Уйти в историю

Вот он я, в своей одиночной камере, стою́ у заледеневшего окна с зачахнувшей без внимания геранью. Остриженными ногтями нервически колупаю тонкую мандариновую кожуру. Спиной чувствую взор Алентовой с Володькиного плаката. Предателя Леоне убрал с глаз долой ещё после похода на «Однажды в Америке», будь он неладен! Теперь пялится она одна. Словно говорит: «Как долго я искала такого лоха, как ты!». Да, капитального, сразу в книгу рекордов. Не, даже в тюрьме лучше, там макароны дают. И расстрельная команда, глядишь, смилуется и придёт, чтобы прервать твои мучения. Здесь никому дела нет. За стеной продолжается чья-то жизнь, самым бесстыдным образом. В надежде, что и меня она зацепит, хоть краешком, оставил дверь незапертой. Повезло. Еще до полуночи на огонёк заходит детский сад на выгуле, человек десять с картонными и тряпичными мордами зверей и с прибаутками, как у колядующих из прабабкиных времён. Под руки ведут Деда Мороза, краснорожего, осовелого, как и полагается. Сажают, будто папу римского, на мой стул, придерживая за плечи. Снегурочка в дублёнке вместо синей шубки, с перекошенным лицом — помада на губах и свекольные щеки размазались — падает на Володькину кровать. Прежде чем успеваю возразить, меня приземляет рядом с её бесчувственным телом кто-то здоровенный в маске бычка и держит мёртвой хваткой, пока гости занимают места на моей кровати или на полу. Среди зверинца нарисовывается снегурка номер два. Причём вполне трезвая, твёрдо стоящая на ногах, ибо в её руках самое ценное, гремящий мешок с собранной данью. Она в шапочке, с двумя светлыми косичками. Почему Света никогда такие не заплетала? Ну вот, уже думаю о ней в прошедшем времени. — А как зовут тебя, мальчик? — она говорит весело, как с маленьким. — Серёга, — смиряюсь, принимаю правила игры. Выбора у меня особого нет. — А у мальчика Серёжи от вина распухла рожа! Эти гениальные вирши орёт мне на ухо, по-прежнему крепко удерживая меня, маска бычка. Все заходятся безудержным смехом, для счастья ребятам многого не надо. — Эээ, лучше б так оно и было! — кривясь, бросаю в ответ. — А это от тебя зависит, — подхватывает Снегурочка, — залезай-ка на стул, — кто-то заботливо подставляет Володькин, — прочти нам что-нибудь, и Дедушка Мороз тебя одарит! Да, Дедушка Мороз? Тот в ответ обречённо кивает, не произнося ни слова. Загорись сейчас его ватная борода от бенгальского огня, он бы и ухом не повёл. — Вы сначала налейте, потом будут вам стихи. Толпа разочарованно гудит. — Дерябнув, любой дурак сможет! — Давай-давай, хоть про зайца и крыльцо! — Да вы заебали! — возмущается «зайчик», — Нам через раз эту хуйню читают! А «бычок», видимо, самый главный знаток поэзии, опять гундосит: —Не уважил ты дедулю, Получай за это дулю! Под одобрительный свист честно́й компании кукиш лезет мне в лицо. Слегка отпихиваю его руку, он не обижается, но наотмашь хлопает меня по плечу: — Чтоб совсем не осрамиться, Должен, братец, откупиться! — Но чем-то существенным! Свои галимые мандарины сам жри! — голос из зала. К счастью, Снегурочка видит портвейн. Одной рукой хватает бутылку, другой — выплёскивает мой остывший чай на герань, наливает до краёв и с поклоном подносит Дедушке. Тот, учуяв запах несерьёзности, мычит и отрицательно мотает головой, но внучка командирским голосом кричит: «Нормааально, пей давай!». Дед Мороз покорно берёт стакан, все благоговейно замирают. «Бычок» зажимает мне рот ладонью, чтобы не сбил патриарха с панталыку. Стакан высушен за один приём и бережно ставится Снегурочкой на место, за что мысленно благодарю её. Собирать осколки по полу совсем не хочется. Понижение градуса волшебным образом влияет на дедушку, который вздрагивает всем телом, делает глубокий вдох и, закрыв глаза, затягивает: «Ой, мороз-мороз». Все подхватывают, и я тоже. Хотя в сравнении с деревенским хором у нас просто кошачий концерт. «Бычок» уже по-свойски обнимает за плечо. Ему кажется остроумным спеть «обниму коня, напою жену», мигая