумажный пакет. — Настоящие ленинградские пышки, — сказал он. «Сберёг для тебя, довёз,» — услышал я. К чему эта взятка? В память о хлебе, который мы совсем недавно делили? Или чтоб проще было к сессии готовиться совместными усилиями? Или потому что я ему, хоть немного, но дорог? Конечно, я, счастливый дурень, ответил утвердительно на последний вопрос. Как мальчиш-плохиш за банку варенья, продался за сморщенные кругляшки с налипшей, как наст, пудрой. Вместо благодарности просто обнял его. Света со своими тургеневскими девушками и господами оформителями оказалась бесконечно дальше, чем Володька в моих руках. Вернее, руке, во второй был драгоценный пакет, спасший нас обоих от моих нерастраченных страстей. А печалиться Гришину было отчего. Даже я не нашёлся что пооригинальнее съязвить по поводу кладбищенских кренделей, устроенных Элей на глазах почтенного ленинградского семейства. Не скрою, часть меня радовалась, что искренняя, честная Эля на поверку оказалась не просто хамкой, а чуть ли не полусумасшедшей. Будто я ему об этом раньше не говорил! Но он выглядел настолько подавленным, что добивать его сознанием моей правоты было бы низко. Поэтому в утешение кинул ему старую, как мир, фразу, что все они одинаковые. И вообще мы сейчас с ним в одной лодке, потому что тоже, можно сказать, свободен... Хотя разница есть: если Эля сама довела их отношения до могилы (во всех смыслах этого слова), то у меня перед Светой совесть ох как нечиста. Как и перед Володькой, рядом с которым сижу на кровати, делая вид, что разбираю его наскальных почерк в тетрадках. И тепло его плеча делает мой сон чуточку реальным. Но не более. Эта нить, снова нас связавшая, не должна порваться от какого-то неосторожного жеста. Потому что тогда у меня останется дырка от пышки, и больше ничего. ... Спустя два дня после того, как я окончательно перестал считать Володьку предателем, он уходит к Мелахбергу.