в сторону нашей бездыханной соседки. Пока хор повторяет первый куплет, поворачивается ко мне. — Нормальный ты парень, Серёга! — Спасибо. — Хошь, мы ща уйдём, а её тебе оставим? Не жалко, честно, уже полчаса её с собой таскаю. — Не, брат, не надо, верни туда, откуда взял. — Да ладно, чё ты? Не смотри, что рожа размалёвана, главное оно вон! — кивает на её белые ноги, торчащие из-под дублёнки. — Меня как раз рожа беспокоит, измажет тут всё, а койка-то не моя, а соседа. — Ууу, бля, сосед-отсосед… Блин, чё ржёшь?! По-русски, может, и неправильно, зато по сути верно! — Не представляешь, насколько верно! У тебя прям талант. — Это потому, что я выпивши. Когда трезвый, еле слова подбираю. — Ты чё удумал, скотина?! — в разговор влезает Снегурочка, — Опять решил Маринку заложить? — Да я её почти сосватал! — Не обращай внимание, он её в каждой комнате сплавить пытается. — Ну а как? Раз я бычара, то в носильщики записался?! — Иди-ка вон, помоги лучше своему другу, не то наблюёт ещё, — отрывает его от меня и пихает в сторону Дед Мороза, который истратил последние силы на песню и готов растечься студнем по полу. Сама Снегурка приводит Маринку в сидячее положение, нашёптывая на ухо тихие, но пламенные речи, потом закидывает её руку себе на плечо и ведёт на выход, как медсестра из фильма про войну. В этом есть что-то умильно-трогательное. За нею выводят Деда Мороза. Теперь Зайчик тащит мешок с трофеями, в который незаметно перекочевал мой початый портвейн. Маски с незанятыми руками по очереди подходят попрощаться с одной и той же фразой: — Мир этому дому, пойдём к другому! — Мы им ещё покажем, Серёга! — кричит через плечо мой новый знакомец, имени которого так и не узнал. Да и не хочу особо, как и выяснять, дойдут ли Дед Мороз с Маринкой до следующего уровня. Хорошо, что лесные гости не узнали про новогодние гостинцы из дома, там есть ещё кое-что любопытное. Отец, отвозя посылку на почту, пошёл на военную хитрость, подсунул шкалик своей настойки на корешках калгана (бабка накопала летом для лекарственных целей). К чему отцовский подарок беречь? И для кого? Пусть послужит входным билетом. Но надо здраво рассудить, куда идти. К Пашке, до которого, карауля Элю, так и не добрался? Он наверняка состроит кривую мину, мол, вспомнил его только под праздник, совсем испоганит настроение. Лучше к Лаврику, это и ближе, и до свинячьего вида там не доходят. Начнут ещё его аппаратуру крутить почём зря, а он этого ох как не любит. Судя по грохоту, танцы в самом разгаре. Открывает хозяин. — О, Серёга, сколько лет! А все говорят, ты теперь с вахтёршами Кобзона слушаешь. — Очень смешно! У тебя вон у самого смесь «Песни года» с «Утренней почтой»! — Ладно-ладно, сегодня дамы музыку заказывают, потерпишь! — Ага… — Чем богат, портвейном или шампанским для девочек? — Был портвейн, да Дед Мороз выкушал. У меня вот, убойная штука, из деревни. — Понятно, народные премудрости, — вертит шкалик, заворожённо наблюдая вращение сморщенных корешков по орбите. — Так я зайду? — А это что? — тыкает в банку с клюквой, которую держу под мышкой. — Это разбадяжил для запивона. — Аааа, ну заходи. В узком пространстве между двумя койками яблоку негде упасть. Пляшут, конечно же, девчонки, потрясая своим модным хаером под «Только этого мало». Лаврик пытается втолковать незнакомой девице, похожей на Друбич, что это песня на стихи великого поэта, а она пялится на него бессмысленным взором. Мужской контингент сидит на хозяйской кровати, по-восточному подобрав под себя ноги, с претензией на величие. — Серёг, ты припозднился, фаза разгона частиц уже закончилась, пошёл серьёзный разговор. — Так я за что, вон, гляньте, — сую им отцовскую настойку, — На вкус и цвет, как коньяк. — Сивуху, блин, припёр, наверно. — Ага, подкрашенную под «дюшес». — Ещё и козьих шариков туда напихал. — Ну дебилы! Это корешки, натурпродукт, они в себя всю дрянь всосали. Ещё хер знает, что в вашу магазинную «Пшеничную» плеснули. — Не, Серёг, давай сам, на бис. — Ага, щас, разогнались. Я ничего не жравши весь вечер. — Так закусывай, балда! Чё, как неродной?! Закуску они расставили на покрывале настолько замызганном, что новые жирные пятна ему не повредят. Придвигаю к кровати свободную табуретку, наполняю до половинки стакан, поднимаю глаза — все смотрят с нескрываемым интересом. — Фуууух, — выдыхаю и выпиваю одним махом. — На, на, закусывай, чёрт! — кто-то неловко суёт под нос кусочек хлеба с хвостиком шпротины. Пока жую, тепло приятно разливается от груди по всему телу. — Живой?! — Живее всех живых, — гордо встряхиваю головой, опять тянусь за своей настойкой. — Э, обалдел, что ли? Всех дождись! Чокаемся «за новый год» разноцветными стаканами — у кого беленькая, у кого креплёное вино с непроизносимым грузинским названием. В последующие минуты этот тост повторяется ещё несколько раз в тех же выражениях, а банка с разведённым вареньем начинает путешествие из рук в руки, как братина на древнем пиру. Так всё чинно, благородно. Неприятности начинаются, когда у кого-то настаёт «момент такой» или приспичивает покурить. Вся посуда взмывает в воздух, покуда этот кто-то почти на карачках лезет на выход. В отместку возвращенца-извращенца уже не пускают назад, а заставляют садиться с краю. Но верх неудобства в том, что уже не поймать нить разговора, а он в твоё отсутствие мог зайти куда совсем не туда. Так случилось и со мной, когда содержимое отцовского шкалика перевалило за экватор, и мысль о закуске стала всё реже приходить на ум. Отворачиваюсь от холостяцкого кружка, поглядываю на соседнюю койку, где расположился перевалочный пункт для танцующих. Там поправляют начёсы и пудрят носики, давятся шампанским и оставляют после себя мандариновую кожуру и фантики. Кавалеров от силы трое, да и те прикованы к своим дамам, остальные девушки вынуждены развлекать сами себя. И это им вполне удаётся, судя по не затихающему хихиканию. Лаврик, заправский диск-жокей, почти не пьёт и ставит музыку, критически осматривая обложки принесённых барышнями пластинок. Изредка у него вырывается: «Опять эти ваши «Ё ма хо, ё ма со»! Надо подать бумагу в ЦК, чтобы с таким в приличные дома не пускали!». При малейшем сомнении девушки повисают на нём и умоляют их уважить. А он нарочно ведь кобенится, цену набивает, блин! Моё собственное чистоплюйство как рукой сняло, пусть поёт, кто угодно, лишь бы пели. Любопытно, кстати, кто придумал эту бадягу про Кобзона и вахтёрш? Расхрабрившись, пытаюсь строить глазки девицам. Взгляд мой, по задумке, должен выражать примерно следующее: «Нет, неинтересно девки пляшут. В прошлом году было гораздо лучше. И если я сейчас один, то не значит, что побегу за вами хоть на край света. И не просите. И не надейтесь». Для убедительности даже смачно зеваю. Однако, мою романтически-скучающую позу никто не оценил. Напротив, они затевают любимую игру, шептаться и заливаться беспричинным смехом, но так, что ты уверен на все сто процентов, что смеются именно над тобой. И, чтобы добить, при первых же новых звуках, обнявшись, уносятся в пляс, "в край магнолий, где плещет море". Вот же старьё откопали, а?! Может быть, не так уж они в нас и нуждаются. Захотят, возьмут подружку в охапку, и пляши себе в своё удовольствие. И никто слова не скажет. Это нам без них плохо. Не пойдёт же парень танцевать в обнимку с приятелем! Где справедливость?! От размышлений о преимуществах женской жизни отвлекает заранее заведённый будильник, возвещающий, что до нового года осталось всего пять минут. Все кидаются беспорядочно наполнять стаканы, игла царапает пластинку, кто-то обиженно эйкает, но её голос тонет в общем водовороте. — Речь, кто речь толкнёт? — Да какие речи?! Политбюро тут собралось, чё ли?! — Ну как без тоста-то?! — Всё проебём сейчас, давайте быстрее! — Лаврик, ты самый трезвый и ты хозяин! — Ладно, уговорили! — он даже залезает на табуретку, как на трибуну, — Товарищи! Я не Михал Сергеич и даже близко не стоял, но имею что-то вам сказать. — Короче, Склифосовский! — Да дайте человеку сказать! — Да, заткнитесь, пожалуйста, — вежливо просит оратор. Все ржут. — Спасибо! Мальчики и девочки, нам с вами выпало жить в удивительное время, когда вроде бы всё можно, но не до конца. У наших родаков и дедов и того не было, тут они правы. Поэтому возьмём от жизни всё. За нас, за то, что сидим здесь, пусть в тесноте, друг на друге, с вашей бабской музыкой, но в четырёх стенах и с потолком. За вас! — Да ты у нас философ, Лаврик. А по виду и не скажешь. — Это вы меня плохо знаете. Дружное ура сливается со звоном стаканов. Я в последний момент понимаю, что не припас ничего для закуски. С ошалелым видом ищу спасения, еле-еле удерживая губами обжигающий глоток. Парни уже хлопнули содержимое своих стаканом чистоганом, ничуть не смущаясь. — Рукавом занюхай! — советует голос сбоку. Общая здравница действует на публику расслабляюще, все лезут обниматься, невзирая на пол и факт знакомства. Мне же невыносимо душно от хватающих рук и чужих тяжёлых дыханий. Хочется наконец-то вернуться на аэродром. Успешно продираюсь сквозь клубок всеобщей любви, сажусь на первую попавшуюся табуретку. Поперёк кровати уже кто-то лежит, к счастью, не придавив собой остатки закусок. Пальцами вылавливаю кильку из банки и принимаюсь долго и упорно жевать. Между тем, Лаврик возвращается к своим обязанностям и ставит что-то тягучее, под стать размягчённому состоянию гостей. Медленно кружатся стихийно образованные пары. Одинокие парни плюхаются назад на кровать или вращаются вокруг своей оси, взмахами рук подражая недобитым лебедям. Я тоже втягиваюсь, качаясь из стороны в сторону, закрыв глаза. Под что-то очень знакомое… Точно, это он! «Клён», но не «раскудрявый и резной», а который «шумит над речной волной». Тот самый, под который мы со Светой танцевали на прощальном вечере, на следующий день после того, как… Вижу её перед собой, в голубеньком платьице. Она плывёт ко мне через зал совхозного клуба и приглашает на белый танец первого мужчину в её жизни. А не мальчик, но муж от стыда готов сквозь землю провалиться, потому что ему кажется, что все смотрят и всё понимают. Хотя все всё поняли про нас, наверно, ещё на второй день знакомства, когда мы стали практически неразлучны... «Не вернётся вновь, не вернётся вновь, не вернётся вновь это лето к нам!» — истово орут мои соседи. Гришин! Он же был там! Куда он смотрел, почему сразу не поднял меня на смех, когда всё находилось в зачаточном состоянии?! Над ним тогда нависла тень Ксеньки, пропавшей без объяснения причин, что б её. Куда уж ему было следить ещё и за моей личной жизнью? Или ему просто было всё равно, как, впрочем, и всегда? Открываю глаза и вижу перед собой парочку, не принимающую участия в общем веселье. Он с голубиной нежностью поит её из стакана, судя по всему, пепси-колой, потому что уж больно мило она фыркает от шибающих в носик газов. Тут же, не дав опомниться, сует ей в рот конфетку, причём она, глядя ему в глаза, деликатно прикусывает кончики его пальцев. Нет, это уже слишком. Хватит с меня картин чужого счастья. Когда музыка затихает, пользуюсь суматохой, собираю посуду и по-английски удаляюсь. Или пытаюсь. — Серёг, куда собрался? — на пути попадается Лаврик, оторвавший от себя разомлевшего двойника Друбич, — И посуду уже с собой прихватил, хозяйственный ты наш! Оставайся, я всё самое вкусное напоследок оставил. — Не, пойду. — Только не говори, что на Кобзона обиделся! — Да нет, устал просто. — Устал он. Сидеть на жопе ровно устал? Ладно, как знаешь. С новым годом! И утречка без похмелья. — И тебе того же. Календарь за уходящий 88 год был сорван со стены. Одни кнопки в стене остались. Завтра, вернее, сегодня непременно дойду до киоска «Союзпечати», куплю новый. Херня, конечно, все эти россказни про новую жизнь, с чистого листа. Но лучше бы так оно и было. Чтобы родаки навсегда увезли Гришина в Ленинград, а ещё лучше в тундру, к седым снегам, без права переписки. И чтобы Светин номер стёрся из памяти